Сущность человека



жүктеу 8.15 Mb.
бет9/36
Дата28.04.2016
өлшемі8.15 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   36
: book -> philosophy
philosophy -> Петр Алексеевич Кропоткин Взаимопомощь как фактор эволюции
philosophy -> Нет, речь идет о тех новых смыслах, которые старые понятия обретают здесь и сейчас. В книге даны все современные понятия, отражены все значимые для судьбы мира и России личности и события
philosophy -> Пьер Абеляр Диалог между философом, иудеем и христианином Предисловие к публикации
philosophy -> Е. В. Золотухина-Аболина Повседневность: философские загадки Москва 2005
philosophy -> Славой Жижек Хрупкий абсолют, или Почему стоит бороться за христианское наследие
philosophy -> Е. С. Решетняк Давидович В. Е. Д34 в зеркале философии. Ростов-на-Дону: изд-во "Феникс", 1997. 448 с. Эта книга
philosophy -> Эллинистически-римская эстетика I-II веков
philosophy -> Книга небес и ада ocr busya «Хорхе Луис Борхес, Адольфо Биой Касарес «Книга небес и ада»
philosophy -> Роберт л. Хаилбронер

*

Ленин . Во-вторых, наследники финансовых империй зачастую устраняются не только от текущего управления делами фирм, но и от того верховного управления, которое обычно называют распоряжением фирмой: они фактически перестают принимать решения по поводу назначения руководителей высшего (не говоря уже о среднем и низшем) ранга, по поводу общей деловой стратегии их фирм, а иногда даже по поводу ее продажи, дарения или завещания в наследство. Иногда такое устранение является полностью добровольным, но зачастую наследников просто оттесняют от управления фирмами, не оставляя им другого выхода, высшие менеджеры, нанятые еще предыдущими главами фирм. Разумеется, это происходит далеко не со всеми наследниками монополий *, но все-таки со многими из них. Случается так, что в результате всего этого пакеты акций перераспределяются в пользу менеджеров и их наследников, а бывшие наследники утрачивают не только реальную возможность распоряжаться фирмой, но и формальное, признаваемое законом право собственности на нее; однако сплошь и рядом «наследные принцы» становятся и остаются формально полноправными главами фирмы, закон признает за ними право собственности, они сполна получают огромные суммы дивидендов по своим акциям, но реальной общественной возможностью управлять «своими» фирмами не облада-ют * - иными словами, реально не причастны (или почти не причастны, в малой мере причастны) к собственности на эти фирмы *.

Объяснение этого процесса таково: перед нами - не что иное, как ротация кадров верховных капиталистических собственников. Система отношений собственно-

«Империализм есть громадное скопление в немногих странах денежного капитала, достигающего, как мы видели, 100-150 миллиардов франков ценных бумаг. Отсюда - необычайный рост класса или, вернее, слоя рантье, т. е. лиц, живущих «стрижкой купонов», - лиц, совершенно отделенных от участия в каком бы то ни было предприятии, - лиц, профессией которых является праздность» [347, с. 397].

* «...в 266 из 500 крупнейших корпораций США капиталисты-предприниматели и члены их семейных кланов занимают 339 главных административных постов. Представители наиболее богатых семей США занимают в 250 крупнейших банках страны 864 директорских поста» [318, с. 177].

* То, что важнейшие документы, фиксирующие принятые реальными собственниками решения, не обретают юридическую силу без подписи этих формальных «собственников», ничуть не меняет дела. Если «наследный принц» самоустранился или был более-менее мягко отстранен от ведения дел фирмы, то по прошествии некоторого, достаточно длительного промежутка времени он оказывается практически необратимо исключенным из системы деловых связей между верховными собственниками разных фирм, а также из системы контактов между руководителями разного ранга в «его собственной» фирме. Тогда он оказывается вынужденным силою обстоятельств - независимо от его желания, способностей и воли - механически подписывать те документы, которые фиксируют управленческие решения, в принятии коих он не участвует, - решения реальных верховных собственников «его» фирмы, формально являющихся лишь наемными управляющими.

* Спрашивается: почему реальные верховные собственники фирм продолжают отстегивать «наследным принцам» огромные суммы ни за что! Ответ: они, пожалуй, и не прочь бы избавиться от дармоедов, но зачастую это невозможно без такого изменения законов, которое нанесло бы удар по их собственной власти над фирмами - по всей системе реальных отношений капиталистической собственности, взятой в целом. Так что тем, кто реально управляет движением капиталов, приходится отстегивать часть прибыли трутням, ошибочно называемым капиталистами, ради сохранения священного права капиталистической собственности.

112


сти то на одни, то на другие капиталистические фирмы меняется не только по своему типу (в связи со слиянием фирм в ней увеличивается содержание отношений авторитарной собственности), но и по ролям включенных в нее субъектов: в частности, старых верховных собственников вытесняют новые люди, ранее занимавшие более низкое место в иерархии управления этими фирмами. При этом соответствующие изменения права собственности отстают от изменения реальных отношений собственности: юридическим правом верховной собственности на капиталистические фирмы продолжают обладать люди, уже не являющиеся реальными верховными собственниками этих фирм; бывшие же главы мелких фирм, поглощенных крупными, обратившие свой капитал в акции, продолжают считаться в глазах закона причастными к собственности на фирмы, выпустившие эти акции. Отношения управления производством, распределением, обменом и потреблением изменяются тут же вслед за изменениями отношений собственности: так, наследники бывших верховных собственников, сами уже не являющиеся таковыми, но еще обладающие формальным правом верховной собственности, уже не распределяют себе свою долю прибыли - они получают ее из рук реальных верховных собственников фирм. То же относится и к бывшим владельцам исчезнувших мелких фирм, обратившим свой капитал в акции. Однако соответствующие изменения количественных соотношений между разными долями прибыли заметно отстают от изменений в отношениях распределения - и вот мы видим, что люди, кажущиеся верховными собственниками фирм лишь в кривом зеркале закона, получают на свое личное потребление не меньшую долю прибыли, чем в том случае, если бы они и на самом деле были верховными собственниками; а бывшие главы исчезнувших мелких фирм получают по своим акциям не меньшие суммы дивидендов, чем раньше присваивали в качестве верховных собственников своих фирм. Поэтому создается ложное впечатление, что эти рантье продолжают в полной мере относиться к классу капиталистов. На самом же деле они перестают быть капиталистами, превращаясь в деклассированные элементы: по своему социальному положению они сближаются с нищими, обитателями домов для престарелых и живущими в психбольницах идиотами, хотя и получают несравненно большую долю общественного богатства; это - люмпены высшего света.

С этой точки зрения становится понятной реальная подоплека той глупейшей иллюзии буржуазных юристов (как мы видели, разделяемой и марксистами - от «простых» до классиков), согласно которой тому или иному общественному строю может быть свойственно отделение собственности на что-либо от распоряжения этим самым «чем-либо» (иными словами, возможность управления и само управление могут устойчиво существовать друг без друга. Вообразим себе чудную картину -управление без возможности управления!)—в частности, капитализму якобы может быть свойственно отделение собственности на капитал от распоряжения им (в том числе и от «приложения капитала к производству»). Становится понятным также, как относиться к измышлениям буржуазных экономистов, утверждающих, что «в условиях монополистического капитализма... класс капиталистов самоустранился и к руководству пришли управляющие» [318, с. 176]: на самом деле многие управляющие просто выбились в капиталисты, вытеснив из рядов этого класса некоторых наследников старых капиталистов.

(Следует заметить, что паразитизм рантье гораздо более характерен для высокоразвитых, чем для средне- и слаборазвитых капстран. Зато в этих последних паразитизм реальных капиталистов проявляется гораздо более ярко, резко, грубо, чем в высокоразвитых капиталистических странах.)

113


6) Не только при капитализме рабочая сила участвует в производстве прибавочной стоимости в качестве товара. При античном способе производства капиталистическое применение труда рабов также было весьма широко распространено - особенно в фазе упадка античного строя. Однако только на той стадии развития производительных сил, когда верховным собственникам производительных сил стало выгодно покупать рабочую силу без ее носителей (разумеется, у них самих), в системе производственных отношений стало возможным не просто преобладание таких отношений, которые охватываются формулой «деньги - товар - деньги», но такое преобладание, которое способствует дальнейшему прогрессу производительных сил. Короче говоря, только тогда, когда развитие производительных сил вплотную подошло к возникновению промышленности (зачатки которой, правда, возникали то тут, то там на протяжении всей истории классового общества, но до эпохи Возрождения всегда оставались только зачатками), стало возможным (более того, неизбежным) рождение капиталистического способа производства и основанной на нем общественно- экономической формации.

Тем не менее, мы часто встречаем рабство при капитализме - особенно на заре последнего и главным образом на периферии капиталистического мира [см: 64, с. 96-97]; по большей части рабский труд при капитализме применялся в сельском хозяйстве, развитом относительно невысоко. По мере прогресса производительных сил, параллельно которому нарастало вмешательство средних и низших классов капиталистического общества в политическую борьбу, рабский труд становился все менее выгодным для хозяев рабочей силы, а число противников рабства возрастало как за счет капиталистов, конкурировавших с капиталистами-рабовладельцами, так и за счет политически активных капиталистических администраторов, мелких буржуа и пролетариев. В результате всего этого рабство к концу XIX века перестало быть массовым явлением практически во всех странах мира. Следует подчеркнуть, что преобладание отношений между рабовладельцами и рабами в системе производственных отношений той или иной части капиталистического мира ни в коей мере не может свидетельствовать о наличии там какого-то особого экономического уклада: при капитализме, как и при азиатском и феодальном способах производства, отношение между рабовладельцем и рабом - это не особый тип производственных отношений, отличный от присущего данному способу производства типа, но лишь максимально авторитарная разновидность последнего.

7) Как известно, ни в одной стране мира - при всем разнообразии экономических и политических условий и их развития в разных капиталистических странах -процесс концентрации капитала сам по себе, помимо войн и социальных потрясений, не приводил к слиянию всех капиталистических фирм данной страны в единый бюрократический аппарат. Бывало так, что в единую монополию сливались все фирмы в отдельных отраслях экономики той или иной капиталистической страны; однако тенденция к образованию таких монополий была неустойчивой и легко пресекалась буржуазным государством, которое шло на это хотя и под давлением широких пролетарских и мелкобуржуазных масс, но без очень уж сильного сопротивления этому давлению. Принятие антитрестовских законов явно не противоречило коренным интересам монополистической буржуазии. Так, «из восьми полных отраслевых монополий, существовавших в США в начале века, к настоящему времени не осталось ни одной» [735, с. 107] - и ничего, капиталисты этих отраслей не плачут.

Почему так? Шемятенков, опираясь на статистические материалы по экономике США, предлагает объяснение, которое выглядит вполне удовлетворительным:

114

«По мере появления гигантских предприятий процесс концентрации усиливается, так как они располагают гораздо большими возможностями для подчинения и поглощения мелких и мельчайших конкурентов. Но когда в отрасли остаются лишь крупные фирмы, дальнейшее поглощение одних предприятий другими становится затруднительным или невозможным. Почему же эти предприятия не сливаются добровольно и не образуют одну монополию, способную установить в отрасли монопольную цену?



Ответ на этот вопрос состоит в том, что слияние крупных фирм не является необходимым для реализации преимуществ отраслевой монополии. Совокупность немногих крупных предприятий отрасли образует групповую монополию, которая устанавливает цену, близкую к монопольной, и обеспечивает своим участникам монопольные прибыли, оставляя за ними все выгоды самостоятельного ведения дел. В этом и состоит важнейшая причина устойчивости современных монополистических структур, включающих несколько крупных фирм, а также включающих большее или меньшее количество более мелких предприятий.

...По мере уменьшения числа конкурентов в отрасли и их относительного укрупнения перспектива победы в "войне цен" и реализации дополнительной прибыли за счет вытеснения конкурентов становится все более нереальной. Полученные преимущества не покрывают относительных убытков длительных периодов демпинговых цен. На определенном этапе появляется принципиально новая форма извлечения дополнительной прибыли - установление монопольной отраслевой цены совместно с конкурентами. Таким образом, внутренняя цель процесса концентрации и централизации капитала (установление полной монополии) в процессе развития оказывается все менее осуществимой. Однако преимущества монополии (монопольная цена и монопольная прибыль) реализуются и без единоличной монополии, в условиях сосуществования нескольких крупных капиталистических предприятий, образующих групповую монополию" [735, с. 108, 112].

Как свидетельствует всемирная история XX века, всегда, когда происходил переход от монополистического капитализма к управлению экономикой со стороны лишь одного бюрократического аппарата, этот переход осуществлялся путем огосударствления экономики. На примере гитлеровской Германии мы видели, что бывают такие случаи, когда буржуазное государство вплотную подводит экономику своей страны к той исчезающе тонкой черте, за которой уже начинается полное огосударствление экономики. Однако государство, принадлежащее буржуазии (при империализме это означает - в первую очередь монополистической буржуазии), может переступить эту черту лишь в каких-то совершенно исключительных случаях, когда буржуазия какого-либо региона оказалась бы вынужденной временно отдать своему государству больше власти над своими фирмами, чем оставить себе, - отдать, несмотря на неизбежно высокий риск потерять эту власть навсегда, навсегда перестать быть верховными собственниками своих фирм. Понятно, что такого рода исключительные случаи очень маловероятны *. Мы видим, что во всех случаях, когда обще-

Добавим: почему верховные собственники такого рода фирм, в совокупности составляющие верхушку класса монополистической буржуазии, весьма легко смиряются с антитрестовскими законами

- законами государств, принадлежащих им? - В. Б.

* &

Журналист левого толка Владимир Сиротин, являющийся в то же время экономистом-неформалом (в основном он занимается разработкой теории государственно-монополистического капитализма; сторонник теории «государственного капитализма в СССР»), сообщил автору этих строк, что в фашистской «республике Сало», существовавшей в 1943-1945 гг. в северной части Италии, государство было единственным собственником производительных сил. Автор этих строк должен сознаться в том, что не владеет достаточной информацией, чтобы составить собственное сужде-

115


ство той или иной страны переходило от монополистического капитализма к неоазиатскому способу производства, при котором государство становится единственным бюрократическим аппаратом, владеющим производительными силами, управляющим экономикой и эксплуатирующим рядовых трудящихся, - во всех таких случаях аппарат буржуазного государства в большой мере разрушался, и на смену разрушенным структурам госаппарата возникали новые, воздвигнутые «на чистом месте». Разрушение буржуазного государства и создание нового осуществляли эксплуатируемые классы тех стран, где происходил переход к неоазиатскому строю, - иногда при помощи войск тех стран, где этот строй уже существовал, но по большей части без таковой.

2. Неоазиатский способ производства.

Некоторые сторонники теории «государственного капитализма в СССР» полагают, что государства, подобные СССР, нельзя считать едиными хозяевами производительных сил. Только что упомянутый нами в одном из примечаний В. Сиротин, отстаивавший в дискуссиях с автором этих строк именно такую позицию, ссылался на нижеследующие факты:

19 апреля 1936 года в СССР были учреждены «директорские фонды», в которые отчислялось около 4% плановых доходов предприятия и не менее 50% всех остальных доходов. Директора предприятий полновластно распоряжались денежными средствами из этих фондов;

с февраля 1941 года часть производственных заказов предприятиям стала поступать не от правительства, но формироваться в результате прямых договоров между главками и даже непосредственно между предприятиями. 21 апреля 1949 года была введена практика ежегодных генеральных соглашений между главками и другими центральными ведомствами, причем сохранилась практика и прямых договоров между предприятиями - правда, теперь уже только с разрешения соответствующих министерств;

в ходе экономической реформы, начавшейся в 1965 году, была изменена система налогообложения. До 1966 года в госбюджет шли отчисления от прибыли в размере свободного остатка сверх потребностей предприятия, но не менее 10% от всей прибыли, В ходе реформы были введены три вида платежей в бюджет: плата за производственные фонды, рентный платеж, взносы из свободного остатка прибыли. В течение 60-70-х годов часть прибыли предприятий, отчисляемая в госбюджет, уменьшилась (1965г. - 73%, 1970 -62%, 1977 - 56%), а часть прибыли, остающаяся в распоряжении предприятия (= директора), возрастала (соответственно27, 38 и 44%).

ние по этому вопросу; во всяком случае, в научной литературе встречаются мнения, не совпадающие с точкой зрения Сиротина:

«Мы имеем в виду вопрос о так называемой «социализации» в «республике Сало», которая называла себя даже «социальной республикой». Большинство исследователей, обращавшихся к этому вопросу, делают акцент главным образом на демагогическом характере всех лозунгов о «социализации» экономики, которые на практике действительно были осуществлены лишь в очень ограниченных масштабах» [368, с. 274].

Если Сиротин все-таки прав, то в данном случае имел место неоазиатский экономический уклад, возникший и не долго просуществовавший в рамках капиталистического способа производства. О переходе к неоазиатскому способу производства здесь говорить не приходится, поскольку «республика Сало» - возникшая внутри социального организма, существовавшего до ее появления на свет и продолжавшего существовать одновременно с нею (она была его частью) и после ее гибели - ничуть не способствовала прогрессу производительных сил своего социального организма (и не оказала никакого заметного влияния на развитие производительных сил во всем мире).

116

С 1965 по 1977 гг. часть прибыли, переведенная в фонды экономического стимулирования предприятий и другие фонды, находившиеся в распоряжении директоров, возросла с 9% до 18%. Существовала статья распределения оставляемой предприятию прибыли «на другие цели» (т. е. фактически по усмотрению директора): в середине 60-х гг. по ней распределялось 14% прибыли предприятий, в 1970 г. - 10%, в 1977 г. - 17%;



в некоторых отраслях обрабатывающей промышленности директора предприятий (и, разумеется, чиновники более высокого уровня) имели возможность самостоятельно устанавливать цену на ряд изделий - в частности, разовые и временные оптовые цены на изделия, производство которых было только что освоено и цена которых еще не была утверждена Госкомценом.

Независимо от степени точности, с которой Сиротин привел вышеизложенные факты и цифры, мы можем утверждать: они еще не доказывают его точку зрения. Из них следует лишь только то, что в системе производственных отношений СССР и подобных ему стран доля отношений частной собственности на производительные силы и индивидуального управления экономической деятельностью была довольно высока (хотя преобладали, безусловно, отношения авторитарных собственности и управления), и начальники среднего и средневысшего уровня были в заметной степени автономны в принятии управленческих решений по отношению к своим начальникам. Тем не менее, директора предприятий были властны над последними в меньшей мере, чем министры, а министры - в меньшей мере, чем Генсек ЦК правящей партии. Во-первых, высшее руководство неоазиатского государства и партии, являющейся стержнем последнего, может отстранить директора или министра от власти над данным предприятием или министерством лишь потому, что сочтет целесообразным использовать его организаторские таланты на другом участке деятельности. А во-вторых, хотя любой начальник в неоазиатском государстве передает своим детям по наследству связи, дающие им возможность в свою очередь стать начальниками, но в подавляющем большинстве случаев он не может передать детям по наследству власть именно над тем предприятием, министерством и пр., которым сам командует: такой общественной возможности у него обычно нет. Но иногда все-таки есть - и по преимуществу на высших уровнях государственного управления: так, не очень давно власть над всей экономикой Северной Кореи была передана от отца к сыну, в результате чего фактически состоялось основание династии Кимов. Итак, включенный в состав неоазиатского государства аппарат управления экономикой в большей степени внутренне един, чем внутренне разделен, и таким образом неоазиатское государство является единым хозяином производительных сил, эксплуатирующим рядовых трудящихся.



* * *

Вкратце, в существеннейших чертах, охарактеризуем неоазиатский способ производства, возникший в первой половине 1930-х гг. в СССР, а после второй мировой войны - и в некоторых других странах.

1) При неоазиатском способе производства место капиталистических монополий и кормящихся при них фирм помельче занял новый эксплуататор, единственная на всю страну монополия, владеющая рабочими силами жителей этой страны , - государство.

Единству госаппарата СССР как субъекта собственности ничуть не противоречит тот факт, что степень концентрации производства в СССР была невысокой: очень крупных предприятий здесь было



117

меньше, чем в США и ряде других капиталистических стран. Существует (в рукописи) очень хорошее исследование Аннет Браун, Бари Икеса и Рэнди Ритермана "Миф о монополии: новый взгляд на структуру промышленности в России", выполненное при поддержке вашингтонского банка "Уорлд Бэнк", - исследование, в котором собран богатый фактический материал; по этому материалу видно, что как СССР, так и современная Россия - это страна главным образом средних, не очень маленьких и не очень больших, предприятий, причем такая ситуация, когда данный вид продукции производится лишь одним-двумя-тремя предприятиями на всю страну, встречается не так уж часто [см. 789]. На такого рода фактический материал любят ссылаться те, кто считает, что в СССР был капитализм, -однако эти факты не имеют никакого отношения к существу вопроса: речь ведь идет не о том, сколько рабочих и машин было собрано вместе на каждом предприятии, но о том, одна или несколько авторитарных организаций владели в СССР этими предприятиями - неважно, крупными ли, средними или мелкими. Если несколько - значит, работники выбирали, к какому именно хозяину им наняться; раз они делали выбор - значит, их рабочая сила изначально принадлежала лично им, и лишь в результате сделанного ими выбора они отчуждали ее от себя, продавали тому или иному из нескольких хозяев; и если бы в СССР все так и было, то это означало бы, что рабочая сила была там товаром, производящим прибавочную стоимость, из чего, в свою очередь, следовало бы, что в Советском Союзе был капитализм. Ну, а если одна - то это означало бы, что на какое бы предприятие ни устроился работник, он все равно оставался у того же самого хозяина (следует помнить, что с 30-х по 80-е гг. каждый трудоспособный гражданин СССР был обязан где-нибудь работать, а устроиться на работу за границей он мог либо в результате эмиграции, либо если бы его направило на эту работу - то есть распорядилось бы его рабочей силой, как своей собственной - само государство, госаппарат СССР); раз работник не мог сделать выбор между несколькими хозяевами и был обречен служить лишь одному определенному - значит, рабочая сила нашего работника изначально принадлежала этому самому хозяину, а ее носитель был изначально отчужден от нее; а это, в свою очередь, значило бы, что в СССР рабочая сила не была товаром, не производила прибавочную стоимость, а потому в Советском Союзе с 30-х по 80-е гг. не было капитализма. Размер предприятий, степень концентрации производства в данном случае не имеют никакого значения. Даже если бы все вообще предприятия в СССР были не крупнее небольшого колхоза, то достаточно единый госаппарат, владеющий ими, все равно был бы единственной в стране гигантской монополией, причем монополией некапиталистической.

Не имеет никакого отношения к рассматриваемому нами вопросу и тот факт, что в СССР работник мог выбирать, куда ему устроиться на работу. Как мы уже видели, еще Тони Клифф прекрасно понимал, что если всеми предприятиями владеет единый хозяин, то выбор и перемена работниками мест работы ничуть не опровергают того факта, что работники не являются наемными, а их труд -товаром. Однако этого совершенно не понимал известный экономист Алек Ноув, пытавшийся доказать наличие рынка рабочей силы в СССР, исходя из наличия выбора и перемены работниками мест работы, а также из того, что государство регулировало движение рабочей силы не столько административными мерами, сколько повышением и снижением зарплат в зависимости от колебаний спроса на рабочую силу в тех или иных отраслях и регионах [858, р. 253-260; 857, р. 201-205]. Не понимают этого и многие из тех, кто считает, что в СССР был капитализм.

Как это будет видно из дальнейшего изложения, широкая распространенность товарно-денежных отношений в СССР тоже не является доказательством в пользу существования там капитализма... Доказать существование капитализма в СССР можно только одним способом: привести неопровержимые факты, согласно которым с 30-х по 80-е гг. более половины постоянных жителей Советского Союза хотя бы раз в жизни встречались с независимой от государства авторитарной организацией, в принципе способной купить рабочую силу у того или иного человека и действительно регулярно покупающей чью-то рабочую силу. Разумеется, таких работодателей надо искать в сфере тогдашней теневой экономики - так, как это и попытались сделать Леонард Шапиро и Джозеф Годсон:

"В 1971 г. не менее, чем 200 нелегальных дочерних предприятий действовали в Одесской области" [863, р. 65].

Вот если окажется, что нечто подобное имело место хотя бы в десятке областей, хотя бы в четы-рех-пяти союзных республиках на протяжении всего отрезка истории от Сталина до Брежнева включительно, - тогда можно будет считать доказанным, что в СССР рабочая сила таки была товаром и, следовательно, имел место капитализм. А пока нам не предъявили таких данных, мы предпочитаем придерживаться нашей концепции неоазиатского способа производства в СССР.

То, что в СССР рабочая сила не была товаром, правильно констатирует Хиллел Тиктин [869, р. 101-102].

118


Главными действующими лицами при неоазиатском способе производства являются две фигуры: неоазиатский бюрократ и государственный рабочий (в класс государственных рабочих входили промышленные рабочие, колхозные и совхозные крестьяне, а также рядовые работники, занятые в производстве, продуктом которого не являются средства производства и вещественные предметы потребления) . Государственные рабочие не были рабами - государство не могло, к примеру, продать их другому хозяину. Гораздо больше они напоминали древнеегипетских или инкских крестьян, а способ производства, господствовавший в СССР и некоторых других странах, - азиатский способ производства. Однако основой азиатского способа производства было сравнительно отсталое сельское хозяйство, а того способа производства, о котором мы ведём речь, - крупная промышленность. Чтобы у него было имя, которое отличало бы его от всех остальных способов производства и вместе с тем подчёркивало бы его сходство с азиатским (между прочим, это сходство - хороший пример того, как действует диалектический закон отрицания отрицания), мы и называем его неоазиатским способом производства.

Средние и мелкие бюрократы из государственного аппарата управления экономикой представляли собой переходный между неоазиатской бюрократией и государственными рабочими класс, к которому снизу, в качестве его непосредственно соприкасающейся с классом государственных рабочих и даже переходящей в него части, примыкает мелкая бюрократия. Весь этот класс, по аналогии с классом капиталистических администраторов, мы назовем классом неоазиатских администраторов. Что же касается лиц, обслуживающих госаппарат, но не являющихся начальниками - всякого рода консультантов, архивных работников, секретарш-машинисток и т. д. и т. п. - то они представляют собой одну из тех подгрупп внутри класса государственных рабочих, которые вплотную примыкают к классам неоазиатских администраторов и мелкой буржуазии *. В частности, эту подгруппу отдаляет от большинства государственных рабочих некоторое отличие по занимаемому ими месту в исторически определенной системе общественного производства (проще говоря, в системе производительных сил).

По поводу утверждения: «Государственные рабочие не были рабами - государство не могло, к примеру, продать их другому хозяину», - один экономист, знакомый автору этих строк, задал вопрос: «А вьетнамские рабочие в соц. странах Европы? А специалисты из соц. стран в других соц. странах и «развивающихся» странах?»

Ответ на этот вопрос таков: в данном случае неоазиатские государства продают заказчикам не рабочую силу своих государственных рабочих, а их услуги.

Напоследок отметим забавную попытку Тони Клиффа доказать, что, несмотря на отсутствие рынка рабочей силы в СССР, там все-таки был "государственный капитализм". Он использует систему аргументов, сводящихся к следующему: СССР участвует в торговле на мировом рынке - значит, его экономика интегрирована в мировой рынок, подвластна мировой капиталистической конкуренции и регулируется законом стоимости, а следовательно, является капиталистической [280, с. 171-175]. По этой логике выходит, что в Древнем Египте, торговавшем на средиземноморском рынке хлебом, тоже был государственный капитализм.

Следует всегда помнить, что название класса "государственные рабочие" не означает, что членами этого класса являются только рабочие - т.е. люди, занятые преимущественно физическим трудом. Так, НТР в свое время создала внутри этого класса (в капиталистических странах - внутри пролетариата) тонкий слой, представители которого уже отчасти перестали быть рабочими, выйдя за рамки старого разделения труда, но еще не вышли за рамки старого социального разделения - и оставались "государственными рабочими".

* Неоазиатское государство не покупает у своих граждан рабочую силу, но покупает у них услуги: так, бюрократы, составляющие собою аппарат насилия, аппарат политического управления внутри неоазиатского госаппарата ("государство в узком смысле слова"), принадлежат к классу мелкой буржуазии.

119


Правда то, что некоторые государственные рабочие являются временными рабами: это заключенные. Однако они далеко не стопроцентные рабы - государство не может продать их другому хозяину. Они принадлежат к классу государственных рабочих: отношения между неоазиатским государством и зеками - это не особый тип производственных отношений, отличный от присущего данному способу производства типа, но лишь максимально авторитарная разновидность последнего.

Те страны, в которых возник неоазиатский способ производства, занимали в мировой системе империализма более или менее угнетённое положение и были поставлены этой системой в экстремальную ситуацию. Мировые войны и беспощадная эксплуатация со стороны как буржуазии высокоразвитых метрополий, так и своих местных эксплуататоров-соотечественников (которые по тем или иным причинам не были способны вывести свой народ из этой ситуации) грозили им вымиранием населения. С другой стороны, пролетариат и мелкобуржуазные (а зачастую и эксплуатируемые докапиталистическими способами) крестьянские массы этих стран были, благодаря разнообразным стечениям обстоятельств, в силах экспроприировать старых эксплуататоров, отнять у них политическую власть и создать новый государственный аппарат (тут же превращавшийся в нового эксплуататора). Этот госаппарат был как раз тем, что могло мобилизовать все силы управляемых им народов на индустриализацию, на борьбу с враждебными капиталистическими государствами, на движение по пути прогресса. Этот путь пролегал по костям миллионов людей, но всё же был путём прогресса - усложнения общества, роста находящихся в его распоряжении материальных и интеллектуальных сил. Созидание в одном сочеталось с разрушением другого, но всё-таки в общем итоге созидание перевешивало разрушение. Такой прогресс характерен для классовых, антагонистических, эксплуататорских обществ; но ведь общество в СССР и подобных ему стран таким и было. Ту работу, которую в большинстве стран (прежде всего высокоразвитых) проделал капитализм, в некоторых странах сделал неоазиатский способ производства и выросшая из него общественно-экономическая формация. Именно неоазиатский строй дал жителям бывшего СССР городские дома и электричество на селе, радио и телевидение, детские сады и пенициллин, всеобщее бесплатное обучение и лечение. Да, все это было оплачено морями крови, но в классовых обществах просто не бывает иначе.

Неоазиатские государства сыграли прогрессивную роль в развитии общества не только в своих странах, но и во всём мире. Дело в том, что эти государства приняли участие в борьбе капиталистических монополий и принадлежащих им буржуазных государств за передел мира. В этой борьбе они использовали рабочее и национально-освободительное движение как в развитых капстранах, так и в колониях и полуколониях. Контакты с этим движением и имидж защитников угнетённых они получили по наследству от государства диктатуры пролетариата, возникшего в бывшей Российской империи и вскоре испустившего последний вздох (историческая веха, обо-

Новый, да не совсем. Ленин писал по этому поводу: «Мы аппарат, в сущности, взяли старый от царя и от буржуазии» [352, с. 347]. Пролетарский аппарат, созданный в результате Октябрьской революции, был новым прежде всего постольку, поскольку у него была качественно - по отношению к дооктябрьскому госаппарату -новая, созданная революционными массами во главе с большевистской партией структура. Но в то же время он в немалой степени оставался тем же старым, дооктябрьским аппаратом, поскольку огромный процент составляющих его до пролетарской революции кадров - Ленин говорил про «сотни тысяч буржуазных бюрократов» [351, с. 49] - сохранился и протянул ниточку преемственности от буржуазного через пролетарский к неоазиатскому госаппарату. Хотя Октябрьская революция больше, чем все другие произошедшие до сегодняшнего дня революции, разрушила старый госаппарат, но и она не сделала этого вполне.

120

значающая кончину диктатуры пролетариата - введение НЭПа). Поддержка рабочего и национально-освободительного движения в капстранах со стороны неоазиатских государств носила чем дальше, тем более ограниченный характер: с одной стороны, правители СССР и подобных ему государств науськивали пролетариев и угнетённые народы на буржуазию (прежде всего буржуазию метрополий), с другой же стороны -всё чаще и чаще удерживали пролетариат от «опрометчивых» попыток взять власть (не дай бог, выйдет из-под контроля!). Однако это всё-таки была поддержка, и она принесла населению капстран немало пользы.



Вот как описывает ситуацию в капиталистической экономике программа IV Интернационала, написанная Троцким:

«Производительные силы человечества перестали расти. Новые изобретения и усовершенствования не ведут уже к повышению материального богатства. Конъюнктурные кризисы, в условиях социального кризиса всей капиталистической системы, обрушивают на массы всё более тяжкие лишения и страдания. Рост безработицы углубляет, в свою очередь, финансовый кризис государства и подкапывает расшатанные денежные системы. Демократические правительства, как и фашистские, шествуют от одного банкротства к другому» [8].

Так все и было. Еще Ленин писал в работе «Империализм, как высшая стадия капитализма»:

«...самая глубокая экономическая основа империализма есть монополия. Это -монополия капиталистическая, т. е. выросшая из капитализма и находящаяся в общей обстановке капитализма, товарного производства, конкуренции, в постоянном и безысходном противоречии с этой общей обстановкой. Но тем не менее, как и всякая монополия, она порождает неизбежно стремление к застою и загниванию. Поскольку устанавливаются, хотя бы на время, монопольные цены, постольку исчезают до известной степени побудительные причины к техническому, а следовательно, и ко всякому другому прогрессу, движению вперёд; постольку является далее экономическая возможность искусственно задерживать технический прогресс. Пример: в Америке некий Оуэне изобрёл бутылочную машину, производящую революцию в выделке бутылок. Немецкий картель бутылочных фабрикантов скупает патенты Оуэнса и кладёт их под сукно, задерживает их применение. Конечно, монополия при капитализме никогда не может полностью и на очень долгое время устранить конкуренции с всемирного рынка... Конечно, возможность понизить издержки производства и повысить прибыль посредством введения технических улучшений действует в пользу изменений. Но тенденция к застою и загниванию, свойственная монополии, продолжает в свою очередь действовать, и в отдельных отраслях промышленности, в отдельных странах, на известные промежутки времени она берёт верх» [347, с. 396-397].

Накануне второй мировой войны эта тенденция взяла верх практически во всех отраслях промышленности и сельского хозяйства капстран, за исключением предприятий, работавших на войну. Темпы роста производительности труда были близки к нулю; масса прибавочной стоимости продолжала прирастать почти исключительно за счёт ухудшения положения пролетариев и прочих эксплуатируемых слоев общества (особенно в колониях). Как следствие - рост рабочего и национально-освободительного движения, давившего снизу на монополистический капитал. Это давление усиливалось хотя и ограниченной, но всё же поддержкой сбоку - со стороны первого в мире неоазиатского государства, СССР. В некоторых капстранах буржуазия ответила на давление снизу и сбоку приходом фашистов к власти. Рабочее движение внутри своих стран фашистские режимы обломали успешно, но их попытка справиться с СССР не увенчалась успехом: борьба за передел мира привела к

121


войне государств, руководимых фашистами, не только с СССР, но и с другими империалистическими державами. В результате этой войны фашизм рухнул, число неоазиатских государств умножилось, колониальная система империализма начала разрушаться и в конце концов рухнула совсем (сменившись, впрочем, системой неоколониализма), рабочее движение в капстранах воспряло. Перед капитализмом встала угроза скорой погибели, и мировой буржуазии волей-неволей пришлось принять ряд мер, чтобы эту погибель отсрочить.

Во-первых, монополии пошли на значительные уступки пролетариату. В ряде стран были расширены экономические права пролетариата: расширялась сфера рабочего контроля, большие права получили профсоюзы, высокого уровня развития достигла система социального обеспечения. Классические примеры такого рода мы находим в ФРГ, Австрии, скандинавских странах. Политические права пролетариата многих капстран тоже заметно расширились.

Во-вторых, стали шире вводиться и строже соблюдаться антимонопольные законы. Конкуренция, совсем было утратившая роль стимула к повышению производительности труда, вновь начала подхлестывать технический прогресс. Раз уж монополиям пришлось умерить свой произвол по отношению к пролетариату, то им приходилось увеличивать свои прибыли путем наращивания производительности труда. Производительные силы, развитие которых приостановилось было в промежутке между двумя мировыми войнами, стали прогрессировать.

Впрочем, был ещё один источник возмещения тех потерь, которые понесли монополии развитых капстран, наделав уступок своим пролетариям: грабеж бывших колоний. Однако с тех пор, как национально-освободительное движение в последних привело к образованию там суверенных государств, грабить их стало труднее. Правда, грабёж этот не прекратился, и именно благодаря ему разрыв между жизненным уровнем жителей развитых капстран и стран «третьего мира» увеличивается. Однако при этом производительные силы и жизненный уровень населения бывших колоний и полуколоний всё-таки несколько вырос, и сейчас часть их живет несколько зажиточнее, чем до второй мировой войны.

Следует обратить внимание на одну любопытную закономерность, открытую Вадимом Белоцерковским (см. журнал «Знамя», №7 (июльский) за 1990 г., статья «Химера капитализма»): чем ближе к границам неоазиатских государств, тем выше уровень жизни в капстранах, тем более развита там система социального обеспечения, а в Западной Европе ещё и тем больше производственной и политической демократии. В каких странах происходили послевоенные «экономические чудеса»? ФРГ, Сингапур, Тайвань, Южная Корея, Япония... Именно туда после войны плыли капиталы из США, послужившие первотолчком для крутого подъёма производства. Конечно, те средства, которые одолжили немецким, японским и т. п. промышленникам американские банкиры, вернулись к ним с хорошими процентами, но только этим нельзя объяснить, зачем Уолл-Стриту понадобились «экономические чудеса» у границ неоазиатских государств. Так, с Латинской Америки монополии США имеют не меньше прибыли и при этом не тратят средств на подъём её экономики. Зачем же американскому капиталу понадобилось подкармливать капитал бывших врагов Америки во второй мировой войне - Японии и Германии, опять ставший сегодня его опасным конкурентом? Да затем же, зачем в США устраивали широко рекламируемую отправку «гуманитарной помощи» в эти и другие регионы. Ответ на этот вопрос известен на Западе настолько хорошо, что его знают даже сатирики:

«В 1952 г. сообщалось, что Эверелл Гарриман получил 7.328.903.976 долларов, чтобы щедрой рукой рассыпать их по миру, и дополнительно ещё один миллиард, неизрасходованный в предыдущем году. К 1955 году послевоенные расходы Соеди-

122

нённых Штатов на иностранную помощь достигли внушительной цифры - 50 млрд. долларов... Делом этим занималось за границей 115.250 человек, из них - 30.681 американец. Гуверовская комиссия... пришла к заключению, что экономическую помощь нужно оказывать и впредь, чтобы «обеспечить нам максимальную военную безопасность и повысить жизненный уровень в свободном мире». Комиссии дали понять, что мирная помощь поможет также в борьбе с коммунистическим влиянием» [496, с. 160].



Паркинсон сомневался в эффективности этой помощи. Мы можем отчасти согласиться с ним: коммунистическое движение пошло на убыль не потому, что пролетарии ряда стран клюнули на американские подачки, а потому, что вскоре после войны СССР, а позднее - и другие неоазиатские государства утратили всякую прогрессивную роль (об этом мы вскоре поговорим) и дискредитировали в глазах пролетариев как себя, так и те партии, которые являлись проводниками их политики в капстранах. Правда, нельзя отрицать и то, что повышение уровня жизни пролетариев в тех странах, где капитал пошёл на большие уступки им, не способствовало разжиганию их революционного пыла. Но речь сейчас не об этом, а о том, что за все те блага, которые получили после войны пролетарии развитых капстран, они должны быть благодарны отнюдь не капиталистической системе. В первую очередь они обязаны этими благами самим себе: именно их давление на буржуазию было решающей причиной уступок с её стороны. Во вторую очередь они обязаны неоазиатским государствам: эти государства в какой-то мере поддерживали их борьбу с капиталом и оказались причастны к тому, что напуганные капиталисты пошли на уступки своим наёмным рабам.

Итак, мы видим, что неоазиатские государства сыграли в первое время своего существования огромную прогрессивную роль. Во-первых, они подтолкнули вперёд свои собственные страны; во-вторых, они подействовали на уже совсем было загнивший капитализм, как на усталого осла Ходжи Насреддина подействовал скипидар, которым тот смазал ослу задницу - бедняга побежал вперёд с неожиданной прытью . Поэтому хотя Октябрьская революция и не была социалистической, но тем не менее оказалась весьма нужным для всего человечества делом.

Ничто не вечно под луной; и прогрессивная роль неоазиатского государства не является исключением из этого правила. После того, как управляемые неоазиатской бюрократией страны одна за другой вырывались из экстремальной ситуации, у представителей этого общественного слоя быстро исчезали стимулы повышать производительность труда. Если уж при капитализме, когда даже при самой высокой концентрации капитала в экономике обязательно действуют несколько конкурирующих друг с другом фирм, монополии порождают застой и загнивание, то что уж говорить об экономике, в которой действует только одна фирма! В конце концов неоазиатский способ производства во всех странах, где он существовал, вошёл в стадию застоя и гниения. Производительность труда продолжала расти только в военной промышленности, подхлёстываемой гонкой вооружения; ВПК превратился в опухоль, растущую за счёт высасываемых из слабеющего неоазиатского общества соков. Производительные силы перестали прогрессировать; новые изобретения внедрялись в порядке исключения (разве что в военной промышленности дело обстояло иначе). В общем, неоазиатский строй загнил так же, как капитализм загнил накануне второй мировой войны. Из двигателя общественного прогресса он превратился в его тормоз.

Это проявилось и на международной арене. После войны, когда неоазиатских государств стало несколько и их вес в мировой политике резко возрос, буржуазные государства стали заметно сговорчивее и миролюбивее по отношению к ним. От

Сюжет взят из турецких анекдотов о Ходже Насреддине.

123


второй мировой войны через «холодную войну» к политике «мирного сосуществования» - так шёл процесс ослабления конфронтации между буржуазными и неоазиатскими государствами (впрочем, гонку вооружений это не остановило). По мере этого ослабления неоазиатские государства всё меньше и меньше поддерживали классовую борьбу пролетариата, всё больше и больше старались сдерживать его. Компартии шли по тому же пути обуржуазивания, по которому перед ними уже прошли социал-демократы. Это хорошо видно на примере испанской компартии: в 70-80-х гг. она являлась крупнейшей правой социал-шовинистической партией в Испании (тамошняя Социалистическая рабочая партия тогда была уже стопроцентно буржуазной политической организацией), а после смерти КПСС обуржуазилась окончательно: её большая часть во главе с подавляющим большинством партаппарата и генсеком вошла в состав испанской соцпартии. Далее, неоазиатские государства конфликтовали между собой; это приводило к расколам компартий на промосков-ские, маоистские, ходжистские, чучхейские (кимирсеновские) и т. д., что отталкивало от них пролетарские массы. К тому же всё более загнивавший неоазиатский строй утрачивал свой привлекательный имидж в глазах пролетариата развитых капстран, уровень жизни которого в послевоенные годы заметно повысился. Таким образом, вскоре после войны неоазиатские государства уже не столько усиливали, сколько ослабляли - и чем дальше, тем больше - давление пролетариата на буржуазию (до, во время и сразу после войны усиление, напротив, перекрывало ослабление). В свою очередь капитализм, по мере того как давление на монополии снизу и его поддержка сбоку ослабевали, начал опять сбавлять ход: технического прогресса становилось всё меньше, вреда от него (загрязнение окружающей среды и расхищение природных богатств, производство новых видов вооружения и т. д.) - всё больше, кризисы - всё сильнее и т. д. Эти зловещие симптомы обнаружились в 70-х, усилились в 80-

06 этом см., напр.: 637, с. 3-14.

Множество фактов о том, как классовое общество губит природу Земли, ввергает огромные массы людей в нищету и голод (в том числе и в высокоразвитых странах!) при сверхизобилии преуспевающего меньшинства, вновь и вновь порождает войны - и тем самым ведет человечество к гибели, приводит в своей книге (представляющей собою фундаментальное обобщение результатов новейших исследований по вопросу о том, как современное человечество уничтожает само себя) ученый-экономист, депутат Госдумы Халиль Абубакирович Барлыбаев [38]. Резюмировать эти факты можно следующей цитатой из нее:

"Возможные сценарии такого исхода (самоуничтожения человечества. - В. Б.) графически изображены в приведенных выше моделях супругов Медоуз и И. Рандерса в книге "За пределами роста". Словесное изображение такого сценария вкратце может быть следующим: вследствие выбросов газов в атмосферу начинается необратимый процесс потепления климата; таяние льдов Арктики и Антарктиды вызывает затопление больших пространств на всех континентах и стихийное переселение людей на "сухие" территории; потепление климата порождает засуху, опустынивание громадных площадей, опустошительные ураганы и пунами; вынужденное прекращение производства многих экологически сверхвредных товаров вызывает цепную реакцию кризисов в сфере производства, реализации, потребления, кредитов, финансов и т. д.; происходят повсеместное падение нравов, распад государственных структур, массовые беспорядки, грабежи и вакханалия; все это сопровождается распространением заразных болезней, нищеты, голода и вымиранием больших масс людей" [38, с. 117].

Однако когда Барлыбаев начинает говорить о том, как избежать такого исхода, то его выводы иначе, как утопическими, не назовешь:

"При принятии срочных, масштабных и действенных мер потери и жертвы будут минимальными или их можно будет избежать вообще. ...Осуществление этих мер в принципе возможно уже при современном мироустройстве на земном шаре, без особых социально-экономических и общественно-политических преобразований, путем использования ныне действующих демократических, рыночных, международно-правовых механизмов и инструментов" [38, с. 117-118].

На самом же деле при преобладании в современном обществе отношений индивидуального и авторитарного управления, индивидуальной (частной) и авторитарной собственности на производительные силы процесс самоуничтожения человечества остановить никак невозможно. Классовое

124


х, а в 90-х гг. перспектива гибели человечества стала настолько реальной, что разговоры о ней даже пошли на убыль: все уже привыкли к мысли о грядущих катастрофах. Короче, скипидар выдохся, осел замедлил свой бег, усталость свинцовым грузом навалилась на него - ещё немного, и он упадёт и сдохнет. Плохо только, если капиталистическое общество умрёт вместе со всеми своими членами.

Между тем перед неоазиатской бюрократией, которая, несмотря на застой и упадок в экономике своих стран, продолжала расти в соответствии с законом Паркинсо-на (см. цитированную выше книгу), встал вопрос о том, как же всё-таки повысить производительность труда: прибавочного продукта для прокормления чиновников требовалось всё больше и больше, а темпы роста производительности труда приближались к нулю. Ни каждый бюрократ, ни каждый государственный рабочий в отдельности не были заинтересованы в работе на государство: для городского и сельского рабочего это означало «горбатиться на чужого дядю», а у самих «чужих дядь» было много возможностей увеличить свою личную долю прибавочного продукта, не надрываясь на своём административном посту. Однако общий классовый интерес неоазиатской бюрократии всё же заключался в дальнейшем повышении производительности труда. Но как это сделать? Ответа бюрократам не пришлось выдумывать - его навязал мировой рынок, давивший извне на неоазиатскую экономику, проникавший в её поры, разъедавший её закостенелую структуру. Конкуренция между предприятиями, фирмами, а также между самими рабочими - за рабочие места; безработица, создание резервной промышленной армии, производство ради прибыли вместо производства ради премии и ордена - таков был этот ответ. Непосредственно для верхушки неоазиатской бюрократии - то есть для той её части, которая прежде других частей занята защитой её общеклассовых интересов - реставрация капитализма означала превращение присвоенного ею прибавочного продукта, произведенного государственными рабочими, в капитал, приносящий прибыль. Таковы были основные причины реставрации капитализма, начатой верхуш-

общество неизбежно порождает конкуренцию, борьбу за экономическую и политическую власть и за богатство, неизбежно делающую расходы на охрану природы невыгодными и рискованными для большинства отдельных эксплуататоров и эксплуататорских организаций. Отсюда следует, что в классовом обществе борьба с загрязнением природы неизбежно ограничивается полумерами и паллиативами, дающими лишь кратковременный и по большей части локальный положительный эффект (один из примеров - широко практикующийся перевод особо грязных производств из высокоразвитых стран в менее развитые). Та же самая конкуренция, борьба за богатство и власть, является непреодолимым препятствием для прекращения войн; а при современном уровне технической насыщенности территории нашей планеты даже небольшая война, ведущаяся без применения оружия массового уничтожения, зачастую ведет к большой экологической катастрофе (пример - войны в Персидском заливе). Короче говоря, человечество достигло такого уровня технического развития, при котором оно может выжить только в обществе без войн, без конкуренции, без борьбы за богатство и власть, без этносов и государств. А таким обществом может быть только коллективистское, бесклассовое общество.

Кстати, о делении человечества на государства: Барлыбаев полагает, что в рамках классового общества возможен переход к единому мировому парламенту и правительству - иначе говоря, к более-менее единому всемирному государству, - и видит в этом спасительный шанс для человечества [38, с. 119]. На этом примере ярко виден утопический характер мышления Халиля Абубакировича. Вся история классового общества свидетельствует о том, что чем крупнее государства, тем труднее бывает их создавать и тем быстрее взрывает их изнутри борьба между классами общества и между различными группировками внутри господствующего класса. Конкуренция, борьба за власть -способ существования всякого классового общества - неизбежно взрывает всякое огромное государственное образование; и чем оно огромнее, тем сильнее и разрушительнее взрыв... Так что, если бы и возникло когда-нибудь единое мировое государство (что практически невозможно, учитывая всю остроту противоречий внутри мировой монополистической буржуазии), то очень скоро оно взорвалось бы изнутри - и этот взрыв неизбежно сопровождался бы великими социальными потрясениями, которых, как мы видели, сам же Барлыбаев очень хотел бы избежать.

125

кой неоазиатской бюрократии и уже произошедшей во всех бывших неоазиатских государствах. Однако этот капитализм оказался изначально монополистическим: государство из единственной монополии превратилось в крупнейшую, а новые капиталистические фирмы изначально зарождались тесно связанными в монополистические объединения, так или иначе экономически подконтрольные этой крупнейшей монополии. В качестве монополистического реставрированный капитализм оказался изначально загнивающим, паразитическим, не способствующим техническому прогрессу. Правда, неоазиатской бюрократии, изменившей свою классовую сущность и ставшей главной частью буржуазии, он принёс новые богатства - но лишь за счёт бывших государственных рабочих, ныне опять ставших пролетариями.



Монополистический капитализм, возникший на развалинах неоазиатского строя, не является новой общественно-экономической формацией. Всякая общественно-экономическая формация и способ производства, на котором она основана, способствует переходу производительных сил на более высокий уровень по сравнению с тем, который их породил. Здесь этого нет. Реставрированный в бывших неоазиатских странах капитализм - это лишь экономический уклад, на какое-то время возобладавший в хозяйстве этих стран, переходное явление, продукт разложения неоазиатского способа производства и основанной на нём общественно-экономической формации .

2) Неоазиатский способ производства похож на азиатский не только тем, что практически все те средства производства и рабочие силы, которые не находятся в индивидуальной собственности, находятся в авторитарной собственности государства, - этим он похож и на феодализм, - но и тем, что при нем имеется прямая технологическая необходимость в существовании больших бюрократических аппаратов, управляющих производством (как мы помним, при феодализме такой прямой необходимости нет). Такая же необходимость существует и при капитализме, и порождена она промышленным прогрессом: вплоть до начала НТР последний, как мы уже видели, обусловливал неуклонное нарастание доли отношений авторитарных собственности и управления по сравнению с долями отношений индивидуальных и коллективных собственности и управления в системе производственных отношений. Действие этой необходимости усиливается разного рода экстремальными ситуациями, то и дело возникающими в истории антагонистических социальных организмов: чем более централизовано авторитарное управление экономикой (т. е. чем более оно преобладает над индивидуальным и коллективным управлением), тем более обладающий экономической властью класс способен сконцентрировать все силы общества, не считаясь с жертвами, для такого выхода из экстремальной ситуации, который соответствует интересам этого класса. В тех случаях, когда такой выход осуществляется через прогресс производительных сил, централизация управления экономикой со стороны эксплуататорского класса играет прогрессивную историческую роль: именно так и обстояло дело в большинстве тех стран, где на смену старым эксплуататорам пришел новый эксплуататорский класс неоазиатской бюрократии.

Следует отметить, что переходы между капитализмом и неоазиатским способом производства существовали не только во времени, но и в пространстве. К переходным зонам относилась, в частности, Восточная Европа: в этом регионе неоазиатский способ производства держался меньше, разложился в капитализм быстрее, чем в СССР, а в некоторых странах так и не утвердился до конца. Например, в Югославии государство было единственным на всю страну эксплуататором не более пяти лет [см. 573, с. 63]; в эти пять лет не произошло никаких мало-мальски значительных скачков в развитии её производительных сил. В данном случае сам неоазиатский строй в экономике явился не более, чем мимолётным укладом.

126


3)Неоазиатское государство на любой стадии своего развития может выступать и в роли капиталиста - например, занимаясь на мировом рынке банковскими операциями, посреднической торговлей или нанимая пролетариев за рубежом. Чем больше число пролетариев, работающих на данное государство, по отношению к общему числу работающих на него государственных рабочих; чем большее количество овеществленного труда - по отношению к общему количеству труда, воплощенному в продукции, созданной за некоторый промежуток времени всеми государственными рабочими, работающими на данное государство - заключено в доходе, полученном данным государством от банковских и торгово-посреднических операций за этот же промежуток времени, - тем в большей мере данное государство есть капиталистическая монополия, тем в меньшей мере оно является неоазиатским. Теоретически возможно существование такого государства, которое, будучи одновременно неоазиатским и капиталистическим, было бы в большей мере последним, чем первым - и при этом не обнаруживало бы никаких тенденций к превращению своих государственных рабочих в пролетариев или своих пролетариев в государственных рабочих. Однако автору этих строк не известны практические примеры такого рода.

4)Важно отметить, что все существовавшие до сих пор неоазиатские государства в начале своего формирования проходили такую стадию развития - более или менее мимолетную, - когда входящий в их состав аппарат управления экономикой является капиталистической монополией, а политический аппарат («государство в узком смысле этого слова») еще не окончательно перестал принадлежать тем эксплуатируемым классам, которые создали это государство в ходе революции. Иными словами, неоазиатская бюрократия, формируясь, проходит в своем зародышевом развитии две трудноразличимые, накладывающиеся друг на друга фазы: мелкобуржуазную (это когда аппарат управления экономикой еще только начинает отрастать от рожденного революцией политического аппарата насилия, и большинство будущих неоазиатских бюрократов еще являются всего лишь слугами, продающими свои услуги совершившим революцию эксплуатируемым классам - пролетариату, мелкой буржуазии, феодальному крестьянству, крестьянству азиатского типа и т. п.) и буржуазную (это когда аппарат управления экономикой уже отрос и стал отчетливо различимой частью госаппарата, но еще не превратился в единственную организацию, владеющую рабочими силами постоянных жителей этого государства и при этом эксплуатирующую последних, - а значит, еще не успел окончательно ликвидировать совершившие революцию эксплуатируемые классы и полностью присвоить созданный ими политический аппарат) .

Неплохим собранием фактического материала по этим двум фазам в СССР и европейских неоазиатских государствах является книга Е. В. Юферевой «Ленинское учение о госкапитализме в переходный период к социализму» (М., Экономика, 1969). Из приведенного в ней материала, в частности, следует, что ГДР была такой же капиталистической страной, как и Югославия - страной, где не было неоазиатского способа производства, а лишь на несколько лет возобладал неоазиатский уклад [765, с. 209-212].

Пример несколько иного рода представляет собой Ливия. В этой стране в течение всего периода с 1969 года, когда там началась революция, до наших дней огосударствление экономики никогда не достигало такой степени, чтобы можно было говорить даже о неоазиатском укладе. Однако даже это, не выходящее за рамки обычного государственно-монополистического капитализма огосударствление производительных сил сыграло - в отличие от более последовательного огосударствления в Югославии и ГДР - очень большую прогрессивную роль в развитии ливийской экономики. [См. 606.] В этом отношении буржуазное ливийское государство (руководимое некогда мелкобуржуазными, но сегодня уже абсолютно обуржуазившимися политиками во главе с Муаммаром Каддафи - сделанное автором этих строк в вышедшей год назад книге "Собственность и управление" утверждение, что эти политики еще не абсолютно обуржуазились, устарело и для сегодняшнего дня является ошибочным)

127

5)В XX веке человечество окончательно превратилось в единый социальный организм, основными способами производства (на которых были основаны соответствующие общественно-экономические формации) внутри которого стали капиталистический и неоазиатский. Сейчас неоазиатский способ производства всюду, где он был, уже разложился в монополистический капитализм. Монополистический капитализм, возникший на развалинах неоазиатского строя, не является новой общественно-экономической формацией, а представляет собою всего лишь экономический уклад - потому что ни в республиках бывшего СССР, ни в Албании, ни на Кубе и т. п. он не способствует прогрессу производительных сил, а, напротив, тормозит его и даже способствует их регрессу. Это связано с тем, что во всем мире капиталистическая общественно-экономическая формация - казалось бы, вновь, как и в начале XX века, охватившая все человечество - впала в застой, начинает размываться, разваливаться... Об этом мы уже говорили и еще поговорим ниже, а пока что рассмотрим, как обстоят дела с этническими общностями при капитализме и неоазиатском способе производства.




1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   36


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет