В оформлении обложки и шмуцтитулов использованы иллюстрации Яны Кучеевой



бет45/47
Дата17.05.2020
өлшемі7.18 Mb.
1   ...   39   40   41   42   43   44   45   46   47

— Гав! — немедленно откликнулся приученный Котик.

Ваше высочество, — Валме изысканно поклонился обернувшейся принцессе, — ваше высокопреосвященство, ваше величество, я счастлив вам сообщить, что нас ожидает восхитительный закат и особенная ночь. Не погасить ли факелы?
4
Солнце все сильней склонялось к западу, до Старой Барсины оставалось меньше часа пути. Того, что их перехватят, Робер уже не боялся, все опасные места были пройдены. Пусть у поворота на Казоле бесноватым и не хватило всего пары-тройки минут, чтобы первыми оказаться на перекрестке, но ведь не хватило же! И потом их дело — не избавляться от погони, а волочь ее за собой; оторвись они слишком сильно, и преследователи могут отстать или сбиться с дороги. Вряд ли среди них есть те, кто два с лишним месяца назад штурмовал древнюю резиденцию Славы, а значит, подвоха мерзавцы не ждут.

— Уже близко, — ответил Эпинэ на незаданный вопрос Эрвина. — Обойдем Дикие Огороды, и будет поле. То самое...

Робер замялся — за последний год он худо-бедно научился командовать, но не изливать душу, тем более на рыси, однако ноймар его понимал. Они с Литенкетте возглавляли маленькую колонну. Дракко и Сона бежали ровно и были готовы и к скачке, и к драке, прочие лошади, хоть и не морисских кровей, тоже держались неплохо. Что ж, коней они сберегли и до места почти добрались. Брошенные несколько веков назад огороды и сады успели не только одичать, но и превратиться в низкорослый, непроходимый для всадников лес, за которым и лежали развалины. Парни Халлорана — они так и остались «парнями Халлорана», хотя ими давно командовал Блор, — надо думать, уже заждались.

— Монсеньор, — Дювье поравнялся с вожаками, — посылать?

— Давай!

Капитан придержал своего мерина, а через несколько минут мимо, набирая разгон, пронесся гонец. Скоро в Барсине узнают, что пока — пока! — все идет, как задумано. Неровные, сыплющие сухими листьями стены по обе стороны тропы внезапно начали раздражать, и Эпинэ задрал голову: небо было безоблачным и ярким, но солнце уже ушло за деревья. Ничего, до Барсины они всяко доберутся прежде, чем настанет ночь, и все равно — скорее бы!

Дракко, почувствовав желание хозяина, попытался сорваться в галоп, но Эпинэ заставил себя натянуть поводья. Поднявшийся ветер прошумел в редеющих кронах, осыпав отряд невесомым золотом, стало радостно и горячо, как некогда в Торке. Там привыкли играть с огнем, становясь то дичью, то охотником. Потом пошли другие войны, мерзкие и никому не нужные, но сейчас Робер внезапно почувствовал себя теньентом, дурящим голову кесарским рейтарам. Любимое развлечение нынешнего Савиньяка, когда он еще был Ли Лэкдеми...

— Будет весело. — Эрвин сдерживал пляшущую Сону и улыбался. — Весело и ветрено, как у нас.

Робер кивнул и рассмеялся, лошади просились в кентер, а до поворота оставалось всего ничего, так почему бы их и не порадовать? Иноходец еще ничего не успел сказать, а Эрвин уже дал Соне шенкеля, и мориска рванулась сквозь осень, туда, где Дикие Огороды расступались, и пожухлые травы еще видели остывающее солнце. Коней остановили на невысоком пригорке; впереди, за лугом, лежала Старая Барсина, над которой в прозрачном небе висел алый шар. У подножия холмика сгрудились южане, а с востока спешила погоня. Робер успел ухватить взглядом маленькие фигурки верховых — большая их часть уже спустилась в пологую лощину перед зарослями. Осталось совсем немного, и тогда посмотрим, что же на вас, негодяев, действует...

— Не отстали, — заметил Эрвин.

— А чего им отставать? Пятеро же на одного!

Если Блор посадил наблюдателей туда же, куда некогда Робер, в подзорную трубу всадников на холме должно быть видно. Только б не выскочили прежде времени, тогда все пойдет насмарку. Кроме боя, разумеется.

Данарии уже выбрались из лощины и разворачивались, готовясь окружить наглецов и искрошить в капусту. Наглецы, само собой, хотели совсем другого.

— Ну, — Эпинэ подмигнул Дювье, — давай!

Дракко прянул вперед сорвавшейся с тетивы золотой стрелой, и тут же вслед понеслась черная. Сона! Мориска и полумориск были слишком резвы, их пришлось придержать, приноравливаясь к бегу пусть хороших, но не лучших коней. И все равно скачка к висящему над развалинами солнцу вышла прекрасной, хоть и недолгой. Когда полуобвалившиеся стены с вцепившимися в них кустами закрыли небо, Робер повернул и на радость погоне помчался вдоль руин. Разумеется, данарии срезали угол и рванули наперехват, позволяя отсечь себя от единственной известной им тропы. Разумеется, халлорановцы только того и ждали. Эпинэ не оглядывался, но разнесшийся по полю яростный крик сказал все.

— Пора! Лэйе Астрапэ, пора!

Пора заворачивать, превращаясь из дичи в охотника. Эпинэ доселе сам не понимал, как хочет сойтись с этой сволочью лицом к лицу. Не со сбесившимися горожанами — с переступившими через долг и присягу вояками. Что-то сухо треснуло. Один раз, другой... Стреляете? Ну и отлично! На ходу расстегивая ольстру, Робер дернул повод, но Дракко ослушался. В первый раз за время их дружбы! Жеребец, все прибавляя и прибавляя, несся вдоль стены, оставив далеко позади всех, кроме не оставлявшего друга Эрвина. Ноймар скакал рядом, безуспешно пытаясь поравнять Сону с Дракко и схватить поводья.

— Назад! — проорал Робер. — Командуй там... Со мной... Ничего... Не станется...

Если конь растащил — с ним можно спорить и можно унять, если понес — он не слышит, не понимает, не отвечает, просто летит в закат. Тут либо прыгать на всем скаку, либо, если хватит сил, заворачивать с риском покалечить и покалечиться, либо скакать и скакать, пока бунтарь не выдохнется и не перейдет на рысь, а потом и на шаг. Робер скакал. Бой и развалины остались позади, но обрушенная колокольня с висящим над ней солнцем пропадать не желала, и именно к ней летел обезумевший Дракко. Ветер бил в лицо, свистел в ушах, бешено колотили о землю копыта, позади пронзительно заржала лошадь. Не Дракко! Робер, стоя на стременах, обернулся и увидел ее! Их... Кони без всадников, с полдюжины золотистых и один вороной — Сона?! — мчали

сумеречной степью прямиком в вечернее зарево, и вместе с ними неслись голенастые борзые. Алым зеркалом блеснула какая-то река, рассекла горизонт молния...

Солнце все не заходило, цепляясь за зубцы далекой башни, уже ничем не похожей на барсинскую колокольню. Метались в багровых сполохах черные птичьи тени, небесный пожар разгорался все сильней, грохот копыт сливался с грохотом грома. Казалось, скачка будет длиться вечно, и Робер внезапно понял, что это и есть смерть, которая наконец его нашла. Вместе с пулей. Он не успел ничего почувствовать и понять, а его уже швырнуло в заждавшийся Закат. Ну и что?! Он ответит, он готов ответить за все и еще больше готов спросить. Леворукого, Создателя, хозяина этой проклятой башни... Кого угодно, кто допустил, чтобы люди становились тварями, чтобы сестра умерла, не увидев сына, а добрый влюбленный мальчишка стал убийцей...

Чернота наползала со всех сторон, как бы ее ни рвали молнии, и она уже была не только небом. Вставшие по бокам крутые склоны не оставляли выбора. Только вперед, к перекрывшей выход из ущелья башне, где и закончится неистовый бег, к башне, до которой нужно добраться, потому что другого шанса не будет, как не может быть второй смерти, второй жизни, второй любви, если это в самом деле любовь.

А башня больше не убегает, нет! Она становится ближе, а вот солнце начинает меркнуть. Надо успеть... Дракко, быстрей! Нужно успеть, пока горит!

Быстрей невозможно, но Дракко смог! Лошади с пустыми седлами отстали, и только отчаянно вытягивающая шею Сона все еще держалась рядом.

Глава 11

ТАЛИГ. АКОНА

БАКРИЯ. ХАНДАВА

400 год К. С. 6-й день Осенних Волн


1
Фок Дахе выглядел ужасно, но оставался полковником. Торским. Чисто выбритый, одетый с иголочки, он, насколько позволяла больная нога, чеканя шаг, продефилировал через кабинет и замер точно посередине вытканной на ковре охапки роз. Четко. Красиво. Каждая напряженная мышца давала понять, что ее хозяин — не убитый горем отец, а явившийся за новым назначением офицер. Это было столь очевидно, что Савиньяк не стал попусту тратить время.

— Значит, — начал разговор Проэмперадор, — вы желаете вернуться в армию?

— Именно так, господин маршал.

Ни дерганий, ни восклицаний, все очень достойно и окончательно, хотя, говоря по чести, что ветерану делать в набитом памятью о дуре-дочери доме? Уехать к внукам и жене и услышать от нее «как ты допустил?!»?

— Вы были у лекаря? — проявил заботу заявившийся минутой раньше полковника братец, до того сетовавший на Шарли. То есть не на Шарли, а на «вороных», уступивших на сегодняшних скачках витязям Карой. — Что вам сказали?

— Мне не нужен лекарь. Я полностью здоров.

— Вам виднее. — Человеку нужны не носовые платки и тинктуры, а приказы и дело. И не ему одному, к слову сказать. — Властью Проэмперадора направляю вас в распоряжение маршала фок Варзов. Он возвращается в строй и принимает командование над вновь формируемым в Придде корпусом. Фок Варзов прибывает в Акону дней через десять. Вам хватит времени, чтобы уладить дела?

— Они улажены, монсеньор.

— Приказ о вашем назначении будет готов утром.

— Благодарю Монсеньора. Разрешите идти?

— Идите.

Перебираться к столу Ли не стал, так и остался у окна, за которым разозлившийся на весь мир художник замалевывал дома и деревья черной тушью.

— Зверь ты все-таки, — хмыкнул Эмиль. — Иногда.

— Гораздо чаще.

— Тебе виднее. Хоть бы вина бедняге предложил.

— Бедняга может найти сколько угодно вина в кабаке. Вместе с закуской и утешителями. Ко мне он явился за другим и получил, что хотел.

— М-да, — изобразил глубокомыслие братец, — получить от тебя то, что хочется, редко кому удается. Если не считать не обремененных особой чувствительностью дам. Ты совсем не собираешься сегодня пить?

— Я собираюсь прогуляться. И даже соберусь.

— Знаю я эти твои прогулки... Будешь или мыслить, или занудствовать, я тебе тут не помощник.

— За бутылкой я делаю то же самое.

— Видел. Но сегодня, если ты вдруг забыл, надо пить за Росио.

— Кому надо? — Лионель пожал плечами и отвернулся к окну. Мазила за стеклами вконец разбушевался. Ему мало было сделать плоским и черным город — теперь он взялся за небо, размалевав его полосами самых диких цветов.

— Ли... — Эмиль уже стоял рядом. — Почему ты не хочешь пить за Рокэ?

— Потому что хочу для начала глотнуть вечера и ветра! А ты можешь сидеть здесь и глотать «Змеиную кровь».

— Поехали.

Брат был тих и краток; значит, что-то почуял, значит, нужно держать себя в узде еще крепче. Близнецы чувствуют друг друга, но Эмиль не забивает себе голову изломной ерундой, он не догадается.

— Повезло тебе. — Миг почти догадки остался в прошлом, и брат опять смотрел кавалеристом. — Эх, будь я Райнштайнером, я б из тебя все вытряс! Кстати, наш прекрасный барон поведал мне душераздирающую историю. Он не пьет выдержанную вишневку, потому что какие-то бергеры вздумали ею отравиться.

— Я это тоже слышал. — Они спускались по лестнице, привычно отвечая на приветствия, два таких похожих друг на друга маршала, только один знал, что пить сегодня не за кого. — Вишневое вино было ровесником отца жениха и за полсотни лет успело стать ядом... Эмиль!

— Дриксы?! — схватился за шпагу братец. — Драконы? Жабы? Где?! Вот мы им сейчас!

— Будь добр, помолчи.

Как же все просто! Просто и недоказуемо, а ведь фонтаны бьют не только водой, но и вином. Ну, или отравой...
2
С отвращением зла ясности не было, но от карги с рогами лисичка избавилась — мало того, узницу выпустили из дома! Чего удивляться, что Этери принимала гостей в саду. Том самом, где бириссцы с бакранами, позабыв о взаимной ненависти, самозабвенно убивали свихнувшегося прознатчика. Валме считал, что бесноватого, Бонифаций с ним соглашался, но истину знала разве что яма с известью, куда швырнули бренные останки. Воспоминания о нелепой драке настроения не портили — кровь давно смыли дожди, а Матильда с детства обожала резвиться под звездами, к тому же кагетские ночи все еще оставались теплыми. По крайней мере, до полуночи, да и о меховых одеялах хозяйка позаботилась.

— Не бойтесь, — шепнула она, протягивая, Леворукий его знает, который по счету бокал мансая, — блох в них нет.

— А почему я должна бояться? — не поняла развалившаяся на вышитых подушках алатка.

— Вы ночевали в казаронских замках, — объяснила дочь казара. — Увы, в провинции все еще полагают признаком знатности и процветания не чистоту, а золото и ломящиеся столы. Когда я приехала к мужу, я не сомневалась, что меня будут есть заживо, — однако в бакранских хаблах живут собаки и козы, но не кровопийцы. Это стало моей первой радостью...

Сколько радостей вместилось между отсутствием блох и встречей с убийцей отца, Этери не сказала. Она была молодцом, эта бледненькая кагетка, сперва принявшая навязанную ей судьбу, а теперь выворачивающая ее по-своему. Уж лучше так, чем гордо вырваться из золотой клетки и угодить в сундук со старьем.

— Ты умница, — от души похвалила Матильда. — Я себе сама жизнь похабила, а тебе — другие, но ты выкрутишься! На то ты и лисичка!

— Я предпочла бы хвосту крылья, — призналась Этери, покосившись на залитый светом большой стол, у которого лопали мужчины. Блох у сестрицы казара не водилось, но угощение было истинно кагетским. Матильда отхлебнула мансая и в упор взглянула на собеседницу. Последний луч давно канул за почерневшие горы, но ройя на обнаженной, по бакранскому обыкновению, шейке сияла закатным пламенем, будто злилась.

Еще бы, ее, такую красивую, взяли — и отдали! Она к подобному не привыкла и была права. Алатка сама не понимала, что на нее накатило, ведь красная звездочка была последней памятью о внуке. Пусть Альдо ее и спер, но не для кого-то, а для бабки, которую все же любил. Паршиво, с враньем, с отравой, но по-другому у обормота не выходило. Слепым вырос, точней — вырастили, и она первая постаралась. Теперь внук лежит в талигойском склепе, если, конечно, его оттуда не выкинули. А ведь запросто могли! Пакостил дурак многим, а мстить покойникам — одно удовольствие, да и дорожка проторена. Поганая дорожка, хотя для бесноватых в самый раз.

— Вы чем-то расстроены?

— Твою кавалерию, нет!

Чужие бокалы бить нехорошо, и Матильда удержалась, просто допила до дна и поставила на широченный подлокотник.

— Простите, — извинилась Этери. — Наверное, это тени от факелов, они так меняют выражение лица. Нам пора вернуться; я отозвала вас, чтобы поблагодарить.

— За фитюльку, что ли? — фыркнула ее высочество. — Я-то здесь при чем? Алва велел подарить, когда это будет уместно, но уместнее уже не будет.

Вранье, оно такое! Начнешь — не остановишься, закружит и понесет назло хоть бы и жадности! Ничего Алва не передавал, удрал, даже не подумав проститься, а женщине и нужно-то всего ничего! Намек на то, что, ляг карты иначе, случилась бы любовь, да не простая, а сказочная. Чтоб годами видеть лишь друг друга, да еще как в первый и последний раз. Кэналлийской скотине только и надо было задержать руку в руке, поклониться и быстро выйти...

— Любишь? — внезапно спросила Матильда. — Я пьяна, утром все забуду и вообще уеду... Надо бы завтра, да не выйдет, после мансая в седло лезть только Балинт мог. Плесни еще... У тебя здесь полно, а хуже не будет.

— Я тоже... выпью.

Стройная тень, причудливо изломавшись, качнулась к столику с кувшином. Матильда задрала голову и увидела звезду. Не такую яркую, как ройя, но тоже ничего. За столом пели что-то странное, надо думать — бакранское, кагеты поют иначе. А муженек мог бы и подойти. И вообще взял бы на руки и унес домой... То есть в спальню унес бы, хотя где ему такую тушу через весь замок переть, да еще по лестницам! Выронит, никакой казарской беседки не понадобится.

— Возьмите. — Этери протянула бокал. — Вы в самом деле хотите, чтобы я рассказала? Зачем?

— Надо! — отрезала Матильда, напрочь забывшая, о чем спрашивала. Вот плод абехо она помнила. Амулет из фруктовых косточек, это ж надо до такого додуматься!

— Я не знаю...

— Лукавишь, лисонька, — вслепую ткнула алатка, — все ты знаешь.

— Не все. — А глазки-то у скромницы блестят, и она тоже пьет. Понемногу, зато все время. — Я хотела, чтобы он меня целовал... И большего тоже хотела. И хочу. Но в Закат я не пойду ни за кем, я даже голодать откажусь, а если бежать, то не в пустыню, а во дворец. Это не та любовь, о которой поют, и не та, которой любили вы... Вы могли стать королевой Гаунау, а стали...

— Старой дурой! Хотя нет, сейчас я почти не дура, а вот смолоду... Да и тебе не шестнадцать, поумнела уже.

— Мы рано умнели... Нас было много, но отец хотел, чтобы остался один, так и вышло. Это о братьях, а я... Меня предлагали многим.

— А внуку... Альдо тебя не обещали?

— Отец не искал союза с Раканами; он велел, и я выучила алатский. Теперь я знаю еще и бакранский, а бакраны — это Талиг. По крайней мере, сейчас.

— Сейчас праздник, — напомнила Матильда. — О, гитара! Жаль, что подделка... Валме не кэналлиец и никогда не станет, мы — те, кем родились... Тьфу, родимся-то мы как попало, главное — где растем!.. Я через костры сигала, от скрипок дурела и парней целовала, такой и помру.

— У меня не было костров. — Этери накрыла ладонью красную звездочку, а струны опять звякнули. Так и есть, романсишко! — Вы увидите регента?

— Вряд ли скоро. Он воевать сбежал, а войны больше на севере.
3
Над лесом полыхало так, будто горели сразу Оллария, Эйнрехт и Паона. Небесное неистовство будоражило, вызывая еретическое желание все бросить и умчаться в обезумевший закат; чувство было странным и столь сильным, что Лионель натянул поводья, заставляя Грато перейти с кентера на шаг. Соберано Алваро любил повторять, что сдерживать мориска легче, чем себя. Он вряд ли думал, что первое может стать вторым.

— Что случилось?

Эмиль тоже осадил своего каурого. Брат часто меняет лошадей, еще чаще — женщин, и никогда — друзей.

— Ничего, — отоврался Ли, встречая встревоженный взгляд. — Красиво.

— Не сказал бы, особенно после пожара в Сэ... Слушай, раз уж выбрались, давай тряхнем стариной, и учти — я тебя обгоню.

— Учел. — Лионель завернул коня, оставляя манящее пламя за спиной. — Проигрывать ты не любишь, так что скачки не будет.

— Понятно. — Брат неторопливо расстегнул ольстру. — Мы приманиваем очередных бесноватых, их родственниц и любовниц, а ты, как всегда, врешь. «Проехаться», «глотнуть ветра»... Тебе не ветер нужен, а очередной мешок с пылью.

— Пожалуй, если это пыль веков. — Непонятное стремление все еще не отпускало. В Гаунау было иначе, так что это не землетрясение... хотя Придда прежде никогда не тряслась. — Пистолеты можешь убрать, нас никто не ждет.

— Зато меня ждут в Фельпе, а я тут с вами почти забыл, что женюсь.

— С нами?

Болтовня отвлекает, хоть и не до конца. Странное чувство, будто у порога куртизанки стоишь или смотришь на бокал... Еще не наслаждение и уже грех, как сказал бы какой-нибудь ханжа. Тот грех, который делает жизнь — жизнью, а человека — человеком.

— Ты со своим бароном не люди, а ушаты холодной воды, — укорил братец. — Любое чувство если не зальете, то разъясните, а это еще хуже... Я ведь из-за Франчески чуть не опоздал к Аконе, а теперь письма написать не могу.

— Это не из-за Райнштайнера, а из-за сливок... Булочки со сливками несовместимы с любовной перепиской. Особенно на ночь.

— В этом что-то есть, — признал озадаченный жених, хотя за невесту Савиньяк тоже не поручился бы. Урожденная Гампана подумает-подумает — и предпочтет фельпские интриги талигойским ласкам. У матери политика тоже в крови, но она слишком любила и угодила в свою любовь совсем юной. Незнакомая пока Франческа первую любовь похоронила, а будет ли вторая столь же безоглядной?

— Стань я бергером, я тебе сказал бы, что в этом есть весь ты, но на талиг подобная фраза звучит слишком коряво.

— Мать пишет, — рассеянно сообщил Эмиль, — что кардинал против нашего брака не возражал. Странное дело, в Фельпе я о такой чепухе не задумывался...

— Ты и здесь не задумывался, это матери в голову пришло.

Отвечать Эмиль не собирался, как и убирать пистолет. На звук брат бил отлично, уступая разве что Рокэ. Ли в стрельбе отставал от обоих, хоть и не сильно... Лет до двадцати они с братом шли голова в голову, а Рокэ на полкорпуса впереди. И они всегда веселились — до бойни на Винной и убийства отца это было нетрудно.

— А помнишь, — негромко окликнул Лионель, — какими хорошими мы были? Вроде твоего адъютанта, только читали меньше, а дрались больше.

— Рафле надо было убить самим.

— Кто-то спорит? Будь я в те поры поподлей, дуэль кузену не светила бы. Ни с Росио, ни тем более с Отто. Он, кстати, отпросился у маркграфа и едет к дяде.

— Не знал.

Эмиль о чем-то сосредоточенно размышлял, и вряд ли о племяннике фок Варзов. Вокруг шумели несгоревшие в закате деревья, и прямо над дорогой дрожала звезда. Не Фульгат и не Ретаннэ. Ретаннэ зовет вперед, в неизвестность, а они возвращаются в город. По собственным следам.

-Ли!


-Да?

— Как хочешь, а я скажу! Может, ты засады и не ждал, но она где-то была или вот-вот будет. На этот раз пулей в плече тебе не отделаться.

Пожать упомянутыми плечами, улыбнуться, хотя ночь прячет и улыбки, и слезы. Ночь прячет, а закат?

— Тебя терзают предчувствия на мой счет?

— Хватит дурить! — Эмиль старался говорить тихо, выходило хрипло. — Не Рокэ! У бедолаги не осталось брата, даже самого завалящего, не то что близнеца... Когда ты бегал по Гаунау за Хайнрихом, я о тебе не думал — просто знал, что ты есть. А сейчас я не могу думать не о тебе! Тебя вот-вот не станет, Ли... И не в бою, какие сейчас, к Леворукому, бои! Только от дряни с кинжалом уберечься трудно. Ты тоже что-то чувствуешь, иначе б эту кошачью Гризельду так шустро не расстреляли.

— Ты ошибаешься. — Предчувствия? Может быть. Ту шальную пулю братец как-то учуял. — Девица фок Дахе, кстати, ее звали Гизелла, при жизни подавала слишком дурной пример, зато теперь подает хороший. Узнав о казни, половина мстительных дур испугается, а треть, возможно, задумается. Нельзя позволить...

— К змею твои дела! Сколько можно?! Переводишь гальтарскую муть, копаешься в гоганской, Мелхен вот вконец замучил... Придда бедного выкручиваешь, как прачка рубаху, а нет бы под ноги посмотреть! Прикажешь с Райнштайнером переговорить? Пусть объяснит, что жизнь Проэмперадора принадлежит Талигу хотя бы до конца этого вашего Излома!

— Не преувеличивай. Для младшего Катершванца... самого младшего, гибель близнеца стала полной неожиданностью. — А стала ли? Арно может спросить, если додумается, конечно. — Я уважаю предчувствия — не будь их, меня завалило бы вместе с армией, но, может быть, дело в другом? Брат-Проэмперадор может брата-маршала раздражать. Ты не хочешь меня видеть таким и не хочешь понимать, чего я боюсь, вот тебе и кажется, что со мной что-то случится. Люди теряют друг друга, оставаясь живыми, при этом они за одним столом годами сидят, как Бертрам с Идалией. А вот мать отца до сих пор не потеряла, и у нее никаких предчувствий не было. У нас ни у кого не было.

— Откуда? Отец ехал к Борну, а тот хотел не убивать, а сдаваться. И этот парень... Йоганн, так ведь? Двое братьев ушли в бой, один выжил, другой — нет... Проклятье, не могу внятно объяснить, но, когда ты заявился в Герле, все еще в порядке было. И когда к Бруно ездил — тоже.

— И сейчас будет. — С этим разговором надо кончать, и поскорее. — Не со мной, так с Талигом.

— Теперь ты собрался походить на отца?

— У меня не выйдет.

— Уже выходит. Ты лезешь на рожон и думаешь, что едешь в гости. Или на прогулку. Или по делам, а сам уже не с нами... Прежде я этого не понимал, а сейчас как пелена с глаз! Может, твои «фульгаты» и хороши, но против дриксов, а не против не пойми чего, так что теперь ты без меня шагу не сделаешь.

— Даже к любовнице?

Эмиль что-то в самом деле чует — что? Вряд ли дело в чьей-нибудь ненависти, но брату так проще думать.




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   39   40   41   42   43   44   45   46   47


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет