В оформлении обложки и шмуцтитулов использованы иллюстрации Яны Кучеевой



бет39/47
Дата17.05.2020
өлшемі7.18 Mb.
1   ...   35   36   37   38   39   40   41   42   ...   47

Возможно, у них не было выбора.

— Выбор есть всегда, — отрезал легат. — У тех, кто здесь болтался, он точно имелся. И у тех, кто сидит по домам, когда нужно морисков бить, тоже... был. Больше не будет!

— Значит, — подловил собеседника на слове Карло, — иногда выбора все же не бывает?

— Заговорился... Выбор за ними. Либо они возьмутся за оружие и исполнят свой долг перед Создателем и Сервиллием, либо их вознесут поближе к лучезарному светилу. Пусть узрят свет поярче, раз уж огонь, что зажег император, им не нужен. Я странно выгляжу в ваших глазах? Погодите... Когда дойдете до Паоны, вы сами поймете, кто нас ведет! Он — не Орест. Он — Божественный Сервиллий!

— Я готов это признать...

— Но еще не признали! Неудивительно: Орест был Орестом, принц и принц. Мы его держались лишь потому, что остальные еще хуже были, и вдруг... Теперь за ним нельзя не идти, и мы идем, только ведет нас отнюдь не сын болвана Дивина!

Мы знали, что остановим морисков, и мы остановили, хотя те же мы месяцем раньше бежали, бросая пушки и захромавших лошадей! Мы знаем, что мы победим и вернемся — живыми, веселыми, гордыми! Пока вы не пойдете с ним и по его приказу в бой, вы будете сомневаться, потому что наш разум к подобному не готов... Я ни разу, понимаете, ни разу не усомнился в победе и в том, что со мной ничего не случится!

— А те, кто погиб... Что чувствовали они?

— Те, кто умирал, видели то, что нам пока недоступно... — чуть ли не с грустью сказал Лидас. — Когда-нибудь это увижу и я... Но сначала мы с вами очистим север, только учтите: миндальничать я не дам ни вам, ни кому бы то ни было! Я видел, как вы смотрели, вернее, не смотрели на казненных. Привыкайте. Или вы, вроде епископа Мирикийского, против подобных мер?

— Я просто не вижу в данном случае смысла. — Если его не проймет этот довод, его не проймет ничто. — Разбойников нужно казнить прилюдно и законно. Это убедит порядочных обывателей в том, что власть не дремлет, ну а мерзавцы, прежде чем кого-нибудь зарезать, четырежды подумают. Или хотя бы дважды.

— А ведь вы опять правы, — легко согласился легат, — я привык действовать не откладывая, однако казнь без зрителей полезна бандитам, но не отечеству. Больше этого не повторится, обещаю. Что ж, оставайтесь, но ночевать в большом доме лично я не советую, уж лучше палатка.

— Благодарю за совет.

— Взаимно. И передайте бродяге Агасу, чтоб поторопился, а то я без него все выпью и всех съем.

В последнее Капрас не поверил, в первое, кстати говоря, тоже.


2
Палатка не понадобилась, потому что парни Василиса наткнулись на жилище то ли управляющего, то ли старшего садовника. Одинокий домик в дальнем углу парка каким-то чудом остался цел. Похоже, перетрудившимся разбойникам стало лень разносить еще и его, а может, здесь обитали те самые пособники, о которых говорил Лидас, или выручила все еще густая листва, но симпатичное строеньице с черепичной крышей сохранило и двери, и окна. Мало того, в заоконном ящике обнаружилось жаркое, которое оставалось лишь разогреть. К трапезе поспела и хозяйка — толстая полосатая кошка, ничтоже сумняшеся вспрыгнувшая Фурису на колени. От неожиданности бывший писарь выронил уже насаженный на вилку кусок, тот плюхнулся обратно в тарелку, полетели брызги.

— Кошка, — констатировал доверенный куратор походной канцелярии.

— Несомненно, — кивнул маршал. Урчащая животина, лампа с желтыми кувшинками, задернутые занавески и аромат подливы были чем-то очень правильным, тем, что должно существовать всегда и везде. В отличие от чудовищного тумана за окном и еще более чудовищных дел последних месяцев.

— Иногда мне кажется, — признался Капрас, — что я только лишь еду в Фельп. Заночевал на постоялом дворе, переел на ночь и вижу кошмар... Кругом творится то, чего просто не может быть, и добро б оно было просто страшным или опасным, как те же мориски... Оно же еще и нелепо! Дурацкие колючие корабли, козлиные всадники, орущие казароны, хвосты из молний...

— Однажды я уснул в жаркий полдень. — Фурис упорно пытался донести вилку до рта через топчущуюся по его коленям полосатку. — Рядом на столе лежал вскрытый гранат, который привлек пчелу. Так вот, за миг до пробуждения я увидел сон...

Воспоминания прервала опять-таки кошка. Толкнув доверенного куратора походной канцелярии под локоть, животина сиганула на пол, и тут же раздались голоса и стук. Карло на всякий случай принялся торопливо очищать свою тарелку: такой вот гомон, когда все распоряжения отданы и офицеры отпущены, слишком часто оборачивается немедленной скачкой.

— Господин маршал, — доложил Йорго, — в усадьбу через Садовые ворота хотел попасть молодой человек с собакой. Драться не пытался, бежать тоже, хотя мог — он, в отличие от часовых, был верхом. Вы говорили, нужно разыскать кого-то из здешних, а этот называет себя сыном управляющего. На разбойника не похож.

— Давай его сюда... Минут через десять.

Вернувшейся кошке от колен было отказано, доедали молча и быстро — возникший из тумана незнакомец разбудил прикорнувшую было тревогу. Потом ординарец убирал со стола, а Карло бездумно разглядывал чужое жилище, в которое вряд ли кто-нибудь вернется... Хотя есть же у графа какая-то родня, да и сам он вполне может быть жив. Турагис считал хозяина Белой Усадьбы мерзавцем, нужно выяснить подробности... Возможно, вдовец привечал разбойников из страха, только бешеных собак лучше не подкармливать. Последнее Карло сказал вслух и услышал от Фуриса, что бешеные собаки ничего не едят. Не могут глотать.

— Надо же, — пробормотал маршал. Больше до возвращения адъютанта не было произнесено ни слова. Хмурый, как и все в этот вечер, Йорго ввел в комнату высокого опрятного парня, совсем молодого. Правильное лицо и добротное платье делали его похожим на дворянина, отсутствие шпаги и шляпа без пера напоминали, что полосатая муха — еще не оса.

— Пагос Тагарис, — доложил адъютант. — Сын покойного управляющего... То есть уже три года покойного.

— Это так, господин. — Пагос со странным выражением на лице разглядывал гостя, которому самое место было в господском доме. Из-под стола вылезла все та же кошка, встала на дыбки, пытаясь запустить когти парню в ногу, тот поморщился:

— Дыма, кыш! Не до тебя...

— Судя по всему, — осенило Карло, — я сижу за вашим столом.

— Ничего страшного, господин. Это большая честь для нас, а господин граф никого не принимает. Вообще никого. Я могу спросить, где моя мать?

— Ваша мать?

— И сестра. Дыма, отстань!

— Садись, — велел Карло, понимая, что добрые драгуны предпочли ничего не объяснять, а поднявшийся на закате туман позволял видеть разве что спину идущего впереди. — Ты когда уехал и зачем?

— Позавчера утром. У господина графа в Мирикии есть поверенный, нужно было отвезти бумаги.

— На дорогах сейчас опасно, ты уехал один?

— Нет, господин, нас было семь человек. Мы везли овощи из теплиц, у нас очень хорошие овощи. Прежде были цветы, но господин граф, овдовев, велел все переделать.

— Как вышло, что ты оставил спутников?

— Я решил вернуться раньше.

— Почему?

— Сам не знаю, господин... Просто понял, что должен ехать. Я слышал, что в Кипаре нападают на обозы, но у нас, хвала Создателю, тихо. И потом, у меня собака и хорошая лошадь. Я знаю окрестности и сумел бы объехать любую засаду.

Обходить засады, чтобы угодить в ставший кошмаром родной дом. Если что и нужно объезжать, так это Белую Усадьбу, но бедняга ехал именно сюда. Отчего-то маршал не сомневался, что перед ним не разбойник и не пособник, хотя подкрепить свою уверенность ничем не мог.

— Господин... Мне сказали в «Радостной цапле», что у нас солдаты. — Глаза парня растерянно шарили по комнате. — Я так обрадовался! Сейчас все хотят заполучить на постой эскадрон... Господин, что-то случилось? Здесь? Дыма, да уйди же ты!

— Сколько людей оставалось в усадьбе? Без вас?

— Как всегда. — Он все еще ничего не понимал и уже боялся спрашивать. — В большом доме двадцать семь, а всего, с конюхами и садовниками, восемьдесят шесть, и еще дети...

— Вы, я полагаю, умеете писать, — подал голос Фурис. — Утром вам придется составить полный реестр.

— Да, господин... Во имя Создателя, какой реестр?!

— Белую Усадьбу захватили разбойники. Сегодня их уничтожили, но ты первый из ее обитателей, которого мы видим живым, — объяснил Капрас и малодушно добавил: — Конечно, кто-то ушел Мирикийским трактом.

— Разбойники? — Тагарис казался оглушенным. — У нас?.. А господин граф?! Он... где?

— Опиши его.

Под описание не подошел никто из покойников. Хозяину Белой Усадьбы было слегка за пятьдесят, он был худощавым, чернобровым и при этом совершенно седым, носил родовой траур и чисто брился. Его дочерей — беловолосых девочек семи и одиннадцати лет, тоже нигде не видели, а граф их от себя не отпускал. Вторым смыслом его существования были лошади, но в ближних конюшнях стояли только разбойничьи верховые и два длинногривых крепеньких пони.

— Поскольку, — подвел итог расспросам Фурис, — ни разбойники, ни люди императорского легата никого не хоронили, можно предположить, что хозяин с семейством заблаговременно покинул усадьбу. Своих родных, Тагарис, опишите драгунам, хотя наиболее действенным будет утром осмотреть погибших.

— Да, господин, я... посмотрю. Если господин граф уехал, моя мать должна была уехать с ним. Она — молочная сестра госпожи Элпис... сестры господина графа. После смерти хозяйки мои мать и сестра занимались девочками, только... — голос Тагариса дрогнул, — только я ничего про отъезд не слышал.

— Отъезд мог быть внезапным, — предположил Фурис, но Капрас уже понял, что зря почти порадовался за парня и его уцелевшую родню.

— Но, господин... Дома все как всегда. Если только они совсем сюда не заходили...

А они заходили, потому что жаркому нет и суток, и хлеб мягкий!

— Ты с собакой, — отрывисто сказал маршал, — может быть, она найдет.

Собака нашла. Не прошло и часа, как Йорго срывающимся голосом доложил, что женщина с размозженной головой у сгоревшего амбара была матерью Тагариса. Пособницей, как сказал бы сервиллионик. Сестра бедняги, как и граф с семейством и кровными лошадьми, исчезли бесследно, куда бесследней прохлаждающихся в Кагете превосходительных.

Маршал выслушал, отправил докладчика спать, лег, отвернулся к стенке и принялся считать драгун. Он считал их, пока не увидел, как старый Турагис сажает Гирени на длинногривого солового пони и смеется.
3
Утро началось затемно, то есть оно еще и не думало начинаться. От окна тянуло сыростью и прелыми листьями, а по стене прыгали тени от фонаря, который держал всклокоченный Йорго.

— Там... На пожарище... — Адъютант явно пытался подобрать слова, а они не подбирались. — Драгуны видят... Все видят.

— Что видят? — Капрас уже протягивал руку за мундиром. Сколько же он спал? Часа два? Три? Но какой славный сон, вот бы ему сбыться!

— Она... Матушка Тагари.

— Так она жива?!

— Нет... Мой маршал... Драгун говорит, сквозь нее видно. И она опять... отпирает...

— Разрубленный Змей!

Они нырнули в туман, будто в чан с известкой. Явившийся доложить о призраке сержант тащил фонарь, превращенный непроглядной мглой в светящийся одуванчик. Сбиться с дороги было невозможно: по сторонам стеной стояли стриженые туи, впереди выла собака. С нее и началось. Не желавший умолкать пес допек начальника караула, и он велел хозяину «унять скотину». Тагарис, не говоря ни слова, поднялся. Собака выла у амбара, а не гнать парня в одиночку туда, где убили его мать, у драгун совести хватило. Пошли втроем и увидели.

Собственно говоря, шести глаз вполне хватало, чтобы удостоверить явление призрака и даже включить в рапорт. Подобное, само собой, случалось нечасто, но ничего невероятного в нем не было, да и опасности привидения не представляли. Не выходцы и не закатные твари... Маршал с чистой совестью мог остаться досыпать, только есть пакости, которые начальство делит с подчиненными. Если оно, конечно, не Забардзакис.

Под ногу сунулся какой-то дурацкий корень, Карло споткнулся, но устоял, и вообще нога была правой, так что дурной приметой это не считалось.

— Осторожней бы, — сказал сержант, поднимая повыше свой «одуванчик». — Берегом идем.

Туман превращал тьму в неопрятные седины. Где-то спали лебеди с подрезанными крыльями, где-то вбирала ночную сырость, превращаясь в грязь, вчерашняя зола. Были б видны звезды, можно было бы понять, который час, а так... Вроде бы призраки исчезают перед самым рассветом: если матушка Тагари пропадет до их прихода, значит, почти утро.

Успели. Туман набивался в глаза, будто снег; чтобы хоть что-то разглядеть, пришлось подойти совсем близко. Каменные, потерявшие деревянную крышу стены уходили вверх, притворяясь горами или древней башней, а скорее всего, они и были когда-то таковой. Собака, крупная кагетская овчарка, выла, задрав голову туда, где могла находиться луна. Рядом стоял хозяин. Сын... Призрак его не узнавал, он вообще не оглядывался, пытаясь отпихнуть прозрачными руками что-то вроде бороны, подпиравшей окованную железом дверь, от которой отказался даже огонь. Чтобы свернуть зубчатую холеру, требовалось трое-четверо мужчин из плоти и крови, причем не абы каких, но, говорят, призраки забывают все, кроме самого для них главного... Чуть светящаяся худенькая фигурка пыталась ухватиться за станину, только руки проходили сквозь металл. Женщина вряд ли это понимала, она знала лишь одно — сдвинуть, оттащить, выпустить... Карло сделал еще шаг, теперь он стоял даже ближе сына и видел напряженное лицо «пособницы», закушенную в невозможном усилии губу... Смотреть на такое было невозможно, Капрас и не смог.

— Драгуны, — рявкнул он, — хватит пялиться! Помогите!..

Дикий приказ никого не удивил, напротив. Сержант и еще

двое ринулись к станине. Отвалить ее удалось не сразу, а ведь дорвавшиеся до хоть какого-то действия солдаты себя не жалели! Молодцам сервиллионика одной бороны показалось мало, к порогу подкатили еще пару жерновов и набитые песком бочки. Отвалили и их, оставшаяся без опоры дверь повалилась вперед. Вояки отскочили, женщина, не будь она уже мертва, погибла бы на месте, но опаленное чудище прошло сквозь сотканное из тумана и света тело и грохнулось оземь, а матушка Тагари кинулась в открывшуюся дыру. Капрас, будто пришитый, двинулся следом и уперся в тошнотворную груду на пороге. Разбойники до последнего пытались вырваться... И богохульствовали они, надо думать, тоже до последнего, но призрака обгоревшее мясо не задержало. В глубине черного провала женский силуэт казался до невозможности четким. Светящиеся руки то сжимались в кулаки, колотя по невидимой стене, то обшаривали ее, то царапали...

— Когда рассветет, — хрипло велел Капрас, — найдите ломы и разбейте стену.

Это еще предстояло сделать, но маршал уже знал, что там найдут. Вдовый граф, две белокурые девочки и сестра Пагоса Белую Усадьбу так и не покинули.

Через полчаса Карло молча поднялся в седло. Запах гари преследовал маршала до заваленных скисшими сливами одичавших садов. Вчера Карло и помыслить не мог, что хмельная вонь окажется спасением, а она таки оказалась. Пьяные птицы улетели или уснули. Возможно, конские копыта и давили пестрые тельца, ночь и туман не позволяли разглядеть даже стволы деревьев. Все, что осталось Капрасу, — это грива и уши его лошади да смутная фигура едущего первым сержанта. Карло никогда не имел склонности к поэзии, но залитая белесой мглой дорога казалась отражением того, что творилось на душе, хотя могло быть и наоборот.

Глава 3


ТАЛИГ. АКОНА

400 год К. С. 4-й день Осенних Волн


1
Мясо юной свиньи было достойно лучшей из подлив, и Мэллит не выдержала. Нет, мясной сок с двумя жалкими травками не убил бы кушанье, как не убивают бедные одежды истинную красоту, но шелк и бархат помогают ей предстать в полном блеске!

— Мы успеем, — уверяла гоганни подругу. — Лучше пусть твой брат подождет, зато к сытости прибавится наслаждение.

— Он все слопает, даже копыта, — названая Сэль улыбнулась, — но я хочу научиться. Пошли.

Кухня была велика и при всей своей чистоте лишена порядка, а главная над ней исполнена добродушия. Бренда готовила сытную, скучную пищу, которую поглощают уставшие мужчины, не зная, что ежедневный ужин может стать праздником. Мэллит было жаль их и жаль отличного мяса, превращаемого то в сухие опилки, то в обожженные подметки. Гоганни встала к печи, и обитатели дома познали хорошее — только зачем делать мало, если можно сделать все? На рынке стали покупать сметану и твердый сыр, а подобный Флоху Проэмперадор прислал специи; не было лишь красных соусных плодов, слишком нежных для долгой дороги, но для подливы восьми и одной травы они не нужны.

— Недостойн...

— Мелхен! Ты опять?!

— С тобой я забываю, что надо говорить не как в родном доме. Я всегда рада видеть Герарда, только пусть сегодня он помогает своему маршалу на три четверти часа дольше.

— Не волнуйся, он вечно опаздывает... Что мне делать? Тереть сыр или траву резать?

— Травы должны отдохнуть в прохладной воде и обсохнуть на полотне...

Почему, когда ждешь, время ползет больной змеей, а когда не успеваешь, летит серым в серебряных пятнах мориском? Мэллит успела лишь натереть и смешать с пряностями сыр, когда дважды и еще один раз ударил дверной молоток. Сегодня названный Герардом явился раньше срока.

— Это потому, что мы не готовы. — Сэль на мгновение задумалась. — Ничего, будет резать лук. От Норы никакого толку, а ты свое уже отплакала...

— Встречай торопливого, — улыбнулась Мэллит, выбирая из пяти чесночных головок лучшую, и подруга убежала. Три головки гоганни отвергла сразу, две казались родными сестрами.

— Да возьмите по зубчику с каждой, — подсказала та, что готовила, не умея. — А что останется, на холодное пусти... Ой, барышня!

Мэллит тоже услышала короткий мужской вскрик и рычание, но рвалось оно из человеческой глотки. Туда пришла беда, туда побежала Сэль! Не помня себя, Мэллит рванулась к двери, чтобы увидеть, как, пошатываясь, пятится приставленный к двери, как в грудь ему вонзается метательный нож...

— Грабители! — Сэль хватает гоганни за руку. — Много...

— Сюда! — зовет добрая Бренда. — Сюда, барышни!

— Погреб под кухней! — шепчет вжавшаяся в нишу Селина. — Скорей...

— Нет! — У дверей — страшные, но под окнами спальни растет дерево. — Прячься... Ничтожная приведет мужчин!

— Мелхен...

— Я смогу... Через окно.

— Давай!.. Но сперва я... уведу...

Подруга поняла всё и сделала многое. Выскочила навстречу преступным, громко крикнула, обернувшись в сторону кухни, «Мелхен, Бренда — скорее в погреб», и сама бросилась бежать.

— Вот! Вот эта... Белявая!

Двое тяжелых и сильных пустились в погоню. Топоча, они промчались мимо Мэллит, и девушку обдало запахом гнилого лука. Она долго не сможет есть лук... Даже лучший. Из прихожей крикнули что-то гадкое, там оставались чужие, они стерегли вход, но гоганни знала иные дороги. Сбросить туфли, котенком скользнуть к лестнице, прочь от загоняющих иную дичь злобных псов, и вот она, скорлупа древнего воина. Рыцарские доспехи, так их зовут, закрывают от тех, кто у двери: Мэллит видит злобных, они ее нет!

— Видать, обе там — хрипит первый. — Сучонок-то две...

— Красавчик сыщет! Была бы девка, а уж он...

Сказанных дальше слов Мэллит не знала, но в них были грязь и злоба. Во имя Создателево и Кабиохово, засов на садовой двери! Кузнец исполнил заказ, но плотник придет только завтра... Ключ в нише у лестницы, его нужно взять! Пусть злобные отвернутся хоть на два удара сердца. Тогда она успеет...

Внизу грохочут и рычат. Значит, Сэль и Бренда закрылись в погребе, там толстая дверь, но у плиты лежит топор... Бренда могла о нем забыть.

— Э! — Один из двоих тычет пальцем в глубь коридора. — Никак за сундуком кто... Ну-ка, глянь!

— Не нукай, не запрягал!

Отвернулись. Пора!.. Лестница пуста... Нет! У нижних ступеней два тела. Старый домоправитель и его жена. Да отворит Луна им дверь в лучшее...

— Фу ты, котяра! — рычат страшные, но вот она, ниша. Как же тяжелы здесь ключи! А теперь вверх, вверх, пока те не смотрят.

Гоганни взлетела по лестнице, пронеслась коротенькой анфиладой, вбежала в спальню. Задвинуть засов, заткнуть юбку за пояс, распахнуть окно... Хвала всем, кто есть, его еще не замазали на зиму. Толстый ясень тянет навстречу ветви, кажется — близко, но прыгать придется... Если промахнешься... Как можно слушать свой страх, когда внизу беда, а между ней и подругой всего лишь дверь?! Мэллит проверила ключ и прыгнула, нога соскользнула, но руки вцепились в толстый сук, и все стало просто. По ветке — к стволу и по нему вниз, в кусты, чье имя не вспомнить. Сад пуст — подлые не догадались выставить стражу, — мерзнут в ожидании зимы убранные гряды, памятью о смерти встают сухие мальвы. Брошенная тачка, куча мертвых веток, прогоревший костер, снова кусты, ограда... Наконец-то! Но через нее еще нужно перебраться. Старая яблоня обещает помощь, ее ствол толст, а сучья кажутся надежными. Добраться до развилки, пройти по изогнутой ветви и вот он, верх стены. Переулок безлюден, да и что толку колотить в двери, за которыми нет мужчин? Закричать?! Кто-то услышит, и первыми будут сами убийцы... Ограда высока, а внизу — канава, остается вцепиться в край старой кладки. Ладони соскальзывают, падение становится прыжком, черная вода обжигает холодом, но ноги целы. Всё, теперь бежать.

По переулку до улицы, мимо садов... Заколоченный дом, в другом ждут сына и внуков две старухи, они не помогут... Вот и Мощеная, тоже пустая, но на площади должен быть патруль! Должен, во имя Кабиохово! Здесь уже можно кричать, и Мэллит кричит. Две горожанки разевают рты, осанистый старик шарахается в сторону. Дальше, дальше, к площади... Мирным и неразумным не объяснить. Будут вздохи и бьющие по бедрам руки, а нужна сила... Как длинна дорога, как слеп и неповоротлив покой!


2
Собственноручно вручить дочери письмо от матушки и рассказать, как та устроилась в Старой Придде — может ли быть повод достойней? Тут даже старый Катершванц не придерется, а завтра Ли отлучится на целый день. За старшего останется Эмиль, но с ним всегда было проще.

— Завтра явлюсь к вам на прием, — пригрозил Арно. — С прошением о переводе к «фульгатам».

— Разве для этого требуется виза командующего армией? — Герард мог с ходу назвать любого полководца любой эпохи, но в жизни оставался балда балдой. — Насколько мне известно...

— Про нашу семейку тебе известно маловато, — хмыкнул виконт Сэ. — Ли надо объезжать за четыре хорны на пегой кобыле, а с Эмилем, если его загнать в угол, можно договориться. Хотя сам Ли, было дело, заставил Рафиано отпустить его из оруженосцев и на правах отпущенного удрал в Торку прежде, чем кто-то что-то понял. Ему, видишь ли, было можно, а я сиди при штабе, и все из-за паршивого смерча! Если б не он, ни к каким бы «гусям» я не попал. Руппи... Фельсенбург угодил к нам дважды, и никто его на цепь не сажает. Ладно б еще мать боялась, но она ничего против войны не имеет... О! Глянь-ка...

Городская дурочка, босая, в подоткнутой чуть ли не до пояса зеленой юбчонке с воплями выскочила из-за угла и, будто за ней гнались закатные твари, пошла галопом вниз по улице.

— Мелхен!!!

Точно, кляча твоя несусветная! Точно!!!

Герард ринулся вперед раньше, но Арно его обогнал и расставил руки. Задыхающаяся девушка с разгону врезалась ему в грудь.

— В доме... Пришли убивать... Четыре... Или больше... Сэль и кухонная... в погребе...

— На плащ! — Холодина, а она почти голая! — Герард, бежим!

— Нужно через сад... Засов не поставили, я забирала ключ. Вот...

— Умница! — бесценная железяка перекочевывает за пазуху — Ты, давай...

— Я... на площадь... Там стражные!

— Лучше в «Хромого полковника»... В нем вечно бергеры сидят! Это прямо за углом...

— Ничтожная... приведет...

— Сиди в трактире, мы тебя заберем... Никуда не уходи, слышишь?! Герард, быстро!

Хорошо, что они уже здесь, скверно, что еще здесь... Поворот, чья-то рожа с разинутым ртом. Ну что таращится?! Сапоги ломают ледок на лужах, тянутся и тянутся дома... Ведь было же рукой подать, а стало как до Олларии!.. «Четверо или больше». По двое на шпагу, значит!




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   35   36   37   38   39   40   41   42   ...   47


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет