В контексте науки и культуры



жүктеу 9.47 Mb.
бет41/44
Дата28.04.2016
өлшемі9.47 Mb.
1   ...   36   37   38   39   40   41   42   43   44
: bitstream -> 123456789
123456789 -> Метанарративы национальной идентичности в современной массовой литературе россии
123456789 -> Учебно-методическое пособие для политологического отделения минск 2012 г
123456789 -> Лекция Научное познание как предмет методологического анализа 4 Методы научного познания 5
123456789 -> I. Пояснительная записка Основой целью изучения учебной дисциплины «Гидроэкология»
123456789 -> А. А. Шавель абсурд в драматургии а. Казанцева
123456789 -> Пространство, время, стиль (пространственно-временной концепт в архитектуре и искусстве, 1850 1900)
123456789 -> Костромичева Мария Васильевна
123456789 -> А. В. Данильченко Регистрационный № уд /р. История Словакии (специальный курс) Учебная программа
123456789 -> Лекция Понятие об авиамоделировании. Виды авиамоделей. Свободнолетающие авиамодели. Схематические модели планеров
123456789 -> Вопросы к экзамену по курсу «Ландшафтоведение» для студентов дневного отделения

Мои последние встречи с Виктором Хоревым
Меня пригласили работать в Институт славяноведения и балканистики осенью 1983 г., хотя сотру­дничество началось на год или два раньше – сектору современных литератур нужен был германист, а меня в эти годы стала привлекать славистика – прежде всего серболужичане, с которыми я столкнулся, изучая немецкую историю и литературу. Я стал участвовать в некоторых мероприятиях сектора, посте­пенно познакомился с людьми, и, как мне кажется, довольно быстро оценил человеческие качества кол­лектива. Почти 25 лет я отработал в этом коллективе и ни разу об этом не пожалел. Мне и сейчас кажет­ся, что это был редкий оазис, не совсем обычный для эпохи «последнего этапа строительства коммуниз­ма» и неизвестно откуда взявшейся «перестройки», которую в народе довольно быстро назвали «ката­стройкой». Мы занимались наукой (каждый по своим способностям), участвовали в общественной и политической жизни (если у кого была к этому склонность), у нас были разногласия по тем или иным вопросам, но я не припомню ни одного случая, где бы мы расходились или ссорились в человеческом плане, не припомню ни одного присутственного дня, когда бы нам после обсуждения тех или иных кол­лективных трудов или отдельных статей, проектов и диссертаций не хотелось еще побыть вместе, почи­тать друг другу стихи (шутливые или серьезные), рассказать о своих успехах или неудачах, отметить день рождения, наступающий праздник или вышедшую книгу, а порой и просто так поговорить и побыть друг с другом – безо всякого видимого повода… Особое качество этого коллектива (я думаю, оно было не только у меня) – сердечное расположение друг к другу, способность искренне радоваться удаче дру­гого и стремление помочь, если что-то не ладилось. Я даже физически чувствовал, что мне чего-то не хватает, если хотя бы один человек из сектора отсутствовал по той или иной причине. Но я не покривлю перед истиной, если скажу, что организующей душой всего коллектива был Виктор Александрович Хо­рев, его присутствие в коллективе всегда было конструктивным и возвышающим – будь то серьезное научное обсуждение или дружеские беседы после завершенных дел… Мы с Виктором Александровичем не стали закадычными друзьями (у каждого из нас уже таковые были), но и не остались просто товари­щами по работе – где бы и по каким делам мы с ним ни были, нам всегда было хорошо, всегда было что рассказать и о чем поговорить. Если это всё вспоминать, получится целая книга… Я расскажу только об одной из наших последних встреч в Гродно. Еще две (самые последние) были в Москве…

4 ноября 2009 г. я выехал из Полоцка в Гродно по приглашению Светланы Филипповны Мусиенко на торжественное заседание, посвященное 20-летию кафедры польской филологии в Гродненском госу­дарственном университете имени Янки Купалы, и для участия в Международной научной конференции «Адам Міцкевіч і сучасная сусветная культура». Мы не раз перезванивались со Светланой, я точно знал, что приедет и Витя Хорев и что у нас найдется возможность поговорить наедине… Гродно встретил неласково, дул противный ветер, сопровождаемый смесью из дождя и снега; пока я добрался до гости­ницы, порядком продрог. Пришлось выйти в город, закупить спиртного и закуски, чтобы не простудить­ся окончательно, к вечеру нашелся и хороший собеседник (Н.Н. Хмельницкий), так что мы разошлись спать, изгнав все простуды… Витю я увидел на следующий день, уже в актовом зале. Он выглядел неско­лько усталым (кажется, приехал ночью). Торжественная часть началась с благословения священников и в целом прошла великолепно: прекрасные речи, посвященные юбилею и достижениям кафедры; после нескольких официальных выступлений слово дали Виктору Александровичу. Не буду пересказывать его речь, но меня, как всегда, поразила его способность быстро включаться в ситуацию: еще минуту назад он сидел, прикрыв глаза от утомления, и словно дремал, но вот встал, и с каждой фразой голос становился всё четче и увереннее, и усталости словно и не было. Он говорил о заслугах Светланы Филипповны и о достижениях кафедры польской филологии, а я вспоминал, сколько славистов из Беларуси обсуждали свои кандидатские и докторские диссертации на заседаниях нашего сектора и скольких из них наставлял и консультировал Виктор Александрович, практически постоянно ездивший в Гродно и опекавший своих бывших учеников до самого последнего года…

Поговорить по-настоящему нам удалось после заседаний секций, дома у Светланы Филипповны, которая отдала Вите ключи, чтобы мы могли немного отдохнуть перед дружеским ужином. Мы сели в гостиной, налили по рюмке коньяка и стали, не торопясь, перебирать разные эпизоды и судьбы людей нашего Института, живых и ушедших. А ушедших (из числа даже самых близких людей) набралось немало. Пришлось достать еще и бутылку водки. Среди многого вспомнили и удивительную команди­ровку в Италию в 1989 г. вместе с академиком Н.И. Толстым, С.М. Толстой, Л.А. Софроновой и В.В. Мо­чаловой. Мне пришлось до армии учиться у И.И. Толстого, он после моего возвращения из армии узнал меня, и мы с ним дружили (насколько это возможно при такой разнице в возрасте). Видимо, он что-то рассказал обо мне и сыну, потому что Н.И. Толстой, определяя состав делегации настоял, чтобы вклю­чили меня. Всю подноготную этой поездки Витя знал лучше меня, он с удовольствием посвятил меня в детали, которых я не знал, но компанию академик подобрал отличную, и мы не только все еще больше подружились в Италии, но и еще не раз и не два встречались вместе в Москве на разных квартирах и по разным поводам, чтобы просто побыть вместе…

На следующий день (помимо конференции) особенно запомнилась поездка на озеро Свитязь, кото­рое я знал только по балладе Мицкевича, но сам ни разу не был. Погода была еще противнее, чем вчера, ветер еще сильнее. Озеро замерзло, но лед был тонкий и еще не занесенный снегом. Рыбы подплывали подо льдом прямо к пошатывающейся пристани, с которой хорошо просматривалось типичное белорус­ское озеро, каких в Беларуси много, но всё же озеро совершенно особенное, освященное народной ле­гендой и Мицкевичем, поэтому и волнение было особенное, несмотря на холодную пасмурную погоду и почти пронизывающий ветер. «Не пора ли согреться?» – подошел ко мне Витя. «Хорошо бы, – ответил я, – только у меня ничего с собой нет». Витя достал из кармана пальто достаточно вместительную флягу. По­дошел еще третий, сейчас мне кажется, что это был именно профессор И.В. Жук, но тогда я его еще лично не знал. Получилась отличная компания, и закуска тут же нашлась, оказывается Светлана Филипповна всё предусмотрела…

Обратно от озера мы сели в автобус вместе с Витей. О чем-то говорили, и вдруг он сказал мне: «Саша, у меня… Врачи говорят, неизлечимый. Так что приезжай в Москву почаще, а то можешь и не за­стать…» Я успел застать его и поговорить с ним в Москве еще два раза. О болезни мы больше не говорили…
А.А. Гугнин

ВЛАДИМИР ИВАНОВИЧ ГРЕШНЫХ КАК ИССЛЕДОВАТЕЛЬ НЕМЕЦКОГО РОМАНТИЗМА:

НЕСКОЛЬКО (ПОСТ) ЮБИЛЕЙНЫХ ЗАМЕТОК
Впервые я лично встретился с Владимиром Ивановичем Грешных почти 12 лет назад, осенью 2001 г. в Москве, где он защищал докторскую диссертацию «Художественная проза немецких романтиков: формы выражения духа», а мне пришлось быть одним из его оппонентов. Мы встречались до защиты и после защиты, которая успешно прошла на кафедре истории зарубежной литературы филологического факультета МГУ под председательством ныне покойного профессора Леонида Григорьевича Андреева. Через год я принял приглашение Владимира Ивановича на конференцию «Романтизм: два века осмыс­ления» (Калининград – Зеленоград, 10–13 октября 2002 г.), где мы окончательно сблизились и, смею на­деяться, подружились. Владимир Иванович в моих глазах относится к числу не столь уж часто встречаю­щихся ученых, у которых широкий культурный кругозор и исследовательский талант органично соеди­няется с педагогическим и организаторским. И именно работа в университете дает подобным людям возможность наиболее оптимально раскрывать свои таланты и способности. Я не могу говорить обо всех сторонах деятельности В.И. Грешных, поскольку в Калининград мне больше вырваться не удалось. Но не могу не упомянуть великолепное и, на мой взгляд, уникальное издание – «Балтийский филологический курьер», бессменным главным редакто­ром которого Владимир Иванович является с 2000 г. Каждый номер этого журнала поражает меня масштабностью общего замысла и – что для меня очевидно – трудоемкостью его исполнения. Но в нижеследующих замет­ках я хочу обратить внимание на изданную вскоре после докторской диссертации монографию «Мистерия духа: Художественная проза не­мецких романтиков» [1], позволяющую, на мой взгляд, хотя бы до неко­торой степени обозначить неординарность научного вклада Владимира Ивановича в изучение истории немецкого романтизма, о котором, каза­лось бы, и так уже слишком много написано… Напомню, монографии предшествовала не только сама по себе докторская диссертация, но, по крайней мере, около 20 лет непрерывных штудий, отразившихся не только в статьях и тезисах, но и в двух книгах [2; 3].

Исследование Владимира Ивановича Грешных представляет собой классический образец фундаментальной научной работы, обладающей двумя важными качествами: во-первых, это опора на научную традицию, позволившая ученому освоить и систематизировать огромный материал по теории и истории немецкого романтизма как в форме проник­новенного анализа многочисленных текстов немецких писателей, так и в форме осмысления важнейших философских, культурологических и литературоведческих работ по романтизму, накопившихся за два столетия; во-вторых, это четко заявленная, композиционно и содержательно структурированная соб­ственная позиция по весьма важным и до сих пор дискутируемым проблемам немецкого романтизма. После исследования В.И. Грешных целый ряд кардинальных вопро­сов просматривается гораздо отчетли­вее, и то, что в прежних работах иногда утверждалось недостаточно доказательно или гипотетически, теперь можно считать либо фундаментально доказанным, либо оконча­тельно отвергнуть как несостоятельную гипотезу.

Прежде всего необходимо отметить объем и масштаб проведенного исследования: от эпохи «Бури и натиска» до Генриха Гейне. Но если пятитомный труд Г.А. Корфа, посвященный, по сути, тому же периоду, носит название «Дух времени Гёте» [4], то исследование В.И. Грешных можно было бы с пол­ным правом назвать «Дух эпохи романтизма», и это смещение основного акцента неизбежно повлекло за собой новую оптику, которая особенно отчетливо проявляет себя именно при сравнении с классическим трудом Корфа. Дух времени Гёте, если его рассматривать с сугубо литературоведческих позиций, был пропитан жанровым самосознанием, это был его фундамент; не случайно Гёте создает произведения с такими характерными названиями, как «Новелла», «Баллада», «Сказка» и т. д., сопровождая подобные произведения теоретическими статьями: подводя итоги своего творчества в определенных жанрах, Гёте предлагал канонические тексты с названиями, претендующими на абсолют. Отсюда и неизбежно, что Корфу приходится едва ли не главное внимание в своем труде уделять истории развития жанров. Жанровое сознание немецких романтиков весьма существенно отличилось от жанрового сознания Гёте. Но, пожалуй, впервые в отечественной германистике, принципиальный для жанрового сознания йенских (но не только йенских) романтиков принцип фрагмента анализируется с виртуозной тщательностью; В.И. Грешных исследует фрагмент как основополагающий жанр, в наибольшей степени отвечавший фи­лософскому и художественному способу мышления многих немецких романтиков, то есть как такой жанр, без которого йенский романтизм, может быть, вообще бы не состоялся. Столь подробного и убеди­тельного анализа фрагмента как формы художественного мышления со всеми вытекающими отсюда по­следствиями я не встречал ни в отечественных, ни в зарубежных исследованиях. И отсюда простой вывод: неизбежно ущербной оказывается любая работа о немецком романтизме, оперирующая класси­ческими, так сказать хрестоматийными представлениями о жанровом содержании, жанровой структуре и системе жанров. А таких работ в отечественном литературоведении было, к сожалению немало.

Аналитически систематизируя идеи и наблюдения многих своих предшественников (от ранних работ В.М. Жирмунского до опубликованных за последнее десятилетие книг А.В. Карельского, А.В. Ми­хайлова, К.А. Ханмурзаева, Д.Л. Чавчанидзе, Ф.П. Федорова, М.И. Бента и других отечественных и мно­гих зарубежных германистов), В.И. Грешных на основе вдумчивой исследовательской работы с текстами немецких романтиков выдвигает и обосновывает собственное видение особого характера развития романтического духа в Германии, три его фазы: энтузиазм, карнавал и смятение. Разумеется, названия глав «Энтузиазм духа», «Карнавал духа» и «Смятение духа» являются своего рода метафорами, но эти метафоры не просто наглядные, образные и емкие, – в рамках рассматриваемого труда они обретают чет­кие научные контуры и почти терминологическую конкретность. Одним из важнейших достижений ис­следования В.И. Грешных, на мой взгляд, является даже не столько то, что «энтузиазм», «карнавал» и «смятение» рассмотрены как три фазы (этапа) развития немецкого романтизма, сколько другое и гораздо более важное – все названные фазы «развития романтического духа в Германии» анализируются сразу в двух аспектах: во-первых, исторически, как следующие одна за другой и сменяющие друг друга, и, во-вторых, – что и является самым важным – как в действительности сосуществовавшие, на практике разви­вавшиеся не только синхронно, но даже симультанно (то есть в рамках одного и того же произведения). Отдельные тонкие наблюдения на эту тему встречаются как в отечественных, так и в зарубежных исследованиях, но столь фронтального и детализированного обоснования симультанности всех трех фаз развития немецкого романтизма я до сих пор не встречал.



На фоне вышеназванного научного открытия В.И. Грешных гораздо отчетливее просматриваются теперь и существенные недостатки целого ряда прежних исследований немецкого романтизма. Я укажу здесь лишь на некоторые из них, до сих пор проскальзывающие даже в отдельных диссертациях. В книге Н.Я. Берковского «Романтизм в Германии» (1973), до сих пор остающейся одним из самых ярких введе­ний в мир немецкого романтизма, на самом деле возводится в апофеоз лишь одна его фаза, «энтузиазм духа», который приписывается одной лишь йенской школе, после которой сразу же и бесповоротно на­ступает «упадок». Из этой концепции «расцвета и упадка», соотносимой прежде всего и почти исключи­тельно с «энтузиазмом», в книге возникает не только масса фактических натяжек и неточностей, но и очевидных для всякого серьезного специалиста провалов, которые однако и до сих пор еще репроду­цируются в отечественном литературоведении – прежде всего в силу суггестивной художественности стиля Н.Я. Берковского. Стиль книги В.И. Грешных тоже достаточно суггестивен, но фактических неточ­ностей у него почти нет. Если перефразировать формулу Н.Я. Берковского «расцвет-упадок», то после исследования В.И. Грешных можно метафорически сказать, что немецкий романтизм постоянно нес в себе ростки «расцвета и упадка», но на протяжении более чем полувекового пути развития «расцвет» по­стоянно прорастал «упадком», а «упадок» столь же неожиданно оборачивался «расцветом». Эта диалек­тика реальной истории романтизма в Германии, на мой взгляд, отчетливее всего обнаруживается в более чем полувековом творчестве Л. Тика и – чуть в меньшей степени – у К. Брентано. Но именно эти два автора до сих пор являются камнем преткновения не только для многих отечественных, но и для многих зарубежных германистов. С завидным упорством у этих постоянно эволюционировавших и обновлявших свою поэтику писателей пытаются обнаружить «упадок» и придумывают примитивные или замыслова­тые объяснения этого «упадка». Инерция этого слишком широко распространенного взгляда на творчество Л. Тика и К. Брентано в книге В.И. Грешных, возможно, сказалась лишь в одном – этим крупнейшим авторам не посвящены отдельные главы или параграфы, хотя именно их творчество, по моему глубокому убеждению, наиболее ярко подтверждает одну из важнейших идей монографии: симультанное со-бытиё на протяжении всего их творчества «энтузиазма», «карнавала» и «смятения». Но по крайней мере ника­ких атавизмов в конкретных оценках их творчества я не обнаружил.

Понятие (и фазу в истории немецкого романтизма), обозначаемое как «карнавал духа», В.И. Греш­ных разрабатывает, отталкиваясь от концепции М.М. Бахтина, адаптируя с учетом новейших исследо­ваний некоторые философские и культурологические идеи ученого применительно к немецкому роман­тизму. Основное в этой адаптации, на мой взгляд, состоит в том, что, уясняя различия средневеково-ренессансного и романтического «карнавалов», В.И. Грешных четко видит специфику романтической карнавальности, которая уже не столько была формой самой жизни и реального мироощущения, сколько выражала свободу индивидуальной воли фантазирующего духа. Эмпирическая реальность физического мира становится для многих немецких романтиков настолько малосущественной, что они зачастую не утруждают себя даже имитацией внешнего правдоподобия, ибо настоящая сцена их произведений – мир духовный, где сосуществуют прошлое, настоящее и будущее, где непременным условием действия явля­ется хотя бы частичное упразднение законов физического бытия, где действующими лицами становятся различные духовные проекции одной и той же личности, вступающие в конфликты в искусственно смоделированном мире сознания. Разумеется, вся художественная литература в той или иной мере является вымыслом, но все же очень важна сознательная творческая установка художника на правдопо­добие или хотя бы на имитацию этого правдоподобия. Очень серьезной заслугой В.И. Грешных является как раз то, что он раскрывает механизм и функции немецкой романтической модели художественного мира и художественного пространства – от произведений, созданных еще в XVIII веке, до Гофмана, Эйхендорфа и Гейне. В этой части исследования возникают определенные переклички с известной монографией Федора Полиектовича Федорова «Романтический художественный мир: пространство и время» (Рига, 1988), но при всем сходстве отдельных суждений, книга Ф.П. Федорова представляется мне более традиционной, в конечном итоге выстроенной по принципу соотнесения романтизма и реализ­ма и подводящей к тому, что поздние романтики постепенно эволюционируют в сторону реализма. Но убедительный анализ логики фрагментарного мышления немецких романтиков, проведенный В.И. Греш­ных, позволяет взглянуть на эту уже традиционную для литературоведения проблему несколько иначе: анализ конкретных произведений показывает, что у немецких романтиков вплоть до Эйхендорфа и Гейне в одном произведении постоянно сталкивались две логики: фрагментарная (выстроенная по законам духовного мира) и причинно-следственная (относящаяся к миру физическому), и эти две логики не толь­ко вступали в активный диалог, но и противоречили друг другу, и в их противоречии для романтиков приоритетной оставалась логика фрагментарная, как в новелле Эйхендорфа «Из жизни одного бездель­ника» (1829) или даже у Гейне («Идеи. Книга Ле Гран», 1827). Никакого сближения с реализмом нет ни у Эйхендорфа, у которого, как пишет В.И. Грешных, «перед читателем разыгрывается интереснейший фарс, действующими персонажами которого являются духовные противоположности одного и того же человека» [1, с. 273], ни в «Идеях» Гейне, где, основными «героями» являются «идеи-понятия» и «идеи-персоны» и где, по существу, почти безраздельно господствует принцип романтического фрагмента и логика духовного мира демонстрирует свое превосходство над логикой мира физического, хотя духов­ный мир Гейне достаточно заметно отличается от духовного мира йенских романтиков.

Понятие (и фазу в истории немецкого романтизма), обозначаемое как «карнавал духа», В.И. Греш­ных разрабатывает, отталкиваясь от концепции М.М. Бахтина, адаптируя с учетом новейших исследова­ний некоторые философские и культурологические идеи ученого применительно к немецкому роман­тизму. Основное в этой адаптации, на мой взгляд, состоит в том, что, уясняя различия средневеково-ренес­сансного и романтического «карнавалов», В.И. Грешных четко видит специфику романтической карнавальности, которая уже не столько была формой самой жизни и реального мироощущения, сколько выра­жала свободу индивидуальной воли фантазирующего духа. Эмпирическая реальность физического мира становится для многих немецких романтиков настолько малосущественной, что они зачастую не утруждают себя даже имитацией внешнего правдоподобия, ибо настоящая сцена их произведений – мир духовный, где сосуществуют прошлое, настоящее и будущее, где непременным условием действия явля­ется хотя бы частичное упразднение законов физического бытия, где действующими лицами становятся различные духовные проекции одной и той же личности, вступающие в конфликты в искусственно смо­делированном мире сознания. Разумеется, вся художественная литература в той или иной мере является вымыслом, но все же очень важна сознательная творческая установка художника на правдоподобие или хотя бы на имитацию этого правдоподобия. Очень серьезной заслугой В.И. Грешных является как раз то, что он раскрывает механизм и функции немецкой романтической модели художественного мира и худо­жественного пространства – от произведений, созданных еще в XVIII веке, до Гофмана, Эйхендорфа и Гейне. В этой части исследования возникают определенные переклички с известной монографией Федора Полиектовича Федорова «Романтический художественный мир: пространство и время» (Рига, 1988), но при всем сходстве отдельных суждений, книга Ф.П. Федорова представляется мне более тради­ционной, в конечном итоге выстроенной по принципу соотнесения романтизма и реализма и подводящей к тому, что поздние романтики постепенно эволюционируют в сторону реализма. Но убедительный ана­лиз логики фрагментарного мышления немецких романтиков, проведенный В.И. Грешных, позволяет взглянуть на эту уже традиционную для литературоведения проблему несколько иначе: анализ конкрет­ных произведений показывает, что у немецких романтиков вплоть до Эйхендорфа и Гейне в одном произведении постоянно сталкивались две логики: фрагментарная (выстроенная по законам духовного мира) и причинно-следственная (относящаяся к миру физическому), и эти две логики не только вступали в активный диалог, но и противоречили друг другу, и в их противоречии для романтиков приоритетной оставалась логика фрагментарная, как в новелле Эйхендорфа «Из жизни одного бездельника» (1829) или даже у Гейне («Идеи. Книга Ле Гран», 1827). Никакого сближения с реализмом нет ни у Эйхендорфа, у которого, как пишет В.И. Грешных, «перед читателем разыгрывается интереснейший фарс, действующи­ми персонажами которого являются духовные противоположности одного и того же человека» [1, с. 273], ни в «Идеях» Гейне, где, основными «героями» являются «идеи-понятия» и «идеи-персоны» и где, по существу, почти безраздельно господствует принцип романтического фрагмента и логика духовного ми­ра демонстрирует свое превосходство над логикой мира физического, хотя духовный мир Гейне доста­точно заметно отличается от духовного мира йенских романтиков.

Я акцентировал внимание лишь на тех позициях и выводах исследования В.И. Грешных, которые представляются наиболее важными и новаторскими по глубине и оригинальности разработки важнейших проблем немецкого романтизма. К сожалению, тираж этой этапной книги – всего 200 экземпляров, в продаже в Москве я ее никогда не видел, по-видимому, весь этот мизерный тираж разошелся в самом Калининграде.


ЛИТЕРАТУРА


  1. Грешных, В.И. Мистерия духа: Художественная проза немецких романтиков / В.И. Грешных. – Кали­нинград: Изд-во КГУ, 2001. – 406 с.

  2. Грешных, В.И. Ранний немецкий романтизм: фрагментарный стиль мышления: Монография / В.И. Греш­ных. – Л.: Изд-во ЛГУ, 1991. – 144 с.

  3. Грешных, В.И. В мире немецкого романтизма. Ф. Шлегель, Э.Т.А. Гофман, Г. Гейне: Учебное посо­бие / В.И. Грешных. – Калининград, 1995. – 91 с.

  4. Korff, H.A. Geist der Goethezeit. Versuch einer ideellen Entwicklung der klassisch-romantischen Literaturgeschichte / Н.А. Korff. – Bd. 1–5. – Frankfurt, Giessen, Leipzig, Harward, Columbia, 1914–1954.

Этот небольшой текст сначала появился как рецензия на монографию В.И. Грешных (2001), потом я дописал его для сборника к 70-летнему юбилею Владимира Ивановича, который был опубликован в Калининграде. Когда – вскоре после выхода юбилейного сборника – калининградские коллеги прислали известие о его кончине, я был настолько выбит из колеи, что даже соболезнование не смог сочинить. Ведь мы с Володей одногодки (он и родился в нынешней Липецкой области, где у меня немало родст­венников с отцовской стороны и где я не раз бывал), и взгляды на жизнь, и мысли наши о жизни, о литературе, о науке были во многом похожие, во всяком случае мы понимали друг друга без излишних разъяснений. И оба мы еще надеялись, что еще не раз увидимся, осуществим совместные планы, просто посидим, поговорим или даже помолчим вместе... Этому не суждено было сбыться. Но если мне всё же еще удастся что-то осуществить из того, о чем мы говорили, то я сделаю это из благодарной памяти о друге…


2001/2011/17.07.2012 А.А. Гугнин


1   ...   36   37   38   39   40   41   42   43   44


©netref.ru 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет