В оформлении обложки и шмуцтитулов использованы иллюстрации Яны Кучеевой



бет9/47
Дата17.05.2020
өлшемі7.18 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   47

Всё? Нет! Упали только двое, а третий, заводила, непостижимым для купчишки образом прорвав багряное кольцо, с маху перескочил через изгородь и оказался в паре шагов от Матильды. И от вцепившейся в алатку беременной Этери.

Выправляясь после прыжка, кагет присел, но тут же распрямился, быстрым взглядом окинув озаренный солнцем цветник.

Он был неподвижен лишь миг, Матильда толком не разглядела ни одежды, ни оружия, ни лица. Только глаза — белые от ярости, и еще — стекающую по щеке кровь.

Сердце заходилось, будто она катилась с ледяной горы. Алатка успела сорвать тяжелый — золото как-никак — пояс-цепь и толкнуть Этери себе за спину. Сумасшедший перехватил поудобней залитую алым саблю и, махнув рассеченным рукавом, сорвался с места. Не на них... Он бежал вправо, к дальней калитке... вернее, хотел бежать.

— Бакр-р-р-ра-а!

Стражи Этери, в отличие от седунов, не молчали. Ревущие бородачи пронеслись мимо с резвостью своих козлов. Беглеца перехватили уже на втором шаге; удар сабли старший принял на свой окованный железом посох, отведя клинок, а его подручные, зайдя с двух сторон, воткнули кинжалы, один в бок, второй — в живот потерявшей возможность защититься добыче.

Кагетку Матильда загородила, но хруст, с каким широкие лезвия вспарывали плоть, слышали обе, не могли не слышать. Безумец судорожно дернулся, из распахнутого рта вырвался полустон-полувой, и тут выдернутые из ран кинжалы снова впились в тело, а навершие посоха обрушилось на запрокинутую голову, дробя череп. Стон оборвался, но прежде чем мертвец растянулся на цветочном ковре, ему досталось еще с полдюжины ударов. Мясорубку оборвал шорох и глухие шлепки — через ограду один за другим прыгали бириссцы, и Матильда не взялась бы сказать, какие физиономии злей — бритые или с бородами. Впрочем, вид искромсанного трупа успокоил и тех, и других.

— Идем. — Алатка подхватила Этери под руку и поволокла по дорожке мимо спешащей навстречу карги с рогами и очнувшихся наконец охранников-кагетов. — Будем надеяться, до них дойдет первым делом... прибраться.

Глава 8

ТАЛИГ. АЛЬТ-ВЕЛЬТЕР



ГЁРЛЕ

400 год К. С. 14-й день Осенних Скал


1
Надзирающий над кухнями был озабочен, и Мэллит поняла, что причиной тревоги стал хлебный нож.

— Эмилия, — спрашивал старший, — ты точно знаешь?

— Да уж знаю, — откликалась та. — Чего мне там резать? Все нарезано уже! Ларь бы отодвинули, за ним только кошек нет.

Ларь, огромный, расписанный облупившимися красными цветами и серыми, как мыши, птицами, гоганни помнила. На нем младшие слуги вопреки суровым запретам оставляли грязную посуду и фартуки. И еще на нем сидели, когда не хватало скамей.

— Не найдется к ужину, — решил старший, — отодвинем.

— Да когда он пропал-то? — Нареченная Эмилией залила кипятком смесь трав и сушеных ягод, которую здесь пили все. Мэллит этот обычай нравился, но девушка предпочитала черные ягоды, а сегодня были красные, чей запах напоминал мокрую шерсть.

— Когда пропал, говоришь? А Леворукий его знает! — Надзирающий покосился в сторону Мэллит, и гоганни принялась набивать гусиную тушку рубленой печенью, пережаренной с мукой, луком и травами. — Я бы и не беспокоился, если б она по нижней галерее не бродила.

— Она не может смирно сидеть, — вздохнула Эмилия, — а в сад под дождем не выпустишь, вот госпожа и велела отвести на галерею. Только мы с благоверным приглядываем, да и не станет она за нож хвататься...

— Что да, то да, — согласилась следящая за посудой, — если кто знает, нож ему ни к чему.

— Все равно найти надо. — Надзирающий посторонился, пропуская уносящую отвар. — Мало ли...

Нож гоганни вернула перед обедом, протиснув в щель между стеной и ларем, а вечером пропажу «нашли» среди пыли и того, что упало прежде. Мэллит видела фруктовые косточки, пуговицы, останки зловредных кухонных жуков, которых отец отца травил раствором змеевника, одинокий, как луна, чулок и серьгу с желтыми камушками.

— Я же говорила, найдется! — торжествовала Эмилия. — Она, бедняжка, больше языком молоть!

— Кто бы мычал, а ты б помолчала, — укорила старшая подавальщица, но не она была в этот час громче всех.

— Магда, подлюка! — Прекрасная, будто спелый абрикос, гладильщица подбежала к подруге, и пальцы ее были скрючены, как у когтящего цыпленка коршуна. — Так это ты тут... чулки теряешь... С чужими бычками...

— Цыц, вы! — велел нареченный Губертом, но Мэллит уже не слушала — это ведь так правильно: уйти, когда случается некрасивое. Слуги искали нож, но запомнят ссору.

Злоба забывшей себя гладильщицы гоганни не занимала, девушка думала о словах Эмилии и тревоге надзирающего. Та, что не брала нож, «знала»... В Хексберге Мэллит поняла: «знать» для женщин севера означает колдовать, именно этого гоганни и боялась! Слова, сказанные среди тростников, звенели в душе до сих пор, но у слуг лишь одна госпожа... Выходит, променявшая свое сердце на шестнадцать смертей — не первородная Ирэна?! Люди Талига так похожи...

— Мелхен, — сказала нареченная Юлианой, — что-то ты у меня бледненькая сегодня. И губки дрожат. Что случилось?

— Девушка на кухне стала бить другую, и я ушла.

— Глупышки, — покачала головой роскошная. — Это мужчины должны из-за нас драться, хотя я никогда не давала Курту повода. Никогда! Мы познакомились, и я в тот же вечер послала всех своих кавалеров — а они у меня были, можешь мне поверить — к кошкам.

— И они пошли? — спросила Мэллит, чтобы не молчать.

— Пошли. — Любящая прижала гоганни к себе. — А что им оставалось?

— Ничего, — прошептала гоганни, понимая, что сейчас услышит о былой радости и вновь не отведет беду. — Я... Слуги говорят странное. Они искали нож и боялись, что его взяла... Она опасна и полна зла!

— Ты опять? Я же объяснила тебе, что Ирэна не способна ни на зло, ни на слезы. На разумный поступок, впрочем, тоже. Додумалась запереть себя в этом рыбном садке!

— Я больше не ищу зла в хозяйке, — признала свою ошибку гоганни. — Нужно узнать, кто гуляет в галерее, когда идет дождь, и желает дурного.

— Узнать? — Вздох роскошной был глубок. — А ты разве не знаешь? Ирэна опекает свихнувшуюся сестру и делает это по-дурацки. Похоже, в этой семье весь разум достался маленькому полковнику.

— Сестру? — Конечно же! Пока Борнов было двое, Мэллит различала их, лишь когда братья были вместе. — Я не знала, что у озерной госпожи есть сестра.

— Ой, девочка... То, что знают все, каждый день не повторяют. Ты рассказала Чарльзу, что у меня есть племянники?

— Ни... Нет.

— А почему?

— Я не думала, что это нужно.

— Вот именно. Зачем говорить о том, что всем известно и не радует? О своих бедах жужжат лишь мухи, потому они так докучливы.

— Тут живет зло. — Почему, ну почему они не слышат и идут к обрыву?! — Я ошиблась в имени, но сестра Ирэны...

— Ее зовут Габриэла, если я не путаю. — Нареченная Юлианой зевнула и поправила шаль. — Бедняжка сошла с ума, когда муж у нее на глазах застрелил старшего Савиньяка. Подлец, хоть бы в сердце бил или в голову, а он в живот! Или рука дрогнула?.. Жену он тут же к отцу отправил, только она уже в мозговой горячке была. Болтали, будто это выдумка покойного Вальтера, который не хотел, чтобы его дочь допрашивали... Чушь, причем злобная! Герцог Ноймаринен вдову видел, он и устроил так, что ее под опеку семьи отдали, благо Борн не отпирался. Хоть на это совести хватило.

— Она — жена убийцы, и она может творить беду!

— Да не умеет она ничего! У моей матушки повар был, он себя петухом вообразил, от всех бегал, боялся, что сварят, ну а Габриэла вбила себе в голову, что умеет колдовать. Зрелище неприятное, что и говорить, мне в моем положении и впрямь лучше не смотреть, ну так Ирэна к нам ее и не пускает.
2
Появление Проэмперадора радовало уже тем, что Ойген нашел, на кого обрушить свои рассуждения. Если б эти двое в своих изысканиях еще обходились без генерала Ариго! Того же мнения придерживался и второй Савиньяк, после прибытия брата ставший для Жермона просто Эмилем. Западная армия спешно готовилась к перемирию и еще к чему-то скверному, о чем даже думать не хотелось. Ждали Придда, новостей из Южной Марагоны, докладов от Айхенвальда с Фажетти, и еще ждали ответа Бруно. То, что не такой уж сильной, несмотря на подошедшие подкрепления, армии нужна передышка, Ариго понимал. Про Излом и бунт в Олларии он тоже понимал, пусть и меньше, но сама мысль договариваться с «гусями», не поквитавшись за Мельников луг, вызывала отвращение. Вот сбив с фельдмаршала спесь, можно было б и разойтись. До весны.

— Герман, — окликнул Ойген, — ты летаешь в облаках, как орел, но ведь ты леопард, а мы уже на месте.

— Прости, задумался. — Ариго принялся расстегивать пуговицы. Близнецы уже вовсю разминались, украсив опрятный забор маршальскими мундирами. — Не знаю, кто из нас двоих бергер, только отпускать Бруно, не отлупив... Я понимаю, так нужно, но чувствую себя предателем.

— Полностью разделяю твою досаду, — возвестил барон, — тем не менее чувствами порой приходится поступаться. Сегодня у тебя будет непростой противник, хотя удовольствие ты получишь. Еще одним удовольствием будут последующие булочки со сливками, подумай о них и развеселись.

— Вы с Савиньяком любой завтрак испортите, — Ариго вытащил шпагу. — Вчера ты выиграл уверенно.

— Маршал Лионель долго не тренировался, но в случае продолжения боя моя победа выглядела бы не столь убедительно. Если б она вообще была. Удачи, Герман.

— Удачи.

Мысль об утренних тренировках осенила Ойгена, решившего, что вид фехтующего начальства поднимет дух подчиненных. Эмиль не только согласился с этим, но и присоединился, прибывший Лионель тоже взялся за шпагу. Его первым противником стал брат, затем — Райнштайнер, сегодня пришел черед Ариго.

— А прохладно, — вместо приветствия заметил Эмиль. — До четырех? Или до шадди?

— Лучше зависеть от времени, чем от случайности, — выбрал бергер. — За столом нам предстоит важный разговор, а после завтрака назначена проверка артиллерии. Завтрак следует начать в срок.

— Не возражаю. — Проэмперадор отсалютовал шпагой. — Приступаем?

Бывший подросток из Сэ в самом деле оказался трудным противником, и, пожалуй, он дрался лучше брата. Жермон успел перепробовать многое из того, что отрабатывал с Ойгеном, получалось просто отлично, только Лионель либо вовремя парировал атаки, либо уклонялся от них. При этом Савиньяк почти не атаковал сам... Почти. Жермон едва успел отвести неожиданный и быстрый выпад, а шанса на контратаку ему не дали. Они уже несколько минут кружили по бывшему току, без толку стуча шпагами, и это не было так уж весело, это начинало злить, словно ты дрался с собственным отражением или, того хуже, сам стал отражением белокурого противника. Разве можно обмануть и достать клинком самого себя? Разве можно пропустить подобный удар? Старые защиты, новые... Стать Приддом... Вальдесом... Райнштайнером. Да, Райнштайнер победил. Вчера — и потому, что все вышло слишком быстро. Двойной финт... Как же, пропустит он! Обработка клинка. Сорвалось. Ложное отступление, так мы и поверили... Сейчас перебросит шпагу в левую? Так и есть, перебросил! И тут же отшагнул назад.

— Ариго, вы ведь знали, что я сделаю?

— Что... Разрубленный Змей, да, знал!

— А я знал, что будете делать вы. Барон, Эмиль, прервитесь-ка!

Первым, само собой, вышел из боя Райнштайнер, на физиономии которого читалась живейшая заинтересованность. Вот Эмиль, тот явно предпочел бы продолжить схватку.

— Если я правильно понимаю, — предположил бергер, — произошло что-то важное.

— Не произошло, происходит. Господа, мы с генералом Ариго предугадываем намерения друг друга. Вчера ближе к концу схватки мне показалось, что я знаю, что предпримет барон. Прежде за мной подобного не водилось даже во время тренировок с братом.

— У меня и сейчас не случается, — отмахнулся Эмиль, — и я что-то не заметил, что Райнштайнер меня раскусил.

— Нет, — подтвердил Ойген, — но я обратил внимание, что с некоторых пор мы с Германом угадываем движения друг друга. Я отнес это на счет пройденного нами обряда. Кроме того, я, хоть и не столь четко, чувствовал намерения адмирала Вальдеса, а он — мои. Нам следует немедленно убедиться в нашем открытии.

— Меняемся, — подмигнул Эмиль, и клинки вновь застучали, но это уже не был бой с зеркалом. Жермону пару раз почти удалось обмануть противника и самому буквально в последний момент отвести весьма коварный удар маршала. До четырех уколов драться пришлось бы долго. Бой опять прекратил Проэмперадор, но отчета потребовал Ойген.

— Как всегда, — честно сказал Жермон. — Хотя... Мы так и не задели друг друга.

— Ну удружили! — фыркнул Эмиль. — Не думал, что чего-то там предвижу — дрался, как человек. Теперь знаю, и половина удовольствия кошке под хвост.

— То есть, — уточнил барон, — вы и Герман чувствуете друг друга?

— Пожалуй, да... Хотя до зеркала далеко.

— Приходится признать, — Райнштайнер повысил голос, — что граф Савиньяк, ты, Герман и я неким образом связаны, и это проявляется во время напряжения наших сил как телесных, так и духовных. И еще я бы очень хотел знать, что каждый из нас видел сегодня во сне. Лично мне казалось, что я еду зимним лесом верхом на рыси, что невозможно не только потому, что рысь не поднимет человека, но и потому, что их спины слишком гибки для верховой езды.

— Я видел отца, — коротко бросил Савиньяк. — И горы. Ветровую гриву.

— А я не видел ни гор, ни леса, — отмахнулся Эмиль.

— Разумеется, — пожал плечами его брат, — ты видел даму, и, возможно, не одну.

— А мне и сказать нечего, — развел руками Ариго. — Если я что и видел, то забыл. Зато, когда меня ранило, я говорил с ежом, а когда мы с Ойгеном встречали Зимний Излом, мне привиделся уезжающий всадник.

— Герман, — лицо бергера стало укоризненным, — этого ты мне не говорил.

— Говорил! — возмутился Ариго. — Еж был маленьким, и он назвался Павсанием. Были еще ежи, здоровенные, на них везли пушки. Эти молчали.

— Ты не рассказывал про всадника.

— Продолжим за столом. — Эмиль кивком указал на приближающегося порученца. — Как-то мы сегодня быстро управились.

— Да, — согласился Ойген, — мне тоже казалось, что еще рано, но теньент Кальперадо всегда точен.

— Мой маршал, — точный Кальперадо щелкнул каблуками, — я позволил себе вас прервать. Прибыл капитан Давенпорт, у него дурные новости. В пятый день Осенних Скал в своем поместье утонул генерал фок Гирке.

— В том, что Давенпорт прибыл к нынешнему завтраку, есть глубочайший смысл. — Савиньяк взял с забора мундир за мгновение до того, как это сделал бы порученец. — Что ж, придется признать, что у нас есть определенные странности. И не у нас одних, за капитана Давенпорта, по крайней мере, я ручаюсь... Гирке — это серьезная потеря?

— Я бы назвал ее ощутимой и несвоевременной. — Райнштайнер выглядел недовольным, словно Гирке самовольно отлучился, нарушив тем самым диспозицию. — Кроме того, я назвал бы ее странной.


3
Раз в Озерном замке думают, что ей все известно, можно смело спрашивать. Женщины любят сплетничать, это говорил еще отец отца. Они — женщины, они будут болтать, и что-то да откроется. Мэллит кончила натирать мясо смесью трав и соли и отправилась сполоснуть руки.

— А почему госпожу Габриэлу пускают на башню? — Гоганни посмотрела на поливавшую ей женщину. — Она может упасть и разбиться.

— Она туда не ходит, — спокойно объяснила служанка. — Хозяйка не дает.

— Но я видела. — Мэллит взяла полотенце с жесткой вышивкой. — С моста. Госпожа Габриэла поднимала руки к небу, как будто молилась.

— Змею такие молятся... — Женщина торопливо оглянулась. — Правду сказать, барышня, это Эдуард гадюку выпустил. Болван ее девчоночкой на лошадках катал, вот слюни и распускает, а та и пользуется. Дурочка-то дурочка, но как из кого веревки вить, соображает. Эдуарда кто только не ругает, жена первая, толку-то... Да и госпожа туда же!

Болтливая вздрогнула и заговорила другим голосом:

— Так говорите, барышня, тмина поболе?

— Да, — так же громко подтвердила Мэллит, поняв, что они не одни. — И белого перца.

Все подтвердилось. Это нареченная Габриэлой угрожала небу! Это она бродит у воды, и это она сулила смерть брату. Брат не верил, только он еще не знал о новой беде, а творить волшбу может и безумица. Запятнать белую ткань легко, трудно вывести пятна, но всё сотворенное человеком человек и исправит. Если на то будет воля Кабиохова и благословение Его сыновей.

Подниматься на стены гостям не мешали, и Мэллит отыскала место, где стояла первородная Габриэла. Там не было ничего, кроме сырого камня, и девушка побрела прочь от зубца к зубцу, вспоминая страшные слова и страшные глаза. Слишком много смертей пришло в дом повелевающих Волнами, чтобы не верить ненавидящей! На войне убивают, это так, но жена мятежника враждебна тем, кто верен власти, а потерявшая мужа страдает, видя чужую радость. Первородный Валентин еще не любил, его сестра не знала счастья, и Габриэла залила чужой костер. Нареченный Куртом погиб, но злобная не насытилась и погубила графа Гирке. Мужа печальной Ирэны выманили из дома, он шел, не разбирая пути, и упал в канал. Остальное довершили рана и холодная вода.

Возле самых башмаков вспорхнул голубь. Не такой, как в Агарисе и Ракане — серо-сиреневый, маленький, с черной петлей вокруг шеи. Мэллит вздрогнула и очнулась — оказывается, она была уже над садом. Внизу пестрыми змейками вились дорожки, светлели поляны и зеленели груды еловых веток, ими по приказу хозяйки укрывали уснувшие цветы. Гоганни немного посмотрела на работников и двинулась дальше. Она ничего не искала и ничего не ждала, когда заметила внизу двух женщин. Плащи скрывали фигуры, но кто мог войти в желтую липовую галерею, если не нареченная Габриэлой и приставленная к ней?

Девушка подняла глаза к облакам, за которыми угадывалось солнце, но понять, который час, не смогла. Ждать не имело смысла, только Мэллит ждала и была вознаграждена. Из двоих ушедших одна вернулась, и вряд ли это была госпожа. Гоганни бросилась вниз, и ей четырежды повезло — нареченная Эмилией пила на кухне отвар из ягод, а старшая над подавальщицами ее куда-то зазывала.

— Только до сумерек, — Эмилия поставила пустую кружку на стол, — а то мне мою козу загонять надо.

Женщины засмеялись; они не заметили Мэллит, и это было второй удачей. Теперь девушка знала, что первородная Габриэла одна в нижнем саду и до сумерек за ней не придут.

Решение вновь увидеть и навсегда понять пришло сразу. Запертая калитка в конце галереи подтверждала — опасная здесь; знакомый дуб подставил плечи, а башмаки Мэллит, пожертвовав головной лентой, связала и повесила на шею. С цветников доносились голоса — садовники продолжали накрывать растения. Работа прервется лишь в сумерках, но в нижнем парке цветников нет.

Шуршал под ногами гравий, чертили по небу крыльями вороны, копошились и свистели в кустах Маленькие разноцветные птицы. Мэллит увидела рыжего хвостатого зверька — он висел на стволе вниз головой и смотрел на гоганни черными глазками. Жизнь, как могла, отвлекала от смерти, но девушка только ускоряла шаг. Она знала, о чем спросит, она помнила дорогу и остановилась лишь на пороге лабиринта, чтобы тронуть висевшую на шее звезду и попросить помощи. Чьей? Если бы Мэллит знала...

Тростники еще не поникли, однако прежде зеленая стена стала блекло-ржавой. Она тихонько шуршала, будто уговаривала вернуться, не трогать, не знать... Где-то здесь нашли графа, чьего лица Мэллит не помнила. Хозяин Озерного замка был хорошим человеком, о нем жалела роскошная, его будет не хватать полковнику Придду. «Маленькому полковнику»... Почему овдовевшая так сказала, ведь нареченный Валентином высок и силен? Как хорошо и как важно иметь сильные руки и владеть оружием!

Вновь тронув дар воина Дювье, гоганни пошла дальше, сожалея о возвращенном на кухню ноже. Сухой шепот стал громче, он окружал девушку со всех сторон; казалось, каналы наполняет он, а не скрытая от глаз вода, и тем резче и злей прозвучали из тростников голоса. Мэллит не сразу сообразила, что говорят на такой же тропе по ту сторону шуршащей полосы. Две женщины спорили, и гоганни поняла, кто они.

Ветер доносил лишь отдельные фразы, сказанные громче других, но уста часто лгут, а сердце правдиво. Мэллит чувствовала главное: первородная Габриэла радуется и угрожает. Хозяйка отвечает коротко, ее голос глух и безнадежен, так травы прощаются с летом, а сердце — с молодостью. Если б Мэллит смогла приблизиться и подслушать, она бы так и поступила, но спорящих и гоганни разделял канал. Хуже того, девушка, вспомнив узор лабиринта, поняла, что первородные отрезали путь назад и уйти от сестер можно лишь к озеру. Там сходится двенадцать дорог, и одиннадцать свободны.

— ...умрет! — донеслось сквозь шепот тростников. — ... не дождется... снега...

Надо было бежать к воде, но Мэллит расправила плащ и пошла навстречу сестрам. Зачем? Она не знала, но первородный Валентин остановил пришедшего за ничтожной выходца! И пусть повелевающий Волнами дал слово хранить недостойную, не взяв встречной клятвы, спасенный всегда в долгу. Молитвы хранят плохо, значит, нужно иное.

Гоганни выскочила из-за поворота в десятке шагов от двух женщин. Они были похожи и при этом разнились, как два дерева, одно из которых зелено, а второе тронуто желтизной.

— Опять она. — Габриэла улыбнулась, и ее улыбка была осенью и смертью. — Эта гостья мне нравится, но она еще не готова...

— Хватит. — Ирэна быстро пошла навстречу. — Мелхен, как вы здесь оказались?

— Я иду от озера, — солгала гоганни. — Я хотела увидеть, где загадывают желания.

— Ты не запираешь двери, и в них входит незваное. — Безумная откинула капюшон, на каштановых волосах сверкнуло солнце. — Эта девушка пришла и уйдет. С тобой останется пустота, потому что твое сердце заберу я. Ты будешь пуста, как колокол, и в тебя будет звонить боль...

— Идемте, Мелхен. — Сейчас Ирэна походила на своего брата, но казалась его матерью. — Прошу извинить графиню Борн. Она больна.

— Твой муж мертв, твой брат умрет, остальные уйдут...

Порыв ветра пробежал по тростникам, будто волна, теперь за спиной звучал тихий смех. Хозяйка замка шла быстро, но Мэллит не отставала и лишь думала, как скрыть свою дорогу.

— Мне следовало попросить вас не выходить в нижний парк. — Ирэна заговорила, едва они покинули ловушку из шепота и ненависти. — Слуги сюда ходят лишь по обязанности, а о вас я не подумала. Вы хотели загадать желание?

— Да, — солгала Мэллит. — Я пришла давно и стояла у воды.

— Я тоже загадывала... — Как похожи лица, как непохожи улыбки. — Видимо, я неправильно просила или сделала это слишком поздно. Вас очень испугала моя сестра?

— Нет.

— Вы смелы и великодушны, Мелхен. Я очень хочу, чтобы вы нашли свое счастье, вы его достойны.



— Вы тоже, сударыня.

— Мне когда-то тоже так казалось. Очень давно... Я была немногим старше вас. — Рука первородной касается виска. Так мало лет, так много ставшей серебром боли.

— Сударыня, госпожа Габриэла уверена в своих словах.

— Это свойственно нашей семье. Мелхен, я вижу, как вы беспокоитесь о баронессе Вейзель. Я заметила, что, когда я возвращаюсь из сада, вы всякий раз выходите меня встречать. Поймите, что бы ни думала моя сестра и что бы она ни говорила, это не несет опасности гостям Альт-Вельдера. Будь иначе, Валентин никогда бы не пригласил вас сюда и не оставил здесь после гибели графа Гирке.

— Да, — подтвердила Мэллит, — я это понимаю, но что будет с вами?

— Моим братьям ничего не грозит, а со мной все уже произошло. Я боюсь лишь неурочных заморозков, черемуховой моли и медведок, — на тонкое, напряженное лицо тенью облака опять легла улыбка, — а над ними моя сестра не властна.

Первородная шутила, и Мэллит тоже улыбнулась. Сестра и брат недооценивали опасность; да, сейчас им ничего не грозит, но Мэллит все равно решила написать помнящему о бедах Райнштайнеру. Она обдумывала письмо, пока не уснула и не увидела во сне величественного барона. Он стрелял по рычащим медведкам, а рядом стоял Валентин и перезаряжал пистолеты. Утром гоганни была совершенно спокойна, утром выпал первый в этом году иней, и все стало серебряным и светлым, как глаза полковника Придда.




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   47


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет