В контексте науки и культуры



бет17/44
Дата28.04.2016
өлшемі9.47 Mb.
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   44

Ганс  Йост
Пожалуй, самой колоритной фигурой собственно нацистской литературы являлся Ганс Йост (Johst, Hans, 1890–1978) – писатель, драматург, поэт, публицист, в творчестве которого наиболее ярко отрази­лись идеологические установки национал-социализма как в области культуры, так и в области политики. На фоне скудных достижений нацистской литературы произведения Йоста обладают определёнными ху­дожественными достоинствами, ибо в таланте ему нельзя отказать. Его заметил даже А.В. Луначарский, опубликовав в 1923 г. в журнале «Современный Запад» в собственном переводе его стихотворение «Аве Мария»155, что позволило ему отнести Йоста к «христианским» поэтам156.

О степени значимости Г. Йоста в культурной жизни Третьего рейха красноречиво говорит пере­чень сфер его деятельности: художественный руководитель Государственного драматического театра в Берлине (1933), президент «Немецкой академии поэтов» в Академии искусств (1933) и «Объединения на­циональных писателей» (1934), советник Прусского государственного совета (1934), президент «Импер­ской палаты письменности» (1935), член обычного подразделения СС («allgemeine SS», 1935), затем в звании группенфюрера СС (1937), президент «Германского общества Роберта Шумана» (1943) и «Германо-финнского общества» (1943). Его заслуги как писателя нашли признание только в годы нацизма: в 1933 г. он стал лауреатом премии «Вартбургская поэтическая роза», в 1935 г. ему первому была вручена на пар­тийном съезде в Нюрнберге премия НСРПГ в области литературы и науки, в 1939 г. Йост получил нацио­нальную премию искусств, в 1940 г. – медаль Гёте и в 1941 г. – поэтическую премию города Лейпцига157.

Ганс Йост родился 8 июля 1890 г. в Зеехаузене под Дрезденом в семье школьного учителя. Писа­тель, взращённый в недрах экспрессионизма, публиковавшийся в знаменитом леворадикальном журнале Франца Пфемферта «Акцион», Йост заявил о себе как талантливый драматург, чьи пьесы с успехом шли на самых главных сценах Германии, а критики, в том числе такие, как Герберт Иеринг и Бертольт Брехт, каждый по-своему, проявляли большой интерес к его творчеству158. Первая же пьеса Йоста «Час умираю­щих» («Die Stunde der Sterbenden», 1914), написанная по всем канонам эстетики экспрессионизма, обра­тила на себя внимание критиков. На поле боя ночью, под дождём, лежат умирающие солдаты. Их безы­мянные голоса и составляют основу пьесы. Высказывания солдат создают атмосферу некоего сакрально­го умирания, и хотя отдельные голоса проклинают войну, общую тональность их мнений определяет приготовление к смерти, в которой они видят некое спасение: «Человек может понять войну, битву, боль и смерть как выражение индивидуальной воли, принять страдание и тем самым воспринять настоящий смысл существования, так что в конце “сверкающий мотив преодоления смерти” торжествует»159. Это вос­приятие смерти, впервые зафиксированное в художественной литературе, станет ведущем мотивом мно­гих книг, посвящённых Первой мировой войне, и войдёт в катехизис добродетелей истинного национал-социалиста.

Если эту и ряд других пьес можно рассматривать как поиск начинающим автором своей темы, и поиск достаточно удачный, то в пьесе «Молодой человек. Экстатический сценарий» («Der junge Mensch. Ein ekstatisches Szenarium», 1916) впервые проявляются черты, которые станут определяющими в после­дующем творчестве писателя. Герой пьесы, отвергающий общественные установления, христианское ми­лосердие, видит гармоническое существование в иррациональном, в некоем симбиозе реальности и мифа: «Освящение кровью!.. Это было бы спасением мира!» И далее: «Никакой ясности греков!.. Ника­кого итальянского пурпура!.. Немецкую легенду я хочу читать»160.

Патетика «экстаза-быть-только-молодым-и-ничем-иным» станет основной тональностью многих про­изведений Йоста161, и она станет одной из составляющих нацистского мировосприятия. Многие современ­ники (О. Вальцель, М. Рейнхард, Ф. Ведекинг, О. Лёрке) восторженно отзывались о пьесе молодого дра­матурга, о необычном накале страстей, о смелости высказываний, и только Х. Иеринг высказал сомнения в искренности и художественной достоверности помыслов автора, усмотрев в экстатических интенциях пьесы лишь подобие экспрессионистского духа: «Господин Йост представил революцию в духе журнала для домашнего чтения. Он думает, что он страстно протестует, а сам сидит в уголке на диване… Буря и натиск для господина Йоста средство ощутить самого себя… Он вынужден представить себя… распятым на кресте для того, чтобы он мог страдать, потому что господин Йост не страдает, чтобы что-то выра­зить, а он лишь выражает нечто для того, чтобы страдать»162.

Однако настоящим прорывом в литературной карьере Йоста стала пьеса «Одинокий. Гибель человека» («Der Einsame. Ein Menschenuntergang», 1917), посвящённая последним годам жизни немецкого драма­турга Кристиана Дитриха Граббе. Драма художника, традиционная тема экспрессионистского театра, превращается у Йоста в героизацию индивидуума, что особенно характерно для авторов фёлькиш-нацио­нальной направленности. Не случайно в пьесе все остальные персонажи, кроме Граббе, безымянны и представлены как «его друзья» и «его враги». Человеческое, повседневное теряет свою значимость, что подтверждается в провоцирующих поступках Граббе (появление на службе в кальсонах), в его антисе­митских высказываниях, в его аморализме, согласно которому ординарное преступление превращается в героический поступок. Все эти проявления не содержат какого-либо разумного обоснования: «Оно нахо­дит своё оправдание по большей части во встречающемся у Йоста и у героев Граббе сопряжённого пони­мания принципиального противостояния между жизнью, молодостью, витальностью, с одной стороны, и разумом и слабостью, с другой. Тем самым уже в этом раннем произведении писателя предварительно явно сформировался основной политический принцип будущего национал-социализма, включая его бру­тальные методы»163.

Драма «Одинокий», представленная в 1919 г. «на всех сценах Германии», имела огромный успех164, хотя мнения критиков разделились. Одним из самых резких критиков драмы был Б. Брехт, находившийся одно время в дружеских отношениях с Йостом165. Именно эта драма послужила для Брехта отправным моментом для написания пьесы «Баал», суть которой определялась не только неприятием драмы Йоста («слабая, пользующаяся успехом пьеса» как выражение «смешного восприятия гения и аморального человека»), но и критикой экспрессионизма как направления166. Правда, и сам Йост сразу же после премьеры «Одинокого» в ряде статей всячески открещивался от экспрессионизма, полагая, что новое искусство берёт свое начало в природе, и в этом состоит его магия, которая «ведёт его к созданию абсолютного произведения искусства»167. Йосту претил интеллектуализм экспрессионизма: «В искусстве интеллектуальная энергия не весит ни грамма»168.

Схожие мысли Йост высказывал и раньше в своём первом романе «Начало» («Der Anfang», 1917), повествующем о становлении фёлькиш-национального мировосприятия Ганса Вернера, молодого чело­века из буржуазной семьи. Ментором по жизни для него является тяжело больной доктор Шверт, кото­рый выступает в роли авторского ego и соответственно излагаемые им мысли носят программный харак­тер фёлькиш-национального толка: «Гнев, хитрость и месть, ложь и ненависть являются выражением героического начала, а слёзы – ещё и дивным наслаждением. Нравственное остаётся связанным с чувст­венным. Мужество является добродетелью. Здоровье – идеал… Простота этих мыслей… скрывает в себе для нас жестокость, которую мы научились – из библии – воспринимать социально»169.

В этих словах на первое место выдвигается не разум, а чувственное восприятие естественного человека, для которого здоровье, жестокость и прочие его проявления, данные ему природой, лишены общественной обусловленности, и поэтому библия с её этическими канонами объявляется виновницей потери этим человеком его исконных природных качеств. Отсюда делается вывод о том, что «быть здоровым является первым требованием каждой цивилизации, потому что из болезни вырастает только настроение! Вырастает раннее малодушие, ранняя зрелость, слишком ранняя смерть!»170

В романе находит своё выражение и один из важнейших идеологических компонентов программы национал-социалистов – тема «матери», тема «женщины» вообще, суть которой сводится у Йоста к био­логическому предназначению женщины, сопряжённому с покорным восприятием «неумолимых законов судьбы, какой бы жестоко несправедливой она ни была: слабый пол, настроенный героически, вынуж­ден – хочет он того или нет, и является ли он борцом или нет – довести борьбу до конца, начало которой представляет собой преданность, полная пассивность, любовь!»171

Примечательно, что много позже в рассказе «Мать не подвержена смерти» («Mutter ohne Tod», 1933), пользовавшемся огромной популярностью (тираж его в 1944 г. составил 200 тысяч), Йост несколько смягчил жёсткую посылку, что, возможно, связано с личными мотивами, ибо в этом рассказе он «описал свои чувства после смерти матери»172. Образ матери, «чьи руки ощущались везде и во всех делах»173, вос­принимается рассказчиком как собирательный образ матери, чья сущность состоит в заботе о семье и жерт­венности ради семьи, ибо, как заключает Йост рассказ, «матери всегда умирают ради своих сыновей…»174

В следующем романе «Крестный путь» («Kreuzweg», 1922) фёлькиш-национальная идеология обретает более ясные черты. Своеобразным ключом для понимания этого романа служит статья Йоста «Немецкий язык» («Deutsch», 1921), в которой чётко обозначены пределы творчества писателя, заклю­чающиеся в «языке, манере, расе и природе»175.

Роман «Крестный путь» посвящён становлению молодого человека после Первой мировой войны в фёлькиш-национальном духе, осознавшего, что его жизнь определяется двумя постулатами – жертвен­ность и долг. Молодой врач, общаясь со своими коллегами, проникается идеями национальной особен­ности. Йост искусно сталкивает его с представителями разной политической ориентации, которые, каждый в своём роде, исповедуют фёлькиш-национальную идеологию. Аптекарь, жаждущий принять участие в русской революции и презирающий образованность, интеллектуальность, поучает молодого коллегу: «Дух – это всегда сомнение! Сомнение – это отсутствие лица. Отсутствие лица – это всегда заблуждение глаз… Только масса созерцала бога!.. Разве прибили бы его [Христа. – Е. З.] к кресту убеждения книжни­ков, если бы он не отверг от них народ, массы? Христос, а в его лице и бог, являются жертвами духа»176.

Другой коллега никак не может смириться с разрывом сословных отношений: «…крестьянин и рыцарь, аристократия и народ, господин и раб. Трусливое мышление, нездоровую истерию порождают такие разделения… Вся история человечества – это ни что иное, как картина болезни различного рода возбудимости… Всегда, как только народы начинают мыслить, они начинают физически деградировать. До тех пор, пока у них здоровые зубы и кулаки, в их философии заметно отсутствие глубины; но у них есть государство, которым они могут блистать… Ошибка демократии состоит в том, что она из всех хотела бы сделать политиков. Для нас германцев удовлетворение состоит в верности. Повиновение является для нас самым благородным помыслом»177.

Подобные рассуждения героев романа, основанные на отрицании духовности, интеллигенции, яв­ляющейся проводником идей гуманизма, порождённых международным еврейством, отражают возрос­шие фёлькиш-национальные тенденции в творчестве Йоста.

Именно с этого романа начинается активная борьба Г. Йоста против Веймарской республики, ибо в нём, а также в ряде сопутствующих роману статей писателя, нашли отражение все претензии фёлькиш-национальных кругов страны, а нацистов в особенности, к послевоенному государству. Последующие пьесы – «Пророки» («Propheten», 1922), «Томас Пейн» («Thomas Paine», 1927) – стали неким руководством к действию, ибо в них уже определялись основной принцип построения будущего немецкого государства и статус непререкаемого вождя, фюрера. Историческая драма «Пророки», посвящённая борьбе Мартина Лютера за освобождение немецкой церкви от римско-католического влияния, за становление собственно немецкого восприятия мира: «Германия?.. Никто не знает, где она начинается, никто не знает и где она кончается. У неё нет границ, господи, в этом мире… Она в сердцах людей… или её не найдут нигде и никогда»178.

В этих словах можно усмотреть парафраз не только к высказываниям Г. Фихте, Я. Гримма, В. Гёте и Ф. Шиллера, но и к пангерманистским настроениям, царившим в фёлькиш-национальных кругах во времена кайзера и во времена Веймарской республики. Не случайно Йост завершает драму патетичес­кими словами Лютера об историческом предназначении Германии: «Жизнь помогает живым… живая вера освобождает жизнь! Меч вызывает энтузиазм, но меч и правит, слава мечу! Германия штурмует своё небо!»179.

Патетика речей Лютера определяется и осознанием им своей руководящей роли, роли вождя, роли фюрера, ибо масса – ничто, фюрер – всё: «Моя свобода – это моя вина… Моя вина – это божья милость! Я, я несу её… я, я страдаю за неё! Я борюсь за то, чтобы вас освободить, я люблю вас свободными!»180

Следующим шагом для утверждения культа фюрера является драма Йоста «Томас Пейн», посвя­щённая одному из вождей революционного движения за независимость Соединённых Штатов в XVIII веке. Через всю пьесу проходит мысль о жертвенности харизматического вождя, который должен погубить свою «личную судьбу» для того, чтобы «стать мелодией», которая звучит для нас «гимном властной и прекрасной жизни в словах «Мы, камрад, мы!»181 Этого же требует Пейн и от американцев в их борьбе за независимость: «Готовы ли вы ради этого вызывающего эмоцию слова Америка принести в жертву ваше имущество и кровь?»182 Личность – ничто, общество – всё. Этот лозунг, определявший идеологию нацис­тов, находит своё полное воплощение в трагической судьбе Пейна, который после неудачной попытки принять участие в революционном движении во Франции (его, как предполагаемого роялиста, револю­ционеры посадили в тюрьму) возвращается в США и обнаруживает, что здесь он никому не нужен. Но он утешается тем, что страна стала свободной и историческая миссия выполнена: «Со словами, обращён­ными к его прежним, но теперь уже мёртвым соратникам в политической борьбе, «Я вернулся!.. Кам­рады!», он бросается в море»183.

Учитывая, что пьеса была написана в 1927 г. и Гитлер как вождь нацистского движения ещё не воспринимался широкими массами в роли мессии, пьесу Йоста можно рассматривать как некое упреж­дающее действо, как посыл националистской идеи преобразования Германии тем более, что публика пре­красно поняла этот посыл: «В Кёльне в присутствии автора публика впала в такой восторг, «какого ещё много лет здесь не случалось»; повсюду раздавались «бурные», «мощные, нескончаемые аплодисменты» и «восторженные отзывы»184. По крайней мере, фёлькиш-консерваторы и нацисты восприняли Пейна как «неизвестного солдата политики», который «направил игру политических элементов на великую цель становления народа и построение государства… и смертью подтвердил основной принцип своего поли­тического актинизма, согласно которому вся полнота народной жизни стоит над честолюбием и эгоиз­мом отдельной личности»185. Эти слова известного нацистского литературоведа Арно Мулота, прозвучав­шие в 1944 г., когда война шла уже на территории Германии, лишний раз подтверждают установку идео­логии национал-социализма на пестование культа смерти и жертвенности.

Без преувеличения можно сказать, что Йост, не будучи членом НСРПГ, в своих пьесах 20-х гг. развивал многие тезисы нацистской идеологии, приуготовляя публику к восприятию новой политичес­кой данности, воспитывая в ней вкус к новому пониманию предназначения личности, вернее, напоминая ей о возвышенном статусе ведомого в великих начинаниях ведущего.

Хождение Г. Йоста в политику началось ещё в 1922 г., когда он в ответ на речь Т. Манна «О не­мецкой республике» («Von deutscher Republik», 1923) разразился открытым письмом к своему другу186, обвинив писателя в «предательстве его собственной немецкой сущности»187. Йост и его соратники не на­ходят ничего хорошего в «пацифистском, гуманистическом, провозглашающем братство народов, интер­национально-национальном правительстве», потому что сегодня, как никогда раньше, нужна «проникну­тая героизмом личность» для того, чтобы народ не погиб «бесследно в политике взаимных интересов словоохотливых каст и классов… Мы отказываемся от с л о в а, потому что мы верим в п о с т у п о к. Уже четыре года как республика получила слово, нагромоздила аргумент на аргумент, чтобы доказать, что она существует по праву, и действительно, Вы стали её неплохим панегиристом. Только нам по духу родственны самые радикальные утописты слева и справа, чем важные в литературном смысле ораторы рассудка, духа, права, человечности, гуманизма»188.

В ещё большей степени и большей открытости идеи национал-социализма получают своё выраже­ние в сборнике статей Йоста «Знание и совесть» («Wissen und Gewissen», 1924), в который входят три трактата «О новой драме» («Vom neuen Drama»), «О прекрасном, добром и истинном» («Über das Schöne, Gute und Wahre»), «О вере» («Vom Glauben») и эссе «Этос ограничения» («Vom Ethos der Begrenzung»). Этот сборник являет собой не только катехизис идеологических основ творчества писателя, но и идеоло­гическую платформу фёлькиш-национальной оппозиции, хотя, по большому счёту, всё, о чем пишет Йост, было сказано ещё в трудах Лангбейна, Бартельса, Чемберлена. Основная мысль этого сборника определяется проблемами расовой гигиены и отказа от гуманистических идеалов. Прежде всего, Йост настаивает на том, что «вся жизнь» определяется «нравственными требованиями национального созна­ния», которое покоится только на душе, а не на каких-то представлениях, понятиях, максимах, т. е. не на интеллекте189. Немецкий народ, являющий собой «кровное родство и расовое своеобразие», постоянно подвергается воздействию «бациллы западной ориентации», что грозит «гармонии влияния государства и царства небесного»190. Коли эта гармония нарушена, немецкому народу нужен «лидер», который дол­жен появиться из глубинки, обладающий не образованием, а «безошибочной интуицией», могущий «все безымянные слои населения» заставить повиноваться себе, ибо немцы принадлежат к тем народам, кото­рые «могут достичь величия только под руководством выдающейся личности»191.

В этой ситуации значимость индивидуума как такового по отношению к коллективу сводится на нет, ибо главной обязанностью его становится жертвенность во имя высшей цели: «Добровольная жертва или принесённый в жертву… перед лицом фёлькишер идеи суть вещи одинаковые. Сам факт живой жерт­венности служит на благо отчизне. Индивидуумы предлагают себя в качестве кровавой жертвы, в этом качестве они жертвуют собой ради идеи немецкого народа»192. Добровольная смерть или убийство ради сохранения отчизны стали позднее главной составляющей идеологии будущих эсэсовцев, обучение кото­рых в специальных школах проходило под лозунгом «приносить и принимать смерть»193.

Понятно, что приказы подобного рода будет отдавать та самая «выдающаяся личность», без кото­рой немецкая нация ни на что не способна. Отсюда выстраивается принцип «безграничной и безогово­рочной веры» в слово этой личности, т. е. принцип фюрерства, ставший основой Третьего рейха.

Для того чтобы реализовать все названные постулаты, нужны «единство слова и души, слова и убеждений, слова признания и поступки»194, и в этом заключается задача немецкой литературы и, в част­ности, драмы. Театр будущего должен стать национальным культом, могущим создать некое подобие совместного переживания, и поэтому актёры и зрители должны слиться в единое «дыхание нового и ста­рого, почувствовать дыхание вечного культа»195.

Любовь к театральным действам нацистов общеизвестна. В каком-то смысле нацистское «движе­ние» можно назвать театральным предприятием, состоящим из маршей, факельных шествий, партийных съездов. К числу подобных театральных действ относились и выступления Гитлера. Иоахим Фест, биограф Гитлера, пишет о том, что фюрер «изобретательно соединяет постановочные элементы цирка и оперного театра с торжественным церемониалом церковно-литургического ритуала. Вынос знамён, музыка мар­шей и приветственные возгласы, песни, а также вновь и вновь звучащие крики «хайль!» создают своим нагнетающим напряжением обрамление для большой речи фюрера и тем самым уже заранее впечатляю­ще придают ей характер благовестия»196.

Особую озабоченность Йоста вызывает засилье в немецкой действительности «чужестранцев», евреев, которые, в силу их «ненемецкой» ориентации, представляют опасность для становления немец­кой национальной самости. Только благодаря Лютеру, порвавшему с Римом и очистившему веру от об­разованности, знаний и рефлексий, удалось как-то сохранить истинную религиозность.

Ко времени публикации сборника «Знание и совесть» Йост ещё не был членом нацистской партии, но уже «считался представительным писателем правых политиков», который поставил своё творчество на службу фёлькиш-национальным кругам, а от них до национал-социалистов было рукой подать. Не случайно, что многие положения сборника «Знание и совесть» прямо или косвенно вошли в программу НРСПГ: «Выведение «чуждых по крови» евреев из «народного сообщества» и лишение их гражданства, введение «законодательства об инородцах», высылка представителей «чужих наций (не граждан), недо­пущение в страну мигрантов не немцев; борьба против «парламентской экономики»; «беспощадная борь­ба с теми, кто своей деятельностью вредит общественным интересам; замена римского права на «герман­ское общинное право», создание «сильной центральной власти в империи», борьба против «художест­венных и литературных направлений, которые оказывают разлагающее воздействие на жизнь нашего на­рода»; свобода для всех религиозных вероисповеданий, если они не нарушают нравственные и мораль­ные чувства германской расы»; свобода «позитивному христианству», включая борьбу против «еврейско-материалистического духа в нас и вне нас», и, наконец, колонии «для пропитания нашего народа и засе­ления их избытком нашего населения»197.

Нельзя сказать, что публицистика Йоста оказала решающее воздействие на становление полити­ческой программы НРСПГ, но то, что к его мнению прислушивались, свидетельствует хотя бы тот факт, что его речи регулярно публиковались в нацистских изданиях, вроде «Известия боевого союза», «Фёль­кишер беобахтер»198 и в официальных теоретических изданиях нацистов вроде «Зюддойче Монатсхефте» («Süddeutsche Monatshefte») и «Национал-социалистише Монатсхефте» («Nationalsozialistische Monatshefte»)199.

Начиная с 1929 г. Йост становится постоянным участником почти всех мероприятий «Боевого союза в защиту немецкой культуры», на которых он близко сошёлся с А. Розенбергом, назначившим его в 1933 г. «имперским руководителем отделения письменности» «Боевого союза»200, с Г. Герингом, кото­рый, правда, не раз вставал на его карьерном пути, и с А. Гитлером. Знакомство Йоста с Гитлером со­стоялось в марте 1932 г. и произвело на него такое впечатление, что он стал его фанатом и принял самое активное участие в его президентской кампании. Журнал «Литерарише Вельт», публикуя в сентябре 1932 г. текст выступления Йоста по радио, представляет его уже как «ведущего литературного деятеля из близкого окружения Гитлера»201, так что состоявшееся в ноябре 1932 г. вступление Йоста в ряды НРСПГ было формальным завершением его тесной связи с национал-социализмом.

Поступок этот, имея в виду довольно слабое представительство НРСПГ в парламенте на данный момент, объясняется не столько прагматическими надобностями Йоста (в этом смысле он не гнушался, когда это касалось его произведений, пойти на поклон даже к собственным противникам), сколько его искренним убеждением. Правда, столь позднее решение стать членом партии могло показаться неким приспособленческим поступком, однако в данном случае всё было иначе. Личность Гитлера была для Йоста решающим фактором для того, чтобы откинуть в сторону традиционное подозрительное отношение фёлькиш-националов к партиям и к политике вообще, для которых эти понятия ассоциировались с ненавистной им Веймарской республикой. Понимание того, что свержение этого демократического ре­жима невозможно без партии и соответствующей политики привело к тому, что в публицистике Йоста, как, впрочем, и документах НРСПГ, особое место заняло слово «движение» («die Bewegung»), игравшее роль некоего политического эвфемизма. Йост воспринимал НРСПГ не как партию, а как некое «движе­ние», выражавшее народную волю, стоявшее над партиями и признававшее только слово вождя, фюрера. Собст­венно, так позиционировала себя и НРСПГ, «решительно дистанцируясь от так наз. системных партий»202.

Именно со времени вступления в НСРПГ Йост публикует ряд статей, ставших едва ли не опреде­ляющими в культурной политике национал-социалистов. И здесь, прежде всего, нужно назвать его статью «Искусство при национал-социализме» («Kunst unter Nationalsozialismus»). Основная мысль этой статьи сводится к «идее фюрера», к «особой значимости его личности», которая воплощает в себе все прояв­ления общественной жизни, будь то искусство или промышленность, и поэтому фюрер не подлежит какой-либо критике. Значимость остальных индивидуумов сведена к их утилитарной надобности государства: индивидуум живёт, вернее, он имеет право жить до тех пор, «пока он служит», а умирает в том случае, «как только он становится негодным для службы». В таком же соотношении к государству находятся литература и искусство, ибо «национал-социалистское государство и культура идентичны», и всё, что не отвечает этим представлениям, умирает. Искусство не должно занимается интеллектуальным рассмотре­нием и рациональным конструированием, а путём «метафизики убеждения», находящейся за пределами эмпирических знаний, посвятить себя «восхвалению», «бессмертию», «подвигу», потому что «фашизм покоится на побуждении всего происходящего к фанатической вере в подвиг»203.

Официальное признание Йостом своей принадлежности к национал-социализму потребовало про­яснения и его отношения к еврейскому вопросу. Иметь своё мнение по данному вопросу входило в пакет обязательных высказываний для лиц, приближённых к партийной верхушке, и Йост по заведённому порядку высказал это мнение в статье «Народ в народе» («Volk im Volke», 1932). Йост заявил, что ветхо­заветные евреи исчезли, а те, что остались, – «ни немцы, ни евреи», а нечто промежуточное между нация­ми. Немец определяется своей национальной принадлежностью, еврей – подданством. В немецкой культур­ной жизни еврей «позиционирует себя агрессивно», играя своими типично расовыми свойствами рацио­нализма, интеллектуальности, он всегда превосходит и тем самым действует разлагающе, он «всегда прав»204. Настоящий статус в Германии немецкие евреи обретут только тогда, считает Йост, когда они найдут в себе силы так же, как «мы, молодые немцы», возродить ветхозаветный дух еврейства: «Еврей, полуеврей или тот, кто духовно или душевно каким-то образом принадлежит еврейской сфере по крови или воспитанию, этот еврей должен вспомнить о своей народности», ибо только тогда он сможет «как ясно ограниченный этнос и единая субстанция действовать рядом с нами, с немцами, вместе с нами»205.

Конечно, по сравнению с оголтелым антисемитизмом Юлиуса Штрайхера из «Штюрмера», вы­сказывания Йоста покажутся совершенно безобидными, однако позже, когда он станет значительной фигурой в культурной жизни Третьего рейха, его словарь существенно изменится. По большому счёту, Йоста нельзя назвать радикальным антисемитом, его антисемитизм укладывался в общепринятые рамки обычного антисемитизма в Германии. В статье «К еврейскому вопросу» («Zur Judenfrage», 1924) Йост пишет: «По роду и крови я отношусь к антисемитам; я признаю также, что моё отношение к человеку еврейской национальности никогда не сможет возникнуть с такой непосредственной, наивной естествен­ностью, как это происходит по отношению к какому-либо белокурому брату; но я подтверждаю с удвоенной объективностью, что часть моих любимых друзей семиты»206.

Филосемитизм и антисемитизм Йоста определялись его литературными надобностями, а после 1933 г., особенно после завязавшейся дружбы с Генрихом Гиммлером, главой СС, присвоившим ему зва­ние группенфюрера СС, и занимаемым местом в нацистской иерархии. Здесь вряд ли можно говорить о перерождении Йоста; скорее всего верх взяла его царедворская натура и открывшиеся возможности по­считаться с некоторыми врагами из мира театра, к которым он обращался за помощью в первые годы своей литературной карьеры.

Таким образом, ко времени прихода к власти нацистов Йост как бы отметился по всем пунктам кодекса правоверного национал-социалиста, и это не осталось незамеченным, ибо после января 1933 г. на него обрушился буквально поток назначений высшего порядка.

1 марта 1933 г. Йост был назначен ответственным за литературную политику Государственного драматического театра в Берлине и фактически принял на себя руководство театром. «Фоссише Цайтунг», доживавшая последние дни, писала ещё 4 февраля 1933 г. о предполагавшемся назначении Йоста на этот пост: «Если его назначат на пост Легаля [руководитель театра. – Е. З.], то это возвышение произойдёт не из-за его лирики, его драм и его романа, а из-за его приверженности к партии. Йост давно уже стал членом национал-социалистской партии»207.

Именно с позиций партии Йост сразу же определяет в своей статье «Что такое культурбольше­визм? Задачи, стоящие перед немецким театром» («Was ist Kulturbolschewismus? Die Aufgaben der deutschen Bühne», 1933) основные принципы театральной политики нацистов: очищение немецкой сцены от иност­ранных пьес, т. к. французские бульварные комедии, английские и американские «криминальные боеви­ки» пренебрегают высшим назначением искусства – «правдивостью; в будущем в театре должны быть представлены классики и современные драматурги, которые «черпают свои силы из народа и его истории»208.

В качестве примера подобного рода драматургии Йост решает поставить 20 апреля 1933 г., в день рождения фюрера, во вверенном ему театре свою новую пьесу «Шлагетер» («Schlageter»), которая в качестве радиопьесы, начиная с 1 марта 1933 г., передавалась по всем радиостанциям 15 раз, заложив основы «нацистской радиопьесы»209. Значимость этой пьесы определялась ещё и тем, что её постановка совпала с десятилетней годовщиной смерти Альберта Лео Шлагетера, расстрелянного по решению фран­цузского военного суда в 1923 г. за террористическую деятельность (подрыв мостов, взрывы на вокза­лах) в оккупированной французами Рурской области210. Нацисты возвели его в статус мученика и нацио­нального героя, с помпой отмечая по всей стране дату его смерти. Особый размах чествования Шлаге­тера приняли во Фрайбургском университете, где он изучал экономику. Мартин Хайдеггер произнёс пе­ред тысячной толпой студентов торжественную речь, назвав смерть Шлагетера «тяжелейшей и величай­шей смертью во имя немецкого народа и рейха… Мы чествуем героя и поднимаем молча в знак привет­ствия руки»211.

Миф Шлагетера, начавшийся формироваться в нацистских кругах уже во время его похорон, вы­лился в огромное количество стихов (Э. фон Медем, А. Вайс, Э. Ханфштэнгль, П. Варнке), пьес (К. фон Бёттихер, П. Пфенниг, О. Зэнгер). Однако наибольшего успеха в прославлении Шлагетера, в создании мифа нацистского мученика добился Йост, ибо ему удалось попасть в самое больное место в сознании не только национал-социалистов, но и многих немцев, испытывавших после поражения в Первой мировой войне национальное унижение, оккупацию Рейнской области, тяготы репараций. Из террориста, работав­шего на польскую разведку, предателя, выдавшего на суде ради спасения собственной головы всех своих подельников, Йост сделал «первого солдата Третьего рейха»212, положившего свою жизнь ради высоких идеалов. Как истый царедворец, а проще говоря, конъюнктурщик, он связал мечту Шлагетера о создании Третьего рейха с днём рождения Гитлера, осуществившего эту мечту, уловил дух победного торжества первых месяцев, охвативший нацистов после захвата ими власти в стране. Не случайно Йост посвятил свою пьесу фюреру c трогательной надписью «Адольфу Гитлеру с величайшим почтением и неизменной преданностью»213.

Именно поэтому премьера его пьесы в Государственном драматическом театре 20 апреля 1933 г. превратилась в некий государственный акт, в котором впервые приняли участие все высшие чины на­цистской партии во главе с Гитлером, а также писатели, деятели искусства. «Шлагетер» был «первой пьесой, которой Третий рейх праздновал самого себя»214.

Вся пьеса пронизана ненавистью к Веймарской республике, и является своего рода поношением демократии как таковой. В какой-то мере эту пьесу можно назвать неким ответом на литературу о «потерянном поколении», неким положительным вариантом псевдогероического разрешения жизненных проблем солдат в послевоенном мире, выполненным в нацистском духе. Йост акцентирует внимание на воинских доблестях немецкого солдата, не получивших достойной оценки в произведениях «литера­торов, разглагольствовавших о военных переживаниях»215. Весь пафос этой пьесы определяется словами одного из её героев: «Мы на войне, чёрт меня побери, занимали не место, а позицию! Мы были свободны и готовы ко всему, и мы не были такими совершенными идиотами, какими хотели бы представить нас сегодня благородные литераторы! И тот, кто тогда, всё то чудесное время, был солдатом, тот и сегодня остаётся им!»216

В первом акте происходит встреча двух бывших фронтовиков, а теперь студентов, Шлагетера и Тимана. Шлагетер изучает экономику, полагая таким путём проникнуть в суть финансовых процессов с тем, чтобы разрушить мировую систему государственного устройства, которая приведёт человечество, по его мнению, «к катастрофе… к банкротству»217. Но сначала нужно навести порядок в собственной стране, а для этого требуются проповедники, «властители, которые не боятся вида крови»218, и поэтому «народу требуются проповедники, обладающие мужеством жертвовать лучшим… проповедники, кото-рые проливают кровь, кровь, кровь… проповедники, которые убивают!»219 В этих фанатических выкри­ках содержится призыв к политическим убийствам, к свержению Веймарской республики.

Тиман мыслит более конкретно, уговаривая Шлагетера забросить экономику и вступить в ряды революционеров, перейти от теории к активным действиям, к террористическим актам против француз­ской армии, оккупировавшей Рейнскую область: «Биржа как поле битвы, доллар как боевой призыв! Как благороден по отношению к ним пулемёт!»220 1918 г. не был для Тимана годом поражения, а только продлённой «побывкой», и то не на родине, а среди врагов, демократов, республиканцев: «Всю эту чушь знаю я ещё с восемнадцатого… Братство, равенство… свобода… Красота и достоинство! Мышей ловят на сало. И тут же, за болтовнёй: Руки вверх! Бросай оружие… Ты республиканское стадо избирателей! – Нет, весь этот мировоззренческий салат не подходит… Здесь стреляют! Когда я слышу слово “культу­ра”… я взвожу курок моего браунинга!»221

Хотя Шлагетер оценил радикальный запал Тимана – «Здорово сказано!»222 – и сам готов принять участие в террористических акциях, однако такого рода деятельность должна иметь некий более весо­мый посыл, чем простое проявление «солдатского буйства»223. Главное для Шлагетера – определить цели новой Германии, и заключаются они в отказе от любых проявлений демократии: «Всех сторонников братства мира 1918 года к стенке! Вырвать рейх из пут парламентаризма»224. Место демократических установлений займёт «сообщество, сходное монашескому ордену», где «больше не будет никаких сыно­вей, никаких братьев, никаких отцов, вообще никаких родственников… Мы только товарищи!»225

Несмотря на хлёсткие лозунги, патетические возгласы и «правильные» высказывания, первый акт, как свидетельствовали современники, не вызвал у публики энтузиазма: «Когда занавес упал, аплодис­ментов не последовало»226. И вызвано это было не только скучным и затянутым действием, но и позицией главного героя, не разделявшего анархистские взгляды своих друзей, привыкших крушить всё и вся без разбора, как это они делали во время карательных рейдов в Прибалтике и в Силезии. В подобной реак­ции зрителей сказывался менталитет победителей, не терпящих сомнений любого свойства.

Второй акт, надо полагать, должен был показать истинное лицо правительства социал-демократов, и выдержан в остро сатирических тонах. Регирунгспрезидент Шнайдер, выходец из пролетарской среды, ещё не освоившийся в новом качестве, сокрушается по поводу своих рабочих рук: «Эти лапищи грузчи­ка, на них тошно смотреть! Они не подходят для этого кабинета… к моей должности… Раньше они под­ходили… когда я выступал… всё время размахивал сжатыми кулаками… вообще-то… неплохо… осо­бенно когда кулаком ударить по столу»227. Но Шнайдер уже вкусил прелесть власти, и когда его соратник по партии Клемм пообещал ему продвижение по службе, если он узнает у своего сына имена радикалов, собирающихся провести вооружённую акцию против французских оккупационных войск в Рейнской об­ласти, то Шнайдер с готовностью соглашается пожертвовать своим сыном ради карьеры.

Сатирически представлен и генерал вермахта, пытающийся уговорить Шлагетера отказаться от проведения вооружённой акции во имя спасения мира в стране. Генерал, поддерживая официальную ли­нию на пассивное сопротивление французам, в душе согласен с намерениями Шлагетера, но в разговоре с ним, как военный, привыкший подчиняться приказам, призывает Шлагетера оставаться в рамках дозво­ленного. Шлагетер, поняв, что от вермахта кроме моральной поддержки трудно ожидать какой-либо по­мощи, в сердцах восклицает: «Из ваших слов, ваше превосходительство, я понял, что официальная Гер­мания не желает иметь с нами ничего общего. Мы вне закона. Я лично признаю себя находящимся вне закона. Поэтому я отказываюсь быть героем вашей отчизны! Я даже отказываюсь от звания героя моей отчизны. Я буду саботажником, террористом, человеком, лишённым чести, преследуемым, каторжани­ном… Мы будем взрывать!!!» На что генерал ответил: «Благодарю вас, Шлагетер»228.

В третьем акте, отмеченном обилием антифранцузской риторики в солдатском духе, группа на­ционалистов под руководством Шлагетера готовится к подрыву французского поезда во время прохож­дения его по мосту. При этом их не беспокоит, что среди французских солдат будут находиться немец­кие заложники: «…несколько погибших душ только наделают больше шуму. Подрывом двух-трёх поез­дов мы не добьемся успеха»229. И хотя Шлагетер поначалу возражал против этого, но, в конце концов, признал необходимость такой жертвы. Шлагетер выступает здесь не только как настоящий вождь, как фюрер, но и как «первый солдат Третьего рейха»230. Со словами «Германия!» участники группы отправ­ляются в Рейнскую область.

Действие четвёртого акта происходит на квартире родителей Тимана, одного из приближённых Шлагетера. Уже известно, что участники террористического акта арестованы и преданы военному суду. Профессор Тиман проклинает войну, унёсшую двух его сыновей, и считает себя виноватым в том, что воспитал своих детей и всех школьников, прошедших через его руки, в духе любви к родине; Генерал, напротив, считает, что жертвы были не напрасны: «Проигранная война ещё не повод для того, чтобы отказываться от своих идеалов! Наоборот, она является поводом для того, чтобы глубже, фанатичнее и благочестивее восхвалять победу!»231; регирунгспрезидент Шнайдер от одной мысли, что погибнет его сын, почти теряет рассудок: «Если французы убьют моего Августа… и если наше правительство стерпит всё это, тогда я убью это правительство!.. Товарищи… товарищи… Где вы теперь?»232 Наконец по теле­фону сообщают, что Шлагетер приговорён к расстрелу, Август Шнайдер – к пожизненному заключению, Тиман – к двадцати годам каторжных работ. Сцена заканчивается провидческими словами генерала: «…я слышу, как идут новые колонны… маршевый шаг… подъём… Германия, проснись!»233

Суд над Шлагетером на сцене не представлен. Пьеса завершается сценой расстрела Шлагетера, который, стоя на коленях спиной к публике, произносит свой предсмертный монолог: «Германия! По­следнее слово! Одно желание! Приказ! Германия! Проснись! Воспламенись! Воспылай! Зажгись неслы­ханным огнём!»234 Яркая вспышка света, сопровождаемая залпами выстрелов, которые сквозь тело Шла­гетера словно направлены на публику, и темнота. В зале воцарилось молчание. Вместо того, чтобы апло­дировать, зрители поднялись со своих мест и запели вместе с участниками спектакля национальный гимн «Германия превыше всего» и партийный гимн «Хорст Вессель».

Спектакль, как писала берлинская «Тэглихе Рундшау», стал высшим проявлением национального духа: «Этот Шлагетер стоит в начале нового искусства, которое принадлежит народу, или его не будет вообще. Этот Шлагетер зажёг огнём немецкую совесть. Огнём Клейста. Очищающим огнём нации. Шла­гетер – это новый молодой немецкий человек. Его смерть – это возрождение, всё, чем он владеет, это фронтовое товарищество, верность, братство»235.

Не все разделяли это мнение. Оскар Лёрке после разговора с Готтфридом Бенном, присутствовав­шем на премьере «Шлагетера», отметил в своём дневнике: «Бенн ощутил наглость и враждебность. Он считает, что нас не только отстранят, но и физически уничтожат»236. Французская газета «Журналь дё деба» назвала пьесу детищем «сотрудничества Йоста и министра пропаганды Геббельса»237.

Вдохновлённый успехом «Шлагетера», Йост ставит во вверенном ему театре свою пьесу «Про­роки», но здесь его подвела излишняя горячность в красочном претворении на сцене антисемитских проявлений разъярённой толпы. Антисемитизм как таковой отвечал постулатам национал-социализма, но в данном случае Йост, по словам современника, «слишком рано выпустил кошку из мешка», чем и вызвал необузданный гнев Геринга, премьер-министра Пруссии, в ведении которого находились и театры238. Отсутствие политического чутья у Йоста, ответственного за театральную политику Государст­венного драматического театра, сказалось и в том, что он задался целью обогатить его репертуар пьесами фёлькиш-национального толка, что вызвало недовольство как среди актёров (особенно Эмми Зонненман, будущей жены Геринга), так и среди партийной элиты.

Не надо забывать, что до прихода к власти нацистов, Берлин по праву считался одним из мировых театральных центров. Нацистам хотелось сохранить глянцевую обложку столицы, а фёлькиш-националь­ные пьесы, за которые так ратовал Йост, мало кого интересовали (если вообще интересовали, учитывая их низкий уровень), превращая столичный театр в прибежище провинциального вкуса. Ради сохранения высокого статуса Берлина как театральной Мекки решено было пожертвовать Йостом, который после нелицеприятной беседы с Герингом был отстранён от руководства театра, а его место занял Густав Грюндгенс, популярный в Германии артист, который, как не без иронии отметил знаменитый драматург Карл Цукмайер, в одночасье превратился из «радикального “культурбольшевика”» в любимца нацист­ских богов.

За всеми этими событиями стояло соперничество между Розенбергом, Герингом и Геббельсом. В этой ситуации речь шла меньше всего о каких-то политических предпочтениях. Йост был человеком Розенберга и Гиммлера, и Геринг не упустил возможности насолить своим противникам, а заодно и Геб­бельсу, так как (и это ещё один казус культурной политики в Третьем рейхе) ведущие театры Германии – Государственный драматический театр, Оперный театр и «Шаушпильхаус» – были единственными теат­рами в рейхе, не подпадавшими под начало всесильного министра пропаганды. Геринг, будучи премьер-министром Пруссии, столицей которой был Берлин, мог распоряжаться всеми культурными учреждения­ми, в том числе и театрами, по своему усмотрению даже, если его действия не вписывались в контекст национал-социалистской идеологии239.

Изгнание Йоста из Государственного театра не означало какой-либо опалы. В феврале 1935 г. Йост отправляется по линии ведомства Геббельса в полугодовую пропагандистскую поездку по Европе, результатом которой было появление книги «Маска и лицо. Путешествие национал-социалиста из Герма­нии в Германию» («Maske und Gesicht. Reise eines Nationalsozialisten von Deutschland nach Deutschland, 1935»). Книга полна столь страстного восхваления новой Германии, выражения столь безоглядной пре­данности Йоста нацистскому режиму, что в свете недавних событий в его жизни она воспринимается не иначе как верх низкопробной лести и заискивания. Об этом свидетельствует уже посвящение книги «Генриху Гиммлеру в знак верной дружбы»240, вызванное стремлением Йоста заручиться поддержкой главы СС в сложившейся непростой ситуации. Этими же надобностями вызваны и прочувствованные слова по поводу книги графини Фанни Виламовитц-Мёллендорф «Карин Гёринг» («Karin Göring», 1935), посвящённой жизни первой жены Г. Геринга, умершей в 1931 г.241 Йост, которого Геринг в довольно грубой форме отправил в отставку с поста главного режиссёра Государственного театра, теперь пытает­ся, ссылаясь на нежные письма Геринга к матери Карин, представить своего обидчика ангелом во плоти, называя его «мужчиной в самом глубочайшем смысле», и хотя «за границей слишком часто поговари­вают о том, что Геринг это вояка, брутальная натура, но я буду с сегодняшнего дня всем этим достойным людям, которые распространяют подобные избитые мнения, вручать эту книгу»242.

Однако апофеозом этого пропагандистского опуса Йоста является безмерное восхваление Гитлера. Мало того, что упоминание имени Гитлера не сходит со страниц этой книги, но в довершение всех пате­тических возгласов о великой миссии фюрера Йост заканчивает её сладкоголосой главой о встрече с вождём нации в рейхсканцелярии. Каждое слово фюрера, каждое его движение вызывает у Йоста неопи­суемое умиление. Фюрер справляется о его поездке за рубежом и мимоходом бросает: «Вы, наверное, читали, я тоже был там… Я был в Венеции». Действительно, фюрер сказал совершенно наивно: «Вы, наверное, читали». Этот человек ничего не предполагает. Он начинает каждый разговор по-сократовски, совершенно произвольно»243.

Глава заканчивается двумя стихотворениями Йоста. Одно, «Призыв Роланда» («Rolandsruf», 1918), в котором он, восхваляя страдания немецкого народа, утешает его тем, что они не напрасны: «Я чую, мой народ, бури / смутное предвещание»; другое, «К фюреру» («Dem Führer»), откровенный панегирик спасителю: «И народ и фюрер слились воедино. / Третий рейх окаменел, закалился, / Стоит прочно в сия­нии зари, / Преображённый как великолепнейшая дароносица / Твоей счастливейшей улыбкой, мой фюрер!»244

Подобного рода изъявления верноподданнических чувств не остались без внимания, и стараниями Розенберга Йост был выдвинут в качестве кандидата на только что учреждённую Гитлером премию НСРПГ «за заслуги в области искусства и науки». Науку представлял Ганс Гюнтер, ведущий специалист по вопросам расовой теории. Подобный тандем достаточно красноречиво говорил о характере культур­ных предпочтений нацистов.

Как видно из выступления Розенберга на имперском съезде НРСПГ в Нюрнберге в 1935 г., руко­водство партии придавало большое значение вкладу Йоста в становление нацистской идеологии в стране: «Йост… создатель «Шлагетера», который прославил того самого человека, о котором мы и на этом имперском съезда вспомним, о его совершенно безоговорочном самоотречении и боевой готовности ради немецкого народа, стал символом пробудившейся молодой Германии. Этой мученической смерти нацио­нал-социалистской Германии Ганс Йост создал в своей драме памятник потрясающего рода»245. 11 сен­тября 1935 г. в оперном театре Нюрнберга состоялся торжественный акт вручения этой премии, на кото­ром присутствовала вся политическая элита Третьего рейха во главе с Гитлером, тем самым недвусмыс­ленно давалось понять, что Йост является первым бардом нацистской литературы. Отсюда понятно последовавшее 1 октября 1935 г. назначение Йоста на должность президента «Имперской палаты письменности».

Должность эта отвечала как честолюбивым интересам самого Йоста, ибо она открыла перед ним необъятный простор для личного представительства в культурной и отчасти политической жизни Третьего рейха, так и надобностям нацистского государства, ибо более лучшего и в известной степени приемлемого для внешнего, как, впрочем, и для внутреннего потребления пропагандиста идеологии национал-социализма трудно было найти: «Он олицетворял собой совокупность всей националистски ориентированной немецкой литературы»246, хотя, начиная с 1935 г. и до конца Третьего рейха, Йост как литератор в истинном смысле этого слова перестал существовать. Опубликованные за этот период три книги – уже упоминавшаяся «Маска и лицо» (1935), «Зов рейха – Отклик народа! Поездка на Восток» («Ruf des Reiches – Echo des Volkes! Eine Ostfahrt», 1940) и «Фриц Тодт. Реквием» («Fritz Todt. Requiem», 1943) – являются чисто пропагандистскими, заказными произведениями, в которых от прежнего Йоста остались лишь слабые напоминания о былом таланте. Агитатор, оратор, пропагандист, «мыслитель», как его иногда представляли в нацистской прессе, а, в общем-то, самовлюблённый человек, упивающийся открывшимися возможностями быть в центре внимания не в силу собственной значимости как творчес­кой личности, а в силу занимаемой должности президента «Имперской палаты письменности», таким Йост оставался до конца Третьего рейха.

В этом качестве самой палате Йост уделял мало внимания, вернее, уделял в той мере, в какой это отвечало его личным надобностям и сохранению его имиджа в глазах партийного руководства, он всё же находился в курсе всех её событий, выполняя роль регулятора, следившего за тем, чтобы во вверенном ему учреждении сохранялся порядок, не вникая при этом в чисто литературные проблемы. В этой связи проявилась двойственность его натуры. Йост, например, много сделал для того, чтобы спасти от гестапо Курта Пинтуса, известного писателя, эссеиста, одного из теоретиков экспрессионизма, с которым он находился в дружеских отношениях ещё со времён расцвета этого литературного направления. В 1934 г. Йост даёт письменное свидетельство о заслугах Пинтуса перед немецкой литературой247, а в 1937 г. помо­гает ему, по свидетельству Пинтуса, покинуть с семьёй Германию и даже вывести его обширную библиотеку248.

Более масштабной и необычной выглядит история другого представителя того же цеха – Готфрида Бенна. Йост был знаком с Бенном ещё с начала 20-х гг., ещё более это знакомство усилилось во время преобразования секции поэзии в Прусской академии искусств в «Немецкую академию поэзии», а также при организации «Союза национальных писателей», появившегося стараниями обоих авторов после выхода Германии из ПЕН-клуба. Бенн и Йост зачастую выступали совместно в разработке различного рода документов, постановлений, а симпатии Бенна к новым властителям в Германии ещё более усилили их знакомство. Поэтому, когда в 1934 г. нацисты заподозрили наличие у него еврейских корней, Бенн обратился к Йосту за помощью, и Йост тут же откликнулся: «Я подтверждаю… что г-н Бенн с самого начала поставил себя на службу новому государству и никогда не нарушал законы национальной чести. Кроме формального подтверждения мне надлежит в рамках вверенных мне фюрером и рейхсканцлером под мою ответственность ведомств немецкой письменности сердечно поблагодарить г-на доктора Бенна за мужественную борьбу за немецкую культуру в духе Третьего рейха на международном фронте!»249 В 1937 г., после разгромной статьи о Бенне сначала в газете СС «Шварце Корпс», а затем и повтор её в «Фёлькишер беобахтер», появляется книга некоего третьестепенного художника Вольфганга Вилльриха, сотрудника ведомства Вальтера Дарре, вождя немецкого крестьянства, «Очистка храма искусства» («Säuberung des Kunsttempels»), в которой выражалось возмущение по поводу того, что «некий культур­большевик, во время перебежавший в НСРПГ, занимает сегодня (в 1936 году!) важное место в Литера­туркаммер», и недоумение по поводу того, что критика в «Шварце Корпс» не возымела успеха250. Бенн опять вынужден обратиться за помощью к Йосту, тот, со своей стороны, от имени палаты пишет опро­вержение, а когда узнаёт, что Вилльрих в личном письме на имя Бенна поносит и его, то подключает к проблеме своего лучшего друга Гиммлера, потому что почувствовал обиженным и самого себя. Гиммлер указал Вилльриху его место и запретил своим сотрудникам (значит, и газете «Шварце Корпс») заниматься Бенном. Здесь, как справедливо пишет Р. Дюстерберг, речь шла не столько о Бенне, Бенн был лишь по­водом, а о соперничестве между Дарре, мечтавшем подмять под себя «Имперскую палату письменнос­ти», Розенбергом, лелеявшим такие же планы, и Геббельсом, опередившим обоих соперников251.

Но тут случилось непредвиденное. Через голову Йоста Геббельс с подачи Геринга отчислил Бенна из «Имперской палаты письменности», поставив под угрозу само его существование, ибо такой же удар по инерции мог последовать и со стороны «Палаты врачей», учитывая основную специальность писате­ля. По просьбе Йоста Гиммлер добился того, чтобы Бенна оставили в покое и позволили ему продолжить воинскую службе в качестве врача, чем и создали ему условия уйти в военную «внутреннюю эмигра­цию». Какие-то статейки и высказывания продолжали появляться, но не с той интенсивностью, ибо Йост по-прежнему продолжал оказывать Бенну повсеместную помощь: «Игнорируйте критику», – сообщал ему Йост в своей телеграмме в мае 1939 г. – «Ручаюсь за неприкосновенность и безупречность Вашей поэтической личности»252.

Бенн до конца своей жизни, утверждает Р. Дюстерберг, был благодарен Йосту за помощь в труд­ные годы фашизма253. Однако в своей книге «Двойная жизнь» («Doppelleben», 1943–1950) Бенн пишет лишь о том, что «Йост – надо отдать ему должное – всегда вёл себя по отношению ко мне честно…»254, и все перипетии своих бед свёл к разговорам со своим военным начальством, благоволившим к нему. Ско­рее всего, такая «забывчивость» Бенна связана с тем, что «Двойная жизнь» появилась как ответ писателя на обвинения немецких эмигрантов в связи с его начальной приверженностью к идеологии национал-социалистов.

Йост мог и мстить своим коллегам по цеху, и самым ярким примером тому является его печально знаменитое письмо Гиммлеру от 10.10.1933 г. с предложением арестовать и отправить в концлагерь Дахау в качестве заложника Томаса Манна с тем, чтобы заставить замолчать его сына Клауса Манна, издававшего в Амстердаме эмигрантский журнал «Собрание» («Die Sammlung»): «Так как этот полуев­рей вряд ли перейдёт к нам и, следовательно, мы не сможем его, к сожалению, посадить на стульчик, я бы предложил в этой ситуации прибегнуть к захвату заложника. Нельзя ли слегка заарестовать господи­на Томаса Манна, проживающего в Мюнхене, из-за его сына? Его духовная продукция не пострадает ведь от осенней свежести Дахау, мы ведь знаем по примерам из наших собственных рядов, какие велико­лепные произведения были успешно написаны именно национал-социалистскими заключёнными. Доста­точно вспомнить о Гитлере и Рёме. Я упоминаю об этом с тем, чтобы мы в этом отношении могли под­страховаться в случае, если нас назовут варварами. Ведь мы выступаем только против клеветнической плоти господина Манна, а не против его европейского духа»255.

Откровенный цинизм этого письма вызван не только стремлением закрыть эмигрантское издание, в котором публиковались изгнанные из Германии писатели, но в ещё большей степени всё возраставшей с 1922 г., после знаменитой речи Т. Манна «О немецкой республике», ненавистью Йоста к своему преж­нему другу.

Предложение Йоста Гиммлеру понравилось, но вскоре выяснилось, что Т. Манн ещё 10 февраля 1933 г. покинул Германию, и акция Йоста провалилась. Подобная неосведомлённость о местонахожде­нии одного из значимых врагов рейха является лишним свидетельством того, в какой степени Йост (Гим­млеру хватало врагов и в самом рейхе) интересовался литературными делами, будучи на данный момент президентом секции поэзии в Прусской академии искусств256. Свою деятельность на посту президента «Палаты письменности» Йост воспринимал как сугубо представительскую, полагая себя неким олицет­ворением всей истинно немецкой, т. е. национал-социалистской литературы.

Апофеозом карьеры Йоста стало присвоение ему в 1935 г. звания оберфюрера СС, а в 1937 г. – группенфюрера СС, приравненного к Генеральскому званию. Йост гордился этим званием, и даже после крушения рейха продолжал утверждать, что со стороны Гиммлера это было «очень благородно» таким образом отметить его заслуги перед Германией. Таким образом, дружба Йоста с Гиммлером, носившая чуть ли не интимный характер (Йост называл Гиммлера «великим братом одного немецкого поэта»)257, пере­росла в политическое содружество, ибо Гиммлер задумал создать некую «сагу» о войсках СС, и Йост как никто лучше всего подходил для этой цели.

В 1939 г., после падения Польши, Гиммлер был назначен «рейхскоммисаром по упрочению не­мецкой народности», т. е. ответственным за германизацию завоёванных польских земель, что подразуме­вало депортацию евреев в определённые дистрикты, переселение поляков с земель, подлежащих герма­низации. 24 октября 1939 г. Гиммлер отправился в инспекционную поездку по оккупированной Польше, взяв с собой Йоста с тем, чтобы тот вживе ознакомился с деятельностью войск СС. Судя по всему, Йост придавал этой поездке огромное значение, если даже отказался выступить с обязательной речью на Великогерманской встрече поэтов в Веймаре (25–28.10.1939). Во время поездки по Польше Йост принимал участие в беседах Гиммлера с высшими офицерами генерал-губернаторства (так называлась Польша в годы нацистской оккупации), слушал их рапорты об уничтожении польских евреев и предста­вителей интеллигенции, присутствовал при депортации евреев Лодзи в Люблин, где нацисты, как с удов­летворением отмечал Йост, создали «первую в Европе еврейскую территориальную резервацию»258, был свидетелем показательных расстрелов польских саботажников, специально устроенных для высоких гостей. Всё это подвигло Йоста к выводу о том, что немецкие поэты слишком мягкотелы: «…немецким поэтам… следует принимать участие в экзекуциях, проводимых на Востоке, с тем, чтобы увиденное сде­лало из них настоящих мужчин»259. Более развёрнуто эту мысль Йост изложил в своём выступлении по радио в июле 1942 г., положив тем самым начало групповым выездам писателей в действующую армию260.

Если первая поездка Йоста с командой Гиммлера в Польшу была своеобразной прикидкой, сбором материала для будущей «саги», то вторая поездка в Польшу 25 января 1940 г. в той же компании дала писателю обширный материал для создания первой книги о деятельности СС «Зов рейха – отклик наро­да! Поездка на Восток». Цель поездки носила пропагандистский характер и связана была с переселением так наз. волынских немецких крестьян с восточных территорий Польши, занятых советскими войсками, на этническую родину в Германию261, а также с инспекцией состояния дел в губернаторстве. Йост при­сутствовал во время бесед Гиммлера с высшими немецкими оккупационными чинами. Выслушав отчёт одного из офицеров СС об уничтожении 300 пациентов психиатрической больницы, а также сообщения о подобного рода акциях других высоких чинов СС, Йост замечает: «В сердцах этих людей заключён катехизис воли фюрера, и с этим вросшим в них и надёжным ощущением порядка они энергично, точно и храбро и с совершенством делают то, что от них требуется… Мне нравятся такие пионеры нового госу­дарства, которые ярко демонстрируют новым провинциям закономерности нашей расы»262.

Именно люди такого сорта являются для Йоста главными героями его «саги» о «подвигах» СС, и он с самозабвением, сравнивая себя с Цезарем и Тацитом, пускается, «словно Одиссей», в плавание по оккупированной Польше, прославляя силу немецкого оружия: «Борьба идёт не на жизнь, а на смерть! И растёт уверенность в том, что более сильный элемент одолеет слабого! Ради чего он одолевает, это является судьбоносным вопросом победителя! На этот вопрос не ответит ни один романтик и никакая идеология, не нажив себе мозолей. Этот ответ даст только более сильный!»263 Деяния этого «сильного» по уничтожению поляков и евреев Йост наблюдал лично, и пришёл к выводу, что «времена сентимен­тальности прошли. Того, кто мягок, пронзит кинжал ненависти»264, потому что «унаследованная здоро­вая кровь» является «единственной предпосылкой закона жизни, в соответствии с которым народ входит в историю»265.

Речь идёт, конечно, о немецком народе: «Поляки ни в коем случае не являются государствообра­зующим народом. У них отсутствуют для этого простые предпосылки. Вместе с рейхсфюрером СС я проехал страну вдоль и поперёк. Страна, которая имеет столь малое понятие о сути поселения, которого даже ни сколько не хватает для понятия стиля деревни, эта страна не имеет никаких притязаний на какое-либо самостоятельное властное положение в европейском пространстве. Это колониальная страна! Скоро немецкий плуг изменит эту картину»266. Йост настолько упоён увиденным, что в восторге вос­клицает: «Никогда я ещё не был таким ясным и окончательным национал-социалистом, как здесь»267.

Эти и многие другие высказывания Йоста были оценены по заслугам Гиммлером. С октября 1939 по ноябрь 1944 гг. Йост постоянно находился в полевом штабе Гиммлера, присутствовал на встречах с узким кругом генералов, сопровождал Гиммлера во время посещения еврейского концлагеря в 1942 г. и участвовал в октябре 1943 г. в совещании, на котором Гиммлер произнёс свою печально знаменитую речь об «окончательном решении еврейского вопроса»: «Я хочу упомянуть с полной откровенностью ещё об одной совершенно тяжёлой проблеме… Я имею в виду теперь эвакуацию евреев, уничтожение еврей­ского народа. Это легко сказать. «Еврейский народ будет уничтожен», – говорит каждый член партии. – «здесь всё ясно, об этом говорится в программе партии, об изоляции евреев, об уничтожение евреев, мы это сделаем». И тогда все они, все 80 миллионов славных немцев приходят к нам, и у каждого есть свой порядочный еврей. Понятно, что все остальные свиньи, а вот этот – отличный еврей. Каждый из тех, кто так говорил, остался ни с чем, ничего не добился. Большинство из вас знает, что значит, когда рядом лежат 100 трупов, когда тут же лежат 500 или 1000 трупов. Это всё вынести и при этом – несмотря на исключение человеческой слабости – остаться порядочным – это делает нас твёрдыми. Это есть непи­саная и никогда написанной не будет славная страница нашей истории… Но в целом, мы можем сказать, что мы это сложнейшую задачу выполним из любви к нашему народу. И от этого наш внутренний мир, наша душа, наш характер ничуть не пострадают»268.

Как обстояли дела с внутренним миром у участников этой встречи в дальнейшем трудно сказать, но Йост совершенно точно не испытывал никаких угрызений совести, принял речь своего друга как ру­ководство к действию, говорит о его беззаветной преданности идеологии национал-социализма.

После 1945 г. Йост трижды привлекается к суду, но с каждым разом степень его виновности признаётся, как это было обычным делом в западногерманских судах того времени, менее значимой, и в 1955 г. его полностью реабилитируют.

Реабилитация Йоста-писателя не состоялась, несмотря на то, что в том же году он публикует роман «Благословенная быстротечность» («Gesegnete Vergänglichkeit»). Написанный ещё в годы нацизма и теперь очищенный от антисемитских пассажей, роман подвергся уничтожающей критике269, что, впро­чем, нисколько не смутило автора. В литературном архиве в Марбахе хранится огромное количество стихов, рассказов, фрагментов и просто заметок, свидетельствующих о том, что Йост по-прежнему мыс­лил категориями прошлого, хотя иногда он приходил к осознанию заката собственной литературной зна­чимости, как это видно из одного фрагмента: «Я никогда не буду открыт… для интеллектуалов – я слиш­ком глуп, а для глупцов – слишком интеллектуален»270.


Каталог: bitstream -> 123456789
123456789 -> Метанарративы национальной идентичности в современной массовой литературе россии
123456789 -> Учебно-методическое пособие для политологического отделения минск 2012 г
123456789 -> Лекция Научное познание как предмет методологического анализа 4 Методы научного познания 5
123456789 -> I. Пояснительная записка Основой целью изучения учебной дисциплины «Гидроэкология»
123456789 -> А. А. Шавель абсурд в драматургии а. Казанцева
123456789 -> Пространство, время, стиль (пространственно-временной концепт в архитектуре и искусстве, 1850 1900)
123456789 -> Костромичева Мария Васильевна
123456789 -> А. В. Данильченко Регистрационный № уд /р. История Словакии (специальный курс) Учебная программа
123456789 -> Лекция Понятие об авиамоделировании. Виды авиамоделей. Свободнолетающие авиамодели. Схематические модели планеров
123456789 -> Вопросы к экзамену по курсу «Ландшафтоведение» для студентов дневного отделения


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   44


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет