В оформлении обложки и шмуцтитулов использованы иллюстрации Яны Кучеевой



бет28/47
Дата17.05.2020
өлшемі7.18 Mb.
1   ...   24   25   26   27   28   29   30   31   ...   47

«Ваше высокопреосвященство, — Дьегаррон в отличие от губернатора писал без завитушек во всех смыслах этого слова, — пересылаю адресованное Вам письмо губернатора, наверняка в главном повторяющее полученное мной. Прежде чем действовать, я должен понять, что происходит, причем я имею в виду не только и не столько Олларию. Герцог Алва мне ничего не сообщил, но, возможно, он оставил указания Вам. Если это так, я как командующий армией, которой, видимо, придется действовать в пределах Кольца, должен знать все. В любом случае прошу Вас поторопиться с переговорами, так как вся моя армия или же ее часть в ближайшее время будет передислоцирована в окрестности Тронко...»

Менее похожего на плачи письма вообразить было трудно. Дьегаррон был молчальником, и голова у него вечно болела, но думать и решать он умел. Когда речь шла о деле...

— Я сейчас тоже плач устрою! — пригрозила Матильда. — Что будем делать? Готовились к одному, а выходит другое. Дьегаррону и впрямь придется уйти, и кто тогда будет павлиньих губернаторов пугать? Надо и о лисятах подумать. Говорим или тянем, пока сами не узнают? Я бы сказала. Пусть видят, что мы им доверяем и от твоего Талига не оторвались.

— Если бы... — Бонифаций все еще не смотрел ни на касеру, нив вырез жениного платья. — Не ждал я пинка под зад... Думал, Оллария потихоньку оживает, да нечего было на еретика с мятежником надеяться. Они, может, и хотели как лучше, только грязным веником ковры не чистят...

— За глаза и о Леворуком не судят! — взвилась Матильда. — Веники... Аты эти веники видел?

— Я Олларию видел... — Бонифаций опять почесал нос, и вышло это грустно. — Там каштаны сейчас падают... А может, отпадали уже? Забыл. И жил бы себе да жил, а тут... Ты Триумфальную помнишь?

— Эта которая от главных ворот к дворцу? — уточнила принцесса. — Длинная такая...

— От ворот Роз! — рявкнул Бонифаций. — Длинная... Ничего-то ты, душа твоя алатская, не понимаешь! Это же Оллария, и там сейчас опять...

— Это у тебя Оллария, а у меня — Сакаци! Чуть не полсотни лет, как сбежала, и тоже не думала, пока не вернулась... Ну не могу я этих зегинцев к алатской границе пустить!

— Значит, не пустим, — пообещал Бонифаций. — Но побегать придется.
4
Ли приехал засветло и, никуда не заходя, прошел к Рудольфу. Это было правильно: те, кто прежде в себе не сомневался, а потом дал маху, становятся мнительны. Ноймаринен никогда не заподозрил бы Савиньяков в заговоре, зато вполне мог подумать, что Юг временного регента со счетов почти сбросил. И без того непростых отношений это точно бы не улучшило.

Арлетта вздохнула и в сотый раз обошла свои апартаменты. Она кружила по комнатам, то садясь, то вставая, то хватаясь за в одночасье ставшие скучными или глуповатыми книги, а уставший с дороги сын совсем рядом говорил о том, что могло ждать до утра. И ждало бы, будь Рудольф Диомидом или хотя бы Бертрамом.

Графиня провела пальцем по дубовой завитушке, вытащила из бюро записки Эрнани, потом свой перевод, села, открыла чернильницу, встала и ушла к окну. За стеклами смеркалось, поднявшийся ветер гонял сухие листья, пытаясь свить из них желтую пляшущую змею. Увидеть отсюда входящих в дом было невозможно, но ждать тянет если не на башне, то у окна. Арлетта щурилась, вглядываясь в пустой вечер, пока в анфиладе не раздались приближающиеся шаги. Женщина поднесла руку к воротнику и быстро уселась за стол у предусмотрительно открытой чернильницы. Она не собиралась оборачиваться, пока сын не подойдет, но Ли окликнул ее с порога. Прежде он вел себя иначе.

— Мне уже сказали, что ты тут. — Арлетта сунула предательски сухое перо в чернила. — Хорошо, что ты начал с Рудольфа, но материнское сердце предпочло бы, чтоб ты поел.

— Рудольф меня накормил, — утешил выросший в Проэмперадора белоголовый малыш. — Все еще переводишь эти назидания?

— Не могу отделаться от ощущения, что в них кроется что-то действительно ценное. Мир?

— Два мира. — Рука сына ослабила шейный платок. — С Бруно и с Рудольфом. Он хотел знать все.

— Как и я. Тебе придется повторить свой рассказ, если ты, конечно, успеешь.

— Я задержусь на пару дней, но один придется посвятить мэтру Инголсу.

— Алатское наследство оказалось полезней, чем думалось. Рудольф только спрашивал или еще и рассказывал?

— Он дал прочесть письма Бертрама, но ты наверняка знаешь больше.

— Бертрам снова ходит. С отвычки это не просто, но он всегда был упорным и собирается еще и на коня сесть. Возможно, уже сел — последнее письмо помечено 24-м днем Осенних Скал. Два доклада на один вечер — это слишком. Ступай отдыхать.

— Я уже отдыхаю. — Ли огляделся и передвинул два кресла к окну. — Теперь Валмона назовут притворщиком.

— Не ты, надеюсь.

— Бертрам слишком мужчина, чтобы добровольно превратиться в колоду, особенно при тебе. Кто его исцелил? Мориски?

— Нет. Я назвала бы это чудом, но тебе лучше прочесть самому и о чуде, и об Эпинэ, и о Паоне с Данарией. Пересказ никогда не бывает точен, а ты потом скажешь, что заметил.

— Проверяешь свои выводы?

— Немного, — созналась Арлетта, любуясь своим лучшим произведением. Запыленный с дороги и несомненно усталый, Ли был невозможно хорош собой. — Мне написала маркграфиня. Очень милое письмо с предостережением против дам Арамона.

— Ты вняла?

— С чего бы? Дочь в самом деле полезна при ловле бесноватых?

— Сын тоже, хоть и в меньшей степени. Мать все еще здесь?

— Да, и я этому рада. Приятная женщина: ни малейшей утонченности, говорит ужасающие вещи, причем исключительно в прозе. Мы проводим время просто отлично.

— Пригласи ее к завтраку. Как Проэмперадор я обязан выразить госпоже Арамона благодарность, а как честный человек — подтвердить, что репутация Селины под защитой не только моей, но и Райнштайнера.

— А что ты, как честный человек, выразил маркграфине?

— Ничего.

— Значит, это было невыразимо. Ты ее оставил?

— Да, — не стал запираться сын. Вдаваться в подробности он, впрочем, тоже не стремился, разве что ухмыльнулся каким-то своим мыслям.

— Прежде твои связи обходились без последствий.

— И опять ты знаешь больше, чем я думал.

— Наверняка я знаю лишь о Марианне, что и позволяет сделать вывод — остальные не доставляли хлопот.

— Баронесса их тоже не доставляла. Ты хочешь знать о Фриде?

— Не слишком, — слегка покривила душой графиня, — но должна. Она — дочь Рудольфа.

— Я бы сказал, что она — внучка Алисы и, если не путаю, троюродная племянница покойной Гудрун.

— Ты объяснил или отшутился?

— Тебе — объяснил. Пока Фриде хотелось величия и удовольствий по отдельности, все было прекрасно.

— Итак, она разглядела в тебе величие. Вплоть до королевского... Ты, дитя мое, отнюдь не похож на Фридриха, ты ни на кого не похож. У Рудольфа хорошая для нашего возраста память, он заметил, что из трех моих сыновей детского прозвища не чурается только самый страшный. Разумеется, он извинился за оговорку.

— Естественно, ведь он хотел сказать «старший», а «Ли» на взгляд Эмиля звучит лучше «Ми», и это так и есть. Давно хотел тебя поблагодарить за отсутствие на стенах Сэ младенческих портретов. Боюсь, будь они там, замок сгорел бы задолго до мятежа.

— Мой детский портретик именно это и сделал, — засмеялась Арлетта. — Сгорел... Мы жгли его вместе с твоим отцом и смеялись. Ты очень похож на Арно. Не для всех — все помнят маршала Савиньяка человеком, до конца цеплявшимся за дружбу, — для меня. С мужем я, вопреки крови Рафиано, была откровенна, теперь я откровенна с тобой.

— Вот ты и бросила на весы последнюю песчинку. — Ли видел отлично, но порой щурился. Коты и кони в таком случае прижимают уши. — Минуту назад я не знал, скажу тебе или нет, теперь знаю. Отца застрелила графиня Борн. Карл всего лишь прекратил агонию, спас жену и отправился в Занху. Месяц назад Габриэла Борн утонула, и Придды заговорили. Карл почти согласился сдаться, но Габриэла не сомневалась в победе и сожгла за мужем мосты.

— Ты поверил? — выдавила из себя Арлетта.

— Это все ставит на свои места. Ты помнишь показания Борна?

Она помнила.

— Возьми письма Бертрама, там много важного, в том числе про скверну, и ступай спать. Или не спать... Когда я вспоминаю, я должна быть одна.

Встал, собрал бумаги, резко развернулся, вышел. Ли не говорит не нужных слов никому, Фриде уж точно он не сказал ничего опасного, но ненависть — вроде омелы: чтобы разрастись, земля ей не требуется.

Графиня подошла к окну, в которое скребся ветер. Сын прав, что рассказал, но имя убийцы не меняет ничего. Занха была мелочью, хоть и справедливой: возмездие, в отличие от мести, необходимо. Чтобы негодяй больше ничего не натворил, чтобы люди видели — мерзавцы свое получили, только чужой смертью дыру в жизни не залатать. Арно нет и не будет, его не заменят ни сыновья, ни внуки, ни притчи, ни Талиг... Как бы мальчишки ни бросали ей в окно цветы, как бы важны ни были дела, она одна.

— Мама.


— Ты еще здесь?

— Я ждал в гостиной. В Сэ ты тоже уходила стоять к окну, я помню.

Сыновья не обнимали ее с одиннадцати лет, Арлетта сама их отучала, это было невероятно трудно, особенно с младшим, но сегодня Ли сделал по-своему. Мать и сын долго молчали у остывающей печи, а потом заговорили о Старой Эпинэ и опытах графа Валмона.

Глава 4


ТАЛИГ. СТАРАЯ ПРИДДА

БАКРИЯ. ХАНДАВА

400 год К. С. 17-й день Осенних Ветров
1
Непонятная штуковина над главной башней Хандавы гордо реяла, извивалась и колыхалась, бестактно напоминая о том, как виконт Валме подъезжал к замку в обществе Алвы. Стань Марсель пьяненьким кардиналом, он зашмыгал бы носом, но рядом гарцевал приосанившийся Бурраз, и бывший урготский посол даже не вздохнул.

— Казар уехал, — внезапно сообщил казарон. — По южной дороге.

— Значит, — виконт злобно выдернул из грядки души морковь печали, — эта штука вроде флюгера, только указывает не направление ветра, а дорогу казара?

— Последние двадцать семь лет, — охотно подтвердил посол. — В старые времена лент было столько, сколько казаронских родов, все они были равной длины и связывались в единый узел, сквозь который проходило копье. Адгемар заменил узел золотым шаром и назвал его сердцем солнца. Казаронам очень понравилось... Я хотел сказать, большинству казаронов.

— Кто-нибудь из тех, кому не понравилось, еще жив? — полюбопытствовал Марсель, вообразив на месте одного из неоценивших папеньку. Правда, тогда Ворон с пистолетом Адгемару вряд ли бы потребовался.

— Не нравиться может как громко, так и тихо. — Кагет улыбнулся роскошной дипломатической улыбкой. — Поскольку я следую к своему государю с важным донесением, я не должен заезжать в чужие замки.

— Если замок чужой, — слегка удивился талигоец, — как на нем оказался этот лилион?

— Казар Баата увидел свет в Хандаве, и, когда он был коронован, крепость получила право на «сердце солнца». Конечно, бакраны могут его снять... Мы простимся на мосту.

Мост виконта более чем устраивал. Как и отсутствие в Хандаве Бааты.

— Желаю вам побыстрее понять, нравится ли вам... последняя кагетская мода. — Марсель сверкнул зубами вряд ли хуже катета или волкодава. — Только не говорите мне, что в ваши годы поздно менять покрой камзола... Простите, запамятовал, как называется то, что на вас надето.

— Гав-быр-гав-гав, — пролаял Бурраз. Повторять виконт не рискнул, это сделал вертевшийся возле всадников Котик, растерявший в дороге последнюю львиность.

— Он запомнит, — пообещал Валме и протянул руку. Рукопожатие вышло не столько посольским, сколько боевым, и кавалькада в шикарных «гавбырах» устремилась по следу Лисенка. Валме подождал, пока кагеты не исчезнут из виду, и завернул мориску к Хандаве, даже не глянув на свой эскорт и следующего с оным смиренного брата Сэц-Гайярэ.

Массивные, сложенные из здоровенных камней стены вырастали стремительно, заслоняя и окрестные горы, и небо; теперь, чтобы разглядеть реющую штуковину, пришлось бы задирать голову до потери шляпы. Шляпу Марсель давно променял на кэналлийский берет, но взирать на «сердце солнца» все равно не хотелось.

— Я утратил начальство, — с чувством произнес Валме, подъезжая к первым из не то трех, не то четырех ворот, — и тоска моя зла, но ее я развею, вновь вскочив на козла...

Рассказывать про Алву Марсель не собирался, будь его воля, виконт и про Олларию умолчал бы, только дорогой Бурраз и явно не дешевый Пьетро выбора не оставляли. Да и Дьегаррон с его адуанами за прошедшие недели успел узнать слишком много, чтобы вранье имело смысл.

— Не скажу, что разумно жить всегда не по лжи,

Неприятная правда — как в подушке ежи!

Раздавшийся в ответ надсадный и при этом жизнеутверждающий вой мог бы испугать, но Валме помнил длиннющие бакранские трубы и знал, что ревут они исключительно от радости. О бедах дети козла предпочитали молчать.

— Нам рады, Капитан, — объяснил виконт прижавшей на всякий случай уши кобыле. Мориска то ли поняла, то ли поверила Котику, с которым за время пути успела сдружиться. Ворота неторопливо открылись, выпустив пару козлеристов. Васильковых рогов Марсель еще не видел, и это наверняка что-то да значило.

— Замок Хандава приветствует виконта для особых поручений! — оттарабанил красивый бакран с синей, в цвет рогов, повязкой вокруг головы. — Теньент Жакна, начальник славного дневного караула. Радостна ли твоя дорога, гость?

— Я стремился к своему козлу, — проявил учтивость Валме. — Воссоединение с ним — большое счастье.

— Он ждет тебя! — сверкнул очами, потому что это были именно очи, а не какие-то там глаза, бакран. — Я проведу тебя, а о твоих людях позаботятся мои люди. Только скажи, что ты ручаешься за каждого из них.

— За адуанов и солдат я, несомненно, ручаюсь, — теньент Жакна не походил на гайифского шпиона, но осторожность есть осторожность, — за капитана Темплтона тоже. Кроме них с разрешения регента с нами путешествует эсператистский монах. Неприятностей от него не будет, но что у него в голове, не представляю.

— Он будет сыт, но дальше первой стены не пройдет. Идем!

То, что ведут его не к Бонифацию и не к бакранскому начальству, виконт осознал лишь в одном из многочисленных замковых дворов, превращенных в козлятню. Простых рогачей держали на привязи, но Мэгнус удостоился отдельного загона, над входом в который красовался козлиный череп. Мало того, на мертвые рога навязали черные и зеленые ленты, и это было столь трогательно, что Марсель не мог не ответить на любезность.

— Я привез привет от вашего друга, — объявил спутнику виконт, — он верит, что копыта бакранских козлов будут и впредь попирать зло и нести к победе.

— Когда он вернется? — подался вперед бакран. — Здесь творятся дурные дела, а слова премудрых темны.

— Регент вернется, когда это будет нужно, а мы должны быть достойны его доверия, — неопределенно обнадежил Валме и вступил в загон. Его узнали. Нет, не так, его узнали, а под рукой опять не оказалось ни сахара, ни печенья, ни хотя бы яблока!

— Прости, дитя Бакры! — извинился Валме. — Виноват. Я никогда не являлся к дамам без подарка, а ведь большинство из них значило для меня куда меньше, чем вы с Готти. Клянусь принести тебе ведро грушаков и новые ленты.

Мэгнус тряхнул бородой, что-то ловко подхватил с чисто выметенной земли и задвигал челюстями. Виконт не сразу сообразил, что козел жует его собственный, невзначай оброненный платок.


2
Член Регентского Совета барон Инголс судебную мантию не носил, шпагу, впрочем, тоже.

— Нет ничего глупей, чем выставлять напоказ оружие, которым не владеешь, — объяснил свой вид законник. — Это равносильно приглашению применить его против тебя.

— В Старой Придде? — с готовностью подыграл Лионель. Мэтр заслужил не только свои деньги и якобы совершенно ему ненужное баронство, но и право время от времени поучать молодого, все еще молодого Проэмперадора. Молоденького капитана личной королевской охраны адвокат обучил многому, правда, до Сагранской кампании адвокат этого не понимал. Скорее всего...

— Не важно, что адъютанты герцога Ноймаринен не навяжут мне дуэль, — с удовольствием развил мысль законник. — Важно, что я не могу парировать самый жалкий удар, таким образом становясь заложником выставленной напоказ шпаги и чужой ноли. Здесь уместно напомнить прецедент Леонарда Манрика, и я его напоминаю. Что до ваших дел, то записки Эрнани я прочел, их можно использовать при обосновании позиций по, самое малое, трем направлениям. Готовы и документы по Сакаци, однако алатская сторона отчет в оговоренный срок не представила. Вы намерены признать причину, по которой это не сделано, уважительной, или же мне следует начать дело по расторжению соглашения?

— Я подумаю, — Лионель положил навряд ли знавший иглы и шелк вышивальный столик кисет. — Ваш гонорар.

— Чрезмерно, — вынес вердикт законник, взвесив гонорар на руке. — Дела Эпинэ, можно сказать, не было вообще, а дело Аллы успешно разрешилось без моего вмешательства.

— И все же взгляните, — не удержался от усмешки Савиньяк. Мэтр неспешно распустил шнурок. Блеснуло. При свечах золото ярче, женщины, как правило, тоже.

— Почтенное клеймо, — продолговатый брусок в холеных, слегка запачканных чернилами руках выглядел аллегорично. — С ним что-то связано?

— Косвенно. Манлий Ферра покупке варваров предпочел союз, и выделенное Эрнани Святым золото осталось нетронутым. На мой взгляд, работу по обоснованию регентских полномочий ее величества Катарины следует оплатить именно из этих средств.

— Вы убедите меня принять плату, — мэтр неторопливо вернул пока еще не гонорар на столик, — если устраните одно противоречие. Прямым наследником Манлия является герцог Ноймаринен.

— Ферра не владел этим золотом, оно принадлежало Золотой империи, чьим преемником, как явствует из откровений другого Эрнани, в конце концов стал Талиг.

— Регентом же Талига, — подхватил адвокат, — является герцог Алва, а при невозможности исполнения им своих обязанностей — все тот же герцог Ноймаринен.

— Он, как вы знаете, болен. — Ли неспешно откупорил бутылку с кэналлийским. Ему и прежде нравилось говорить с законником, сперва это просто развлекало, затем начало приносить ощутимую пользу.

— Глава дома Савиньяк не счел нужным напомнить о том, что в случае отсутствия Алвы и болезни Ноймаринена, если она достаточно тяжела, регентом становится он. Как и о том, что регент вправе назначить Проэмперадора, но отстранить назначенного может лишь дееспособный король.

— Я не возьмусь напоминать о том, чего не знаю.

— Редкое качество. — Инголс слегка подвинул золото, это никоим образом не было отказом, но кокетничают не только дамы и герцоги. — Упомянутый закон, составленный по образцу дриксенского и утвержденный Франциском Вторым, был применен лишь единожды — вдовствующая королева Алиса назначила Проэмперадором Олларии герцога Эпинэ. Отстранение регентши было проведено в нарушение множества законов, но обрело легитимность после подписания Фердинандом в день его совершеннолетия соответствующего эдикта. Оный эдикт составлен более или менее грамотно и предельно скрупулезно, однако тот, кто его готовил, сосредоточился исключительно на правлении Алисы. Составитель не забыл практически ничего, среди прочего было отменено и проэмперадорство высланного после переворота в свои владения Эпинэ. Обратите внимание: проэмперадорство конкретного человека, но не сама процедура отстранения от должности. Таким образом, граф, вы останетесь в вашем нынешнем положении до совершеннолетия его нынешнего величества или же до смены династии.

— Я все-таки ваш должник. — Темно-красная струя послушно полилась в бокалы. Ли всегда любил разливать хорошее вино. — Хоть и не в такой мере, как Оллария и Оллары.

— Удачный должник — залог благополучной старости. — Инголс, не глядя, взял бокал. — В суде, если б мы представляли разные стороны, я бы привел вас к присяге и спросил, как давно вы знаете о смерти герцога Алва.

— Это был бы не лучший ваш вопрос, даже если бы я воспринимал присягу по-варварски, то есть серьезно. Алва отбыл на юг, и моя мать смотрела ему вслед. Долго смотрела... Больше я не знаю ничего. Вы располагаете временем? Если да, я бы просил вас прочесть письма графа Валмона.

Мэтр со вниманием читал, Ли прихлебывал вино и вспоминал Олларию, дворец и плотного адвоката в украшенном оленем кресле.

Договор об алатском наследстве связывал дом Савиньяк с домом Мекчеи куда сильней, чем могло показаться. Альберту это не нравилось, однако пересмотреть условия мог лишь потомок старшего из сыновей Раймонды. Тогдашний алатский посол счел, что сын убитого маршала не станет вдаваться в подробности, разве что спросит про доход, но Ли был еще и племянником экстерриора. Он взял бумаги, пообещал дать ответ через неделю и отправился выяснять, кто в Олларии берется за дела о спорном наследстве. Штанцлер, Придд и Гогенлоэ, не сговариваясь, назвали некоего Инголса. Дядюшка Рафиано вернулся в столицу, когда мэтр выставил Альберту встречные требования, и пришел в полный восторг, хоть и назвал адвоката человеком супрема. Ли это не смущало, дворцовая жизнь порождала вопрос за вопросом, и граф Савиньяк снова и снова посылал за законником.

Доверяли ли они друг другу? Разумеется, нет, но мэтр Инголс получал неплохие деньги, а Лионель потихоньку овладевал оружием куда более смертоносным, чем шпага. Штанцлер успел стать врагом Талига, Сильвестр перестал быть вторым Франциском, мэтр резко, слишком резко, порвал с Приддом, а Савиньяк улыбался, разливал вино и вежливо спрашивал о некогда громких делах и допущенных великими умами ошибках. Зашла речь и о Золотом Договоре. Ругая победителей, позволивших побежденным связать себя вроде бы ничего не значащими оговорками, адвокат вряд ли думал, что ломает игру нынешним врагам Талига. Ли об этом тоже не думал, он просто поделился услышанным с Рокэ.

Законников Карла Третьего мэтр костерил зимой, а в конце весны пришли вести из Сагранны и с ними война, на первый взгляд — безнадежная. Решение нашел Алва, но заплатил за яйцо, из которого вылупилась великая Бакрия, Ли. Заплатил очень щедро и «по поручению Проэмперадора Варасты». Мэтр спокойно принял деньги, а когда подробности Сагранской кампании стали известны не только графу Савиньяку, нанес визит.

Они выложили карты на стол. В рукаве у Инголса наверняка оставалась пара крупных козырей, а у самого Ли был наготове Повелитель Кошек. Не потребовалось, обошлись деньгами, которые законник полностью отработал еще до отъезда Савиньяка в армию. Берясь защищать Алву, мэтр рисковал головой бесплатно и к тому же зря: Рокэ погнал Высокий Суд туда, куда хотел, и почти выиграл, другое дело, что Альдо верил в свою силу не до конца. Горе-анакс не сомневался в победе над конем, но не над лучшей шпагой Золотых Земель. Теперь таковой стал, видимо, Ротгер. Или Райнштайнер? Или ты... Не выяснить, пока не понадобится убивать.

— Познавательно, — мэтр Инголс отложил письма, — но эти казусы не для юриста.

— Эти казусы для человека, пытавшегося спасти Олларию.

— Если судить по результату, а законники полагают главным его, а не затраченные усилия, мы, то есть Проэмперадор Эпинэ и его окружение, потерпели полный провал, хоть и приобрели некоторый опыт. Тем не менее, господин регент, я к вашим услугам.

— Проэмперадор.

— Формально. — Юридическая длань неспешно опустилась на слиток, словно принося присягу. — Вы платите золотом Манлия за услуги, оказанные Талигу, значит, вы считаете это своим правом и обязанностью. В противном случае вы бы действовали от имени Алвы, как в случае с Кагетой, или предоставили бы действовать герцогу Ноймаринен. Если вам нужно мое мнение, то пожалуйста — вы поступаете верно. При необходимости я обосную законность передачи вам всех полномочий. В строжайшем соответствии с Кодексом Франциска и последующими дополнениями.

Мэтр был немногим легче Хайнриха и предпочитал вино пиву, а бумаги — мечу, но оба говорили об одном и том же. Правда, просвещенный законник выразился резче и определенней варварского короля. Видимо, потому, что был талигойцем. Не по рождению, по готовности драться там, где другие бегут. Ли усмехнулся и поднял левой рукой бокал.




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   24   25   26   27   28   29   30   31   ...   47


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет