Т. А. Светашева языковая игра в произведениях



жүктеу 99.29 Kb.
Дата02.05.2016
өлшемі99.29 Kb.
: bitstream -> 123456789
123456789 -> Метанарративы национальной идентичности в современной массовой литературе россии
123456789 -> Учебно-методическое пособие для политологического отделения минск 2012 г
123456789 -> Лекция Научное познание как предмет методологического анализа 4 Методы научного познания 5
123456789 -> I. Пояснительная записка Основой целью изучения учебной дисциплины «Гидроэкология»
123456789 -> А. А. Шавель абсурд в драматургии а. Казанцева
123456789 -> Пространство, время, стиль (пространственно-временной концепт в архитектуре и искусстве, 1850 1900)
123456789 -> Костромичева Мария Васильевна
123456789 -> А. В. Данильченко Регистрационный № уд /р. История Словакии (специальный курс) Учебная программа
123456789 -> Лекция Понятие об авиамоделировании. Виды авиамоделей. Свободнолетающие авиамодели. Схематические модели планеров
123456789 -> Вопросы к экзамену по курсу «Ландшафтоведение» для студентов дневного отделения
Т. А. Светашева
ЯЗЫКОВАЯ ИГРА В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ

А. Н. БАШЛАЧЕВА
Александру Башлачев получил известность в 80-е годы минувшего века как рок-бард, впервые придавший русской рок-песне ярко выраженный национальный колорит. Начиная с 1980-х гг. выходят его многочисленные концерты и студийные записи. Изданы сботрники стихов и песен Башлачева: «Посошок» (1990 г.), «Стихи» (1997 г.). Последний, наиболее полный сборник «Как по лезвию», вышедший в 2005 г., активизировал интерес к словесно-содержательному аспекту наследия этого рок-барда.

Слово, помимо того, что выступает как инструмент искусства, приобретает у Башлачева еще и статус объекта искусства. Более того, в его творчестве оно представляет собой концепт, а сама лексема «Слово» часто даже пишется с прописной буквы: «Так слови свое Слово, чтобы разом начать все дела»[1, с. 66].

Поэт-бард творчески подходит к внутренней форме лексемы: он любит игру с фонетикой и семантикой слов, основанную на созвучиях, а также на паронимии, омонимии и полисемии.

Башлачев часто использует прием звукописи. Причем в ранних произведениях поэта в звуковой игре участвуют единичные звуки — это, в основном, наиболее типичные, яркие, «классические» фоны для аллитерации, например, [р]:


Он увидел свои эскадроны.

Он услышал раскаты стрельбы [1, с. 80]


Опаленный горячим азартом,

Он лупил в полковой барабан [1, с. 80].


Ты звени, звени, звени сердце под рубашкою!

Второпях – врассыпную вороны.

Эй! Выводи коренных с пристяжкою,

И рванем на четыре стороны [1, с. 13].


Одна из главных специфических черт поэзии Башлачева — ее рассчитанность на голосовую передачу. Вокал является основным транслятором эмоционального фона произведения. Манеру исполнения Башлачева можно охарактеризовать как гиперэкспрессивную, почти экстатичную. Нанизывание звуков [р] и [р'] придает звучанию песни особенную надрывность, увеличивает эмоциональную насыщенность произведения.

В произведениях же более позднего периода Башлачев значительно шире использует возможности фонетической игры: повторяются не просто отдельные звуки, а целые звукосочетания, части морфем:


... На щеках — роса рассветная [1, с. 19].
Искры самых искренних песен [1, с. 26].
Подхватит любовь и успеет во благо,

Во благо облечь в облака [1, с. 48].


В последней цитате на относительно коротком участке текста четырежды повторяется звукосочетание [абл]/[абл’]. В результате такого уплотнения значения лексем «благо», «облечь» и «облако» ассоциативно совмещаются, и создается общее интуитивное ощущение возвышенного действа.

В строках «Как по лезвию / лезем лесенкой» [1, с. 87] происходит нанизывание сочетаний [лез][лез’][лес’], ассоциативно связываемых одновременно с движением вверх.

Таким образом, прием звукописи у Башлачева со временем осложняется лексическим компонентом. В ранних стихах средства художественной выразительности фонетического и лексического уровней существуют раздельно. В более поздних — они сливаются, дополняют друг друга. Это уже не нанизывание звуков, а апелляция к ложной этимологии, интуитивное установление связи между лексемами, например:
Как искали искры в сыром бору [1, с. 45].
Но серпы в ребре да серебро в ведре

Я узрел не зря. Я боль яблока [ 1, с. 46].


Звукопись в стихах Башлачева выполняет не только эстетическую и экспрессивную функцию, но и обусловлена семантически. Метафора становится звуковой:
Kогда злая стужа снедужила душу

И люта метель отметелила тело,

Когда опустела казна,

И сны наизнанку, и пах нараспашку —

Да дыши во весь дух и тяни там, где тяжко —

Ворвется в затяжку весна.



Зима жмет земное. Все вести — весною [1, с. 47].

Таким образом, метафора позднего Башлачева отличается своеобразной двухслойностью: в ней с помощью языковой игры органично соединены и переплетены план выражения и план содержания.

Автор вовлекает читателя в игру звучаний и смыслов. Тем не менее, эта игра для поэта — отнюдь не самоцель, а средство создания цельного художественного образа. При всем повышенном внимании к форме на первом месте для автора, безусловно, содержание, обозначаемое. Знак функционирует в стихах Башлачева как символ, за которым кроется множество смыслов.

Башлачев пересматривает отношения внутри языкового знака, стремится проникнуть через знак к самой сущности обозначаемого. Тем самым поэт апеллирует к магической функции языка: «Слово» как бы заменяет абстрактное обозначаемое. Понятно, почему ни одно слово для автора не случайно.

Пристальное внимание к «Слову» — важнейшая черта поэтики Башлачева. В текстах поэта-барда, особенно в поздний период творчества, нельзя изменить ни одной фразы, чтобы не нарушить метафорический и семантический ряд. Слово играет у него свою роль как в ассоциативно-образном плане текста, так и в звуковом.

Башлачев обыгрывает не только паронимические созвучия, но и омонимию и полисемию, экспериментирует с разными значениями слов и корней:



Что ж теперь ходим круг да около

На своем поле — как подпольщики? [1, с. 13]

Стопроцентный брак допускают в ЗАГСах,

Но любовь вершится на небесах [1, с. 187]
Ива да клен…

Ох, гляди, красно солнышко врежет по почкам! [1, с. 43]


Ты сводишь мост зубов под рыхлой

штукатуркой [1, с. 32]

Ты же любишь сама,

Когда губы огнем лижет магия,

Когда губы огнем лижет магия языка [1, с. 148].
Но им все трудней быть иконой в размере

оклада [1, с. 121].
В последнем случае омонимия используется для создания иронического эффекта. Автор сталкивает две ситуации, два антиномичных полюса: небесное и приземленное, духовное и материальное. Даже стилистически слова-омонимы («оклад» иконы и «оклад»-«зарплата») по-разному маркированы и имеют разные сферы употребления. Семантический компонент обрамления, ограничения, присутствующий в значении слова «оклад» (как оправа для иконы), проецируется на бытовые реалии.

Башлачева интересуют словообразовательные связи не только в синхронии, но и в диахронии. Он как бы разворачивает в обратном порядке процесс словообразования, возвращаясь к корню слова, пересматривает семантику слов, вычленяет глубинное, исконное значение. В сопоставлении с современным значением слова и рождается башлачевская метафора.


…Да окно решеткой крестили [1, с. 26].
В приведенной строке корень «-крест-» визуализируется в сознании читателя в двух направлениях: в значении религиозного символа и в значении конкретно-объектном — как пересечение линий.

Творческий подход к слову позволил поэту-барду создавать удивительные авторские метафоры. Поэт как бы пробует каждое слово на вкус:


Размешал и поплыл в преисподнем белье… [1, с. 150]
Здесь использован прием деривационной контаминации однокоренных слов: «исподнее» (белье) и «преисподняя» (ад). Соединяемые слова имеют разные сферы употребления, но ассоциативно связаны в тексте с мотивом смерти как перехода в иной мир.

Башлачев не ограничивается в своем творческом отношении к знаку и в языковой игре только знаком-словом: он часто обращается к знаку-фраземе, к цельному словосочетанию. Фонд русской фразеологии активно используется поэтом для создания художественного образа. Башлачев нарушает нечленимость фразеологизма, использует прием деконструкции языкового знака, пересматривает отношения внутри пословицы, фраземы и идиомы, синтезирует новые метафоры на почве старых, стертых, общепринятых.

Деконструкция фразем достигается разными способами:

1. Изменив всего один или несколько звуков, автор получает каламбурную метафору, которая интересна именно тем, что, с одной стороны, разрушает привычные языковые связи, а с другой — вызывает ассоциации с разрушаемым застывшим знаком:


Небо с общину,

Все небо с общину [1, с.46].


…там, где все одним жиром мазаны [1, с. 129].
Компоненты «овчинка», «мир» в этих примерах заменены на компоненты, контекстуально антонимичные. В результате в первом примере фразеологизм становится неоднозначным, а во втором — приобретает противоположную, негативную коннотацию.
Да неси свое тесто на злобное место… [1, с. 48].
В этом случае, наоборот, полученное словосочетание подчеркивает и усиливает негативную коннотацию обозначаемого: «лобным местом» изначально называлось место казни.
Мне с моею милою — рай на шабаше [1, с. 50].
Здесь коннотативно нейтральное слово «шалаш» заменяется на созвучное, однозначно негативное и никак не совместимое с понятием рая слово «шабаш». Своеобразный оксюморон, полученный в результате языковой игры, значительно усиливает исходное значение разрушаемого знака.

Подобные видоизмененные фраземы довольно часто встречаются в строках Башлачева:


За окнами — салют. Царь-Пушкин в новой раме [1, с. 33];
Хлебом с болью встретят златые дни [1, с. 44];
Пусть возьмет на зуб, да не в квас, а в кровь [1, с. 45];
Но годы вывернут карманы —

Дни как семечки

валятся вкривь да врозь [1, с. 113];
Я воли не давал ручьям [1, с. 137];
Спите, дети. Я пошел.

Скатертью тревога… [1, с. 141].
Как видим, во всех приведенных примерах подмена компонентов фраземы отнюдь не случайна и не безразлична смыслу произведения, хотя осуществлялась, скорее всего, интуитивно.

2. Компонент несвободного словосочетания может заменяться и не на основе созвучия. Здесь намеренный отказ от предыдущего компонента и замена его другим очень важны именно на смысловом уровне:


И я не смог не смог ударить в грязь ножом [1, с. 137];
Всем сестрам — по любви [1, с. 160].
Поскольку исходный фразеологизм все же угадывается, на уровне восприятия прочитывается не отраженная в тексте оппозиция которую составляют замещенный и замещающий компоненты:
Возьмет за горло — и пой, как можешь,

Как сам на душу свою положишь [1, с. 153].


Полученная в результате замены исходного компонента «бог» на «сам» фраза употреблена в значении «сотворишь самостоятельно», и близка по смыслу пословице «На бога надейся, а сам не плошай».

3. Башлачев активно использует прием контаминации фразем. Идиомы с общим лексическим компонентом совмещаются, накладываются друг на друга. В результате такой деконструкции привычных языковых знаков образуется новая, яркая, иногда даже парадоксальная метафора, которая отличается необычайной концентрированностью смысла: в формально небольшом отрезке текста совмещаются два исходных понятия и новое, получившееся в результате контаминации:


Как вольно им петь.

И дышать полной грудью на ладан… [1, с. 121];


Как писали вилами на Роду [1, с. 45].
В последнем примере Башлачев соединяет фраземы «вилами по воде писано» (с пропущенным компонентом «по воде») и «на роду написано». В сущности, они антонимичны в аспекте определенности предсказания. Сталкивая определенность и неопределенность, автор создает метафору-парадокс, метафору-нонсенс. В результате возникает общее ощущение зыбкости, бессмысленности существования, ненадежности привычных жизненных установок. Этот образ вполне соотносится с идеей песни «Вечный пост» — идеей ничтожности человека, его лживости и мелкости перед лицом Бога. В песне обыгрывается пословица «Пока гром не грянет, мужик не перекрестится», она является лейтмотивом текста, и именно в этом ключе автор и выстраивает образную систему произведения.

Соединяемые фраземы могут иметь не полностью идентичные компоненты, а лишь фонетически близкие. Тогда к языковой игре добавляется прием обмана ожиданий читателя (слушателя), особенно если подмененный компонент расположен в конце строки и связан рифмой:


За совесть и за страх. За всех. За тех, кого

Слизнула языком шершавая блокада,

За тех, кто не успел проститься, уходя,

Мой друг, спусти штаны и голым Летним садом

Прими свою вину под розгами дождя [1, с. 32].
4. Иногда Башлачев буквально визуализирует ситуацию, заложенную во фразеологизме:
Летим сквозь времена, которые согнули

Страну в бараний рог и пили из него [1, с. 32].


Ситуация получает продолжение за счет этикетного культурного кода, связанного с компонентом «рог», — обычая пить из рога на праздниках.
Небо как эмалированный бак с манной кашей [1, с. 106].
В приведенном примере несвободное словосочетание «манна небесная» интерпретируется автором буквально и становится объектом сравнения.
Заштопаны тугой, суровой, красной ниткой

Все бреши твоего гнилого сюртука [1, с. 32].


Фразеологизм «проходить красной нитью» не просто перекодирован, но еще и осложнен многозначностью слова «красный», которое в данном контексте ассоциируется с социалистическим режимом.

5. Наконец, Башлачев разрушает застывшие связи внутри фраземы, освобождает ее компоненты, включает их в метафору, сохранив в этой метафоре в свернутом виде смысл исходного фразеологизма:


Потом – юродивые-князи нашей всепогодной

грязи [1, с. 16].


Тот же фразеологизм деконструирован в другом виде:
Да что ты, князь! Да что ты брюхом ищешь

грязь? [1, с. 137].


Это лишь некоторые из способов создания интереснейшей башлачевской метафоры на основе фраземы. В результате языковой игры «фразеологизм, включенный в необычные синтаксические или смысловые связи, прочитывается многократно: по своему словарному значению, по номинативному значению составляющих его слов, по внутренней (этимологической) форме тех же слов, и еще нередко в духе творческих ассоциаций автора» [2, с. 61].

Стиль Башлачева, таким образом, сложен для восприятия, рассчитан на образованного и творчески одаренного слушателя. Но внешняя красивость стиля, тем не менее, является для поэта средством, а не целью. В тексте Башлачева одинаково ценны, эстетичны и осмысленны как план выражения, так и план содержания.

Использование приемов языковой игры направлено на уплотнение смыслового наполнения произведений, усиление эмоционального воздействия на слушателя, стимулирование ассоциативного и интуитивного восприятия текста.

___________________________

1. Башлачев, А. Как по лезвию. / А. Башлачев. — М.: Время, 2005. — 256 с.



2. Свиридов, С. В. Магия языка. Поэзия языка. Поэзия А. Башлачева. 1986 г. / С. В. Свиридов/ // Русская рок-поэзия: текст и контекст 4. — Тверь, 2000. — C. 57 — 69.


Научные труды кафедры русской литературы БГУ. Вып. V. — Мн.: H 34 РИВШ БГУ, 2008. С. 124–131.



©netref.ru 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет