Вернер Герберт Стальные гробы



бет20/20
Дата02.05.2016
өлшемі5.15 Mb.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20

«У-953» преодолела уже значительное расстояние. Я провел лодку вдоль западной оконечности обширных минных полей к югу от Гебридских островов, уклонился от встречи с большой флотилией эсминцев близ Северного пролива, затем проскользнул в спокойные прибрежные воды Западной Ирландии, миновав знакомые маяки. Во время этого этапа нашего скрытного движения попытки штаба активизировать подводную войну в проливе Ла-Манш привели к новым потерям. «У-480» была потоплена у мыса Лэндс-Энд, «У-927» атакована самолетом и отправлена на дно у Эддистоунских скал. Это была уже 13-я лодка, потерянная в феврале.

В течение 17 дней подводного плавания я менялся в соответствии со строгим графиком дежурства со старшим механиком Бергером. Наконец «У-953» обогнула южную оконечность Ирландии у маяка на Фастнетской скале и вышла в Ла-Манш. В эти дни мы изучали коммюнике верховного командования вермахта, отчаянно пытаясь отыскать хоть слабый лучик надежды. Увы, напрасно. Трагизм обстановки усиливался по мере того, как рушились наши фронты, сдерживавшие наступление союзников. 5 марта американские войска вошли в Кёльн. Двумя днями позже они форсировали Рейн у Ремагена, и вскоре оба берега реки от Голландии до Кобленца оказались под контролем союзников. На востоке Советская Армия вторглась в Германию широким фронтом от Балтики до Силезии, вынуждая к бегству тысячи солдат и гражданских лиц. Пока мы ждали чуда, которое спасет нашу родину, города, где жили многие подводники из нашего экипажа, были захвачены врагом. Все наши попытки начать весеннее наступление заканчивались неудачами. Как правило, устаревшие подлодки, неопытные офицеры и беспомощные экипажи гибли на дне под глубинными бомбами, подобно животным, идущим на заклание. Похоронную музыку для них воспроизводили тысячи акустических буев, славших ложные предупреждения о присутствии неприятельских эсминцев.

Этот дьявольский концерт сопровождал нас каждый день, а в морских глубинах еще распространялось эхо от взрывов, уничтоживших «У-683», когда мы осторожно подходили ясным солнечным утром к мысу Лизард на юго-западе Англии. Шум «громыхалок» следовал за нами до внешнего рейда Фалмутской бухты, где я заметил три патрулировавших эсминца. Корабли ходили зигзагами до полудня, но нас оберегала, как щит, высокая плотность воды. Сильное течение, тащившее лодку в залив, тоже помогало скрыть наше присутствие.

Несколько дней мы крейсировали в прибрежных течениях, пытаясь обнаружить подходящие цели. Порой поверхность моря находилась всего в пяти метрах от ограждения мостика лодки, а дно — всего лишь в двух метрах от киля. Мы тайком сновали взад и вперед между Эддистоунскими скалами и Плимутской бухтой, ожидая своего шанса. Над нами бороздили море надводные корабли, вели авиаразведку самолеты и громыхали акустические буи. Не было никакой возможности вынырнуть на поверхность для вентиляции отсеков и подзарядки батарей.

19 марта мы едва не разделили судьбу своих погибших друзей. «У-953» лежала на грунте, ожидая конца прилива, когда слабые шумы вращавшихся винтов усилились. Прежде чем мы могли сняться с грунта, рядом с нашей лодкой, затаившейся на глубине всего лишь 38 метров, оказались три эсминца. Серии взрывов боезарядов заставили лодку совершить шесть быстрых судорожных прыжков. Причем пугали не столько сами взрывы, сколько грохот, который следовал за ними. Сначала возникало впечатление, будто по корпусу лодки протащили железную цепь или сеть, затем следовал грохот, как если бы на нее сбросили огромный груз булыжников. Никто из нас никогда не слышал такого шума прежде, и это было страшное, мучительное испытание. Что означал этот скрежет и грохот? Возможно, какое-то новое изобретение, имевшее целью вывести нас из терпения. Однако я пришел к заключению — и как выяснилось позже, правильному, — что англичане использовали новое радиолокационное средство, подобное «асдику».

Еще не затихли громовые раскаты от первой серии взрывов, как «томми» начали вторую бомбардировку. Она рвала на части океан, сотрясала дно, колотила мощными ударами лодку, едва не разрывая наши барабанные перепонки и раскалывая корпус. Однако «У-953» стойко держалась. Импульсы «асдика» беспрерывно били по корпусу лодки, но третья бомбардировка уже гремела вдали от нас. Видимо, эсминцы наткнулись на нас случайно. Их поисковые средства не смогли показать сколько-нибудь определенные очертания корпуса лодки. Вскоре отлив унес морских охотников в море. Их бомбардировки вслепую мы слышали еще три часа.

20 марта. «У-953» крейсировала у побережья на перископной глубине. В 09.20 я заметил несколько верхушек мачт с восточной стороны. Акустические средства не подавали никаких сигналов. Через десять минут верхушки мачт удлинились и на серебристой поверхности моря четко обозначились клубы дыма семи транспортов и четырех эсминцев. Я был заворожен этим зрелищем, радуясь возможности послать на дно несколько черных монстров. Быстро отдал команду:

— Все по местам, средний вперед.

Сейчас должны были получить вознаграждение недели и месяцы ожидания возможности покарать врага. Я повел лодку в направлении небольшого конвоя и прикинул свои шансы. Два эскорта шли впереди громоздких транспортов, и два других охраняли его сзади. Правый фланг конвоя был открыт для атаки. Бергер, дежуривший в помещении центрального поста, управлял лодкой как опытный моряк. Я был доволен своим выбором нового главмеха. Пока «У-953» находилась в засаде, конвой не совершал никаких маневров. С целью уберечься от опасности он двигался к мысу Лизард или Фалмутской бухте с невероятным легкомыслием. Охваченный азартом охотника, ожидавшего легкую добычу, я скомандовал:

— Десять градусов вправо! Отлично, так и держи курс.

Быстро окинул взглядом горизонт. В небе чернели несколько самолетов. Хеннеке рассчитывал курс, а старший матрос регулировал счетное устройство.

— Открыть заслонки торпедных аппаратов. Приготовиться к стрельбе по целям. Новая дистанция — две тысячи метров. Оба двигателя — полные обороты.

«У-953» неслась на большой скорости, невидимая для транспортов и гсд^вая немедленно атаковать. Затем пришло сообщение, сорвавшее атаку:

— Заслонки торпедных аппаратов полностью не открываются.

Я процедил сквозь зубы серию ругательств:

— Сделайте еще одну попытку, вы должны их открыть. Проходили секунды, лодка мчалась вперед.

— Заслонки открыть невозможно — погнута рычажная передача! — прокричал старпом в переговорную трубу.

— Попытайтесь в последний раз — они должны быть открыты, — настаивал я.

— Они совсем не двигаются, — ответил старпом, поднимаясь в рубку с удрученным видом.

— Разве ты не проверял заслонки, когда мы ударились о скалу?

— Проверял, тогда они открывались как надо.

В гневе и отчаянии, теперь уже точно зная, что старпом не проверял заслонки, я положил лодку на грунт. Затем ринулся в носовой отсек в надежде поправить положение. Несколько матросов все еще пытались повернуть рычаги, однако заслонки и крышки оставались в полуоткрытом положении. Авария лишила нас не только надежды на успешную атаку, но и сделала бессмысленным продолжение патрулирования. Фактически с более скверной ситуацией мы прежде никогда не сталкивались. С полураскрытыми внешними заслонками торпедных аппаратов внутренние оставались единственной преградой для проникновения в лодку морской воды. Однако они были слишком хрупкими, чтобы выдержать ударные волны от взрывов глубинных бомб. Я вспомнил случай с воздушным налетом на Брест, когда единственная авиабомба, взорвавшаяся на дистанции 50 метров от нашей подлодки, сломала внутреннюю заслонку, хотя внешняя была плотно закрыта. Я чувствовал, как по спине пробежал холодок. Бомбардировка, которую мы пережили днем раньше, легко бы сорвала заслонки и привела к затоплению лодки в течение секунд.

Коря себя за то, что принял на веру прежние заверения старпома о безупречном состоянии лодки, за то, что лично не проверил состояние рычажного механизма еще в доке, я стоял сейчас перед сомнительной перспективой безопасного возвращения в Норвегию. С мрачной решимостью я приготовился плыть через смертельно опасные прибрежные воды Англии и Ирландии с всего лишь одним исправным торпедным аппаратом.

Когда начался отлив, я снял лодку с грунта и повел на запад. Призрак смерти витал перед нашими глазами, когда с правого борта близ мыса Лизард прогремели взрывы глубинных бомб. Они уничтожили «У-327». Этот день оказался роковым и для двух других подлодок. В Северном проливе была потоплена «У-1003», а у Гебридских островов — «У-905». Сражение продолжалось с односторонними потерями для нас. Противник методично уничтожал наши подлодки, по одной в день. Внезапные бомбардировки, которые встретили наших новичков в Северном проливе близ мысов Лэндс-Энд и Лизард, показались мне очевидным свидетельством того, что англичане были заранее проинформированы о наших операциях.

Как раз в эти недели нашего ужасного самоуничтожения я потерял одного из своих близких друзей и сокурсников. Ридель, командовавший «У-242», погиб где-то у побережья Англии во время своего первого боевого похода в качестве командира подлодки. Она потонула, не подав сигнал бедствия. Никто точно не знает, куда опустился его стальной гроб.

Мы прошли мимо Северного пролива, обогнули Гебридские острова и осторожно проследовали дальше по спокойному морю на глубине «шнёркеля». По пути прошмыгнули сквозь кордоны эсминцев, особенно многочисленные у Шетландских островов. Затем преодолели последний рубеж противолодочной обороны англичан в Норвежском море. Когда «У-953» приблизилась к скандинавским горным вершинам, союзники прекратили охоту за нами. «У-953» вошла в фиорд Бергена в погруженном положении, не подавая сигналов о своем прибытии эскорту. Мы всплыли, полные отчаяния, не предъявляя ничего в качестве трофеев после своего долгого и мучительного похода — ничего, кроме своих жизней.

Глава 28

Когда «У-953», постаревшая и поржавевшая, закрепляла свои швартовы на пирсе, небо закрывали тяжелые серые тучи. Мы прибыли в порт в 16.10 7 апреля 1945 года. Никто не ждал и не встречал нас. Как только команда лодки добралась до жилого комплекса, начал моросить дождь. Берген и окружавшие его холмы исчезли за его завесой. Наступил вечер, полный мрачных предчувствий.

Командующий Одиннадцатой флотилией подводных лодок наскоро организовал для нас вечерний прием. Я доложил, что поход не принес результатов и мы едва унесли ноги. Я сообщил ему также, что мимо наших неисправных торпедных аппаратов прошел неприятельский конвой в полной безопасности.

— Всегда найдется очередной повод для атаки, — сказал командующий сочувственно. — Англичане просто так не исчезнут. Во время следующего похода вам придется поразить много целей.

Он уверял меня, что впереди нас ожидает успех. Подлодки новейших конструкций должны подойти со дня на день, а обычные, которые использовались в учебных дивизионах, уже поступают в порты в больших количествах.

Застолье затягивалось. Мы обсуждали профессиональные темы, не касаясь положения Германии. Я бодрствовал пять дней назад и, не отдыхая почти семь недель, испытывал непреодолимую потребность во сне. Когда заметил, что мои подводники пьянеют от крепких напитков, то резко поднялся, давая понять, что застолье закончилось.

На следующее утро я отправил «У-953» на верфи для тщательного обследования. Ее поломки оказались более серьезными, чем мы предполагали. Поскольку для серьезного ремонта лодки требовался сухой док, решено было переправить ее в Тронхейм. Составив докладную записку, содержавшую новые доказательства необходимости замены главмеха, я прихватил с собой вахтенный журнал, навигационные карты и отправился к старшему офицеру штабного подразделения «Запад», Меня встретил нервный мужчина в безукоризненно отутюженном морском мундире, тревога сменила на его лице надменное, безжалостное выражение, которое он демонстрировал нам в мае 1944 года перед высадкой союзников. Без предисловий я попросил его о замене своего главмеха.

— Мы не располагаем морскими офицерами нужной вам квалификации, — заявил этот представитель штаба. — Их очень мало. Предлагаю вам потренировать Зельде в фиорде перед новым походом.

— Герр капитан, я был достаточно терпелив и пытался много раз научить его управлению лодкой. Он просто не способен к этому. Мой стармех выполнял в походе обязанности главмеха. Зельде никогда бы не доставил нас обратно в порт.

Штабист брюзгливо пообещал, что разберется в ситуации. Я оставил его кабинет с ощущением, что проблема так и не решена.

Развязка наступила на следующий день, когда я готовил экипаж и лодку к переходу в Тронхейм. С приближением сумерек меня вызвали к штабному офицеру.

— Ваш главмех был у меня, — начал он разговор. — Зельде жаловался, что вы большую часть похода продержали его в офицерской комнате. Почему .вы прибегли к такой жестокой мере и не сказали мне ничего об этом?

— Герр капитан, это было сделано в интересах безопасности. А не упомянул я об этом эпизоде потому, что не считал его относящимся к делу.

— Напротив, вопрос достаточно серьезен. Он меняет все дело. Теперь я понимаю, в чем оно состоит. Разумеется, я не могу одобрить ваши действия, разве не ясно?

— Позвольте мне напомнить, герр капитан, что ответственность командира начинается с заботы о безопасности экипажа и лодки. Когда об этом встает вопрос, командир вправе принимать любые решения, которые считает необходимыми. Как командир, я так и поступил в интересах лодки и экипажа.

— Все это остается с вами, но вы не должны были прибегать к такому жестокому решению. Теперь мне все ясно. Мы заменим вашего главмеха.

Несмотря на то что я должен был поскорее отбывать в Тронхейм, штабист прочел мне длинную лекцию. Он сообщил, что около 60 подлодок старого типа готовятся к отправке на фронт. Что более важно, 80 подлодок новейшей конструкции большого водоизмещения и 40 малого вот-вот заканчивают учебные походы и будут готовы не позднее чем через две недели к беспрецедентному контрнаступлению. Вскоре более 150 подлодок окружат Британские острова и перережут пути снабжения сил союзников на континенте. Я слушал эти новости с большим воодушевлением. Однако все оказалось не так просто. По Розингу, Германия возродится в считанные недели. Интересно, слышал ли он последние армейские сводки.

В тот же вечер 11 апреля «У-953» вышла из бухты Бергена. Она имела на борту лоцмана, лейтенанта береговой охраны, знакомого со сложными навигационными условиями в норвежских фиордах. Двигаясь по темной поверхности моря, «У-953» взяла курс на север, дерзнув пройти мимо британских торпедных катеров, проникших в фиорды и уже потопивших несколько наших кораблей. Три ночи мы петляли по узким фарватерам в сплошной тьме. Проходили мимо рифов с минимальным зазором и чуть не погибли близ Хелитсоя, где ночью раньше была торпедирована «У-486». Мы обогнули бухту Олесунна, с трудом избежав опасности налететь на скалы во время прилива, форсируя работу дизелей на реверсивном ходу. Далее лодка уклонилась от прибрежных скал в море, попав под обстрел радиолокационных импульсов, и проскользнула в сквозной проход в скале, за которым находился очередной фиорд. Близ острова Смела мы опять чуть не налетели на скалы, куда нас пытались заменить норвежцы светом ложного маяка. И вот в конце третьей ночи лодка прибыла в Тронхейм, где пришвартовалась на стоянке в бетонном бункере. Это случилось в 06.00 14 апреля.

Поскольку был еще слишком ранний час для посещения резиденции ^командования Тринадцатой флотилии подводных лодок, разрешения вопросов обустройства команды и помещения «У-953» в сухой док, я решил выпить. Радиоприемник был настроен на германскую радиостанцию, и в отсеки полилась легкая музыка, Я потягивал кофе из чашки в своей маленькой каюте, когда музыку прервал голос диктора: «Внимание, слушайте специальный информационный выпуск. Передаем важные новости».

Когда возобновилась музыка, мою усталость как рукой сняло. Спецвыпуск новостей, как правило, означал добрые вести. Я не мог себе представить, какое событие могло ободрить нас в это время. Только предыдущей ночью мы узнали, что наш индустриальный район Рур окружен союзниками, англичане приближаются к Гамбургу, американцы захватили Дармштадт, Франкфурт и Штутгарт, французы оккупировали Шварцвальд, а русские заняли Вену и штурмуют Берлин. Если Германию могло спасти чудо, то оно должно было потрясти воображение.

Но вот музыка прекратилась и зазвучал дикторский голос: «Слушайте спецвыпуск новостей. Президент США Франклин Делано Рузвельт скончался 12 апреля. Провидение устранило одного из злейших врагов нашей страны. Провидение на стороне немецкого народа. Смерть Рузвельта будет иметь далеко идущие последствия. Очень скоро единство союзников будет поколеблено и война примет благоприятный для нас оборот. Повторяю — Франклин Делано Рузвельт умер в Соединенных Штатах...» Голос диктора потонул в бравурных звуках военного марша.

Мои подводники, молча слушая радио, продолжали свой завтрак. Очевидно, новости не показались им настолько важными, чтобы отвлечь их внимание от служебных проблем, дум о доме и семье. Лично я не усматривал в смерти Рузвельта что-либо обнадеживающее для Германии. На место бывшего президента США заступит другой деятель, который продолжит его беспощадный курс. Победоносные армии союзников не повернут просто так назад и не оставят поле битвы.

Компаунд флотилии, в свое время игравшей важную роль в подводной войне в Арктике, был довольно скромным по размерам. Я не встретил там никого из знакомых. Доложив о нашем прибытии, я договорился о размещении команды в казармах. Переместиться с лодки в жилой комплекс не составляло труда: зубная щетка, немного нижнего белья, рабочая роба для подлодки — вот все, что входило в наши личные вещи. Чтобы быть в курсе событий, я прихватил с лодки в свою комнату коротковолновый приемник. Новости с фронта заставили меня вспомнить о местах, где прошла моя юность, о Франкфурте, Шварцвальде, которые вместе с их немецким населением уже попали под контроль союзников. Да и остальная Германия была зажата между двумя мощными силами, и ее оборона приняла такой отчаянный характер, что подросткам, старикам и старухам рекомендовалось использовать в качестве последнего средства борьбы с агрессором зубы, ногти и фаустпатроны.

Моя война приближалась к концу, как и война всей Германии. 17 апреля меня известили, что лодка получила повреждения, которые почти невозможно устранить. Носовые торпедные аппараты лишились от удара о скалу механизма регулировки, и его следовало создать заново. Этот продолжительный и сложный вид ремонтных работ должен был надолго задержать наш выход в море. Хуже всего было то, что некоторое время нельзя было воспользоваться сухим доком.

Мое раздражение нарастало. С внезапной и трагической ясностью я понял, что война проиграна. Все происходившее вокруг убеждало меня в этом. Я уже представлял себе, как мы заканчиваем жизнь в огромном лагере для военнопленных, отданные на милость безжалостных врагов. Мы будем доведены до дикого, скотского состояния, из которого не будет иного выхода, кроме голодной смерти.

И все же, как мне казалось, был путь спасения. Там, у кромки моря, стояла моя лодка. Когда она пройдет ремонт, я мог бы отправиться на ней в Южную Америку — например, в Уругвай или Аргентину. Бегство на лодке вдруг показалось единственным выходом. Какая удача, что мне удалось сохранить свою лодку для последнего похода!

Внезапное озарение мгновенно перешло в обдумывание плана по претворению его в жизнь. Я послал Хен-неке за соответствующими навигационными картами, не раскрывая ему своих намерений. В течение нескольких дней вечерами я оставался в своей комнате и, склонившись над картами, намечал маршрут побега. Взвешивал свои шансы добраться до Рио-де-ла-Плата, рассчитывая сократить экипаж до минимума, состоявшего только из надежных, преданных, холостых мужчин, исключив таким образом измену. Я знал, что могу положиться на большинство команды, но сомневался в офицерах. Главмех был переведен в другое место службы, новый назначенец, незнакомый с командой, оказался бы серьезной обузой. Это же относилось к старпому и курсанту, оба слишком молоды, чтобы разобраться в ситуации. Я наметил несколько ключевых сослуживцев, которых я вовлеку в свой заговор прежде всего. Только немногих, потому что я затевал опасную игру. Она была вызовом не только моему начальству, но и тому ядру твердолобых военных, которые ввтступали за превращение Норвегии в крепость и начало своей собственной войны за призрачную победу.

Между тем было сломлено наше сопротивление в Италии, Австрии и Германии. Теперь только сумасшедший мог говорить о переломе в войне в нашу пользу. Однако присяга, патриотизм и дисциплина так укоренились в немцах, что многие вполне здравомыслящие люди жертвовали своими жизнями ради безнадежного дела. Среди них были командиры и команды подводных лодок. Их топили по две-три в день, когда они выходили из Бергена, Кристиансунна и Киля в свой первый и последний поход. Сотни прекрасных людей погибли зазря, только во имя преданности долгу и рейху.

27 апреля «У-953» все еще стояла у пирса, и казалось, что она вовсе не пройдет ремонт, необходимый для реализации моего замысла. Затем я неожиданно был вызван к штабному офицеру в Берген, Озадаченный срочным вызовом, я приготовился к продолжительной поездке поездом через половину Норвегии. Поскольку у меня ничего не было с собой, кроме формы подводника, неуместной для поездки, я взял на базе во временное пользование лыжный костюм. Такими костюмами пользовались в лучшие времена те, кто проводил отпуск в горах Норвегии. Одетый в синие лыжные брюки и светло-серую куртку с капюшоном, имея с собой рюкзак с продовольствием на четыре дня, я выехал из Тронхейма и пустился в путешествие через покрытые снегом горы. 30 апреля после полудня поезд прибыл на вокзал Бергена. По памяти мне удалось разыскать компаунд. Когда пришел в свою комнату, то почувствовал себя иностранцем в отеле.

Во вторник 1 мая в 08.30 я постучал в дверь кабинета штабного офицера:

— Разрешите доложить, явился по вашему приказанию, герр капитан,

— Ваше прибытие ожидали вчера, — сухо заметил Ро-зинг.

— Герр капитан, я старался прибыть как можно скорее.

— Ладно, не важно. Вашу подлодку не смогут отремонтировать к началу нашего наступления, а фронту необходим каждый опытный моряк. Вам придется принять под командование другую подлодку, готовую к выходу в море. Она должна прибыть в ближайшее время из германского порта в Кристиансунн.

— Слушаюсь, герр капитан.

— Вам нужно проявить в борьбе с Англией волю и решимость. Адмирал Дениц приказал перевести все подлодки из Германии в Норвегию, мы продолжим войну на море отсюда. О капитуляции не может быть и речи. Мы выстоим и навяжем свои условия противнику.

Розинг вручил мне приказ явиться к командующему Двадцать седьмой флотилией и затем продолжил:

— Я хочу использовать вас также в качестве курьера. С вами будет послано несколько секретных документов, которые вы передадите на наши базы в Осло, Хортене и Кристиансунне. Полагаю, документы будут готовы в полдень.

Я был слишком взволнован, чтобы ответить. Воистину, безумию не было пределов. Щелкнув каблуками, я повернулся и вышел из кабинета. Покинув Розинга, я от досады сжал зубы. Мой великолепный план бегства неожиданно оказался невыполнимым. Но затем я снова прибодрился. Новая подлодка, готовая к походу, даст мне более благоприятный шанс побыстрее добраться до Южной Америки. Решение бежать еще более окрепло, как только я вспомнил о бессмысленных планах штаба вести войну на море до тех пор, пока последний подводник не ляжет на дно.

Влияние приказа Деница уже ощущалось. На базе и в порту развернулись последние приготовления с целью направить в роковой поход оставшиеся лодки. Механики и докеры работали так самоотверженно и напряженно, будто от их усилий зависело спасение рейха. Между тем по компаунду распространились ошеломляющие вести. Последнее коммюнике верховного командования свидетельствовало о том, что битва за Берлин вступила в решающую фазу. Гитлер взял на себя командование войсками, защищавшими столицу.

В 19.00 я получил секретные документы, которых дожидался. К этому времени было уже поздно выезжать, поэтому я скромно поужинал в офицерской столовой и пошел высыпаться перед поездкой в Кристиансунн.

Вытянувшись на постели, я включил радиоприемник и стал ждать новостей. Наконец музыка прекратилась. Голос диктора, сначала дребезжащий, затем громкий и хриплый, прервал короткую паузу: «Внимание, прослушайте важное сообщение».

Мгновенно моя сонливость улетучилась. Я взглянул на часы. 21.30. По радио звучал музыкальный фрагмент из оперы Вагнера, предвещавший мрачную весть. Я полагал, что сообщат о падении Берлина и даже о том, что прекращение огня предотвратило бессмысленные жертвы. Но вот снова заговорил диктор низким и торжественным голосом: «Наш фюрер, Адольф Гитлер, сражавшийся до последнего дыхания, пал смертью храбрых за Германию в своей штаб-квартире в рейхсканцелярии. 30 апреля фюрер назначил гросс-адмирала Деница своим заместителем. Гросс-адмирал, преемник фюрера, обращается сейчас с речью к немецкому народу».

Это был завершающий акт трагедии. Конец нашим мучениям, конец войне и истории Германии. Самое невозможное событие свершилось. Смерть Гитлера могла привести лишь к окончательному поражению. Я с трудом различал голос Деница. Он говорил о том, что вооруженная борьба должна продолжаться ради спасения жизней миллионов беженцев, что немцы должны сражаться и защищать свои семьи. Его слова потонули в мелодии национального гимна.

Меня охватила беспредельная печаль. Вместе с десятью миллионами немцев я отдал все, что у меня было, что я любил и лелеял. Ради своей страны и победы я пожертвовал домом и семьей. Я слепо верил в общее дело, сражался, надеялся, страдал и ждал чуда в глубокой преданности национальной идее. И вот теперь все кончилось. Наступил полный крах.

Удрученный, я потащился в офицерскую столовую. Там сидели командующий флотилией и ряд офицеров, обескураженные, опечаленные, бледные.

— Он погиб на баррикадах, мы должны продолжить его дело, — произнес чей-то голос. Кто-то другой воскликнул:

— Он дал нам пример! Мы должны держаться и продолжать войну здесь, в Норвегии. Союзникам понадобится черт знает сколько времени, чтобы выкурить нас из этих гор.

Третьи говорили осторожно, предположив, что наступил конец войны. Обмен мнениями вскоре прекратился из-за общего чувства безысходности. Мы разбрелись по своим углам.

На следующее утро, 2 мая, я сел в поезд, доставивший меня в Осло поздним вечером.

3 мая я доставил конверт с секретными документами по нужному адресу и затем воспользовался поездом до Хортена. Там я вручил второй пакет адъютанту командующего базой ВМС и продолжил свой путь по железной дороге к последнему пункту назначения.

4 мая около 07.00 я прибыл в Кристиансунн после бессонной ночи, проведенной на деревянной скамье неотапливавшегося вагона. Над городом висел голубой небесный купол. Я побрел по узкой пыльной дороге через сосновую рощу и поросль низких елей к обширному комплексу зданий базы ВМС. В 08.30 я вошел в здание, где располагались просторные кабинеты представителей командования флотилии. Молодой адъютант провел меня к командующему флотилией. Из-за стола поднялся морской офицер с наградами на груди. Он был командиром подлодки, когда охота за конвоями еще была успешной. Капитан Юргенсен — один из тех счастливцев, которым отзыв с фронта в подходящее время помог избежать катастрофы.

— Герр капитан, я прибыл в ваше распоряжение.

— О да, мне сообщили о вашем прибытии. Вы должны принять под свое командование новую подлодку. Она еще не прибыла, но ожидается со дня на день. А пока почему бы вам не устроиться у нас поудобнее? Я извещу вас. На этом пока все.

Этот короткий вежливый прием породил во мне странное предчувствие. В поведении Юргенсена было что-то искусственное. Что-то еще скрывалось за выражением озабоченности на его лице. Он казался рассеянным и взволнованным. Я вышел из его кабинета в полной уверенности, что Юргенсен знал о постигшей нас беде, но не хотел об этом распространяться.

Поспешив на пирс, я увидел возле него две покачивавшихся подлодки старого типа. Рядом с ними ютилась лодка нового типа небольшого водоизмещения. Приблизившись к ней, я заметил белую капитанскую фуражку, затем лицо над ограждением мостика.

— Ангерман, неужели это ты? — крикнул я командующему с пирса.

— Здорово! Ты еще жив? — откликнулся тот.

— Дурная трава в рост идет, — ответил я пословицей.

— Одна из этих развалюх — твоя? — спросил он, указывая на старые посудины.

— Нет, я должен принять под свое командование новую лодку, которая скоро прибудет.

— Не хочу тебя разочаровывать, но в море сейчас ад. Боюсь, твоя лодка не сможет добраться сюда. Мы только что пересекли Скагеррак, поэтому я говорю с полным знанием дела. Небо — черное от их самолетов. В Германии полный разгром. Берлин взят Советами. Американцы встретились с ними на Эльбе. Мы покидали Киль, когда по нам орудия били прямой наводкой. — Он стер с лица пот и продолжил: — «Томми» захватили Киль. Первые британские танки появились на пирсе Тирпица, когда мы находились в середине внутренней бухты. Они начали палить по нам, и, ей-богу, мы чудом добрались сюда. Во время перехода потеряли минимум семь лодок. Я перестал считать потери только этим утром. Уверен, что долго так продолжаться не может.

Ангерман еще продолжал рассказывать о пережитых ужасах, когда к пирсу подошла другая малая подлодка новой конструкции. Один из матросов бросил швартовы. В этот момент я узнал еще одно знакомое лицо. Мой закадычный друг Фред Шрайбер тоже избежал гибели в Балтике.

Фред в знак приветствия помахал рукой. Его сверкающие глаза потеряли былую живость, кожа приняла пепельный цвет. Я понял, что случилось несчастье.

Как только были перекинуты сходни, я бросился встретить друга. Мы молча обменялись рукопожатиями. Он вытащил из кармана помятый лист бумаги и передал его мне. Глаза Шрайбера увлажнились. Я развернул лист бумаги. Это была дешифрованная радиограмма из штаба:

«Вниманию всех подлодок. Немедленно прекратить огонь. Прекратить все боевые операции против судов союзников. Дениц».

Когда я читал текст радиограммы, буквы расплывались. Я с трудом расслышал голос Фреда:

— Мы приняли ее полчаса назад. Это — финал.

У меня внезапно заныло сердце. Я отвернулся, чтобы сдержать слезы. Меня не учили проигрывать.

К 5 мая подводная война закончилась. Дениц, глава нового правительства, согласился на предварительные условия капитуляции всех наших вооруженных сил в северной части Европы. На следующий день база ВМС была взбудоражена еще одной радиограммой Деница. Адмирал, приведший наш подводный флот к славе и трагедии, скорбел о верных долгу моряках, лежавших на океанском дне, и благодарил тех, кто пережил ужасные битвы:

«Мои подводники, за вами шесть лет войны. Вы сражались как львы. Подавляющее превосходство противника загнало нас в тесный угол, из которого невозможно продолжать бой. Непобежденные и незапятнанные, вы сложили оружие после героической битвы, не имевшей прецедента. Мы с гордостью вспоминаем своих павших товарищей, которые пожертвовали своими жизнями ради фюрера и отечества. Друзья, храните в себе мужество, с которым вы так долго и с честью сражались за лучшее будущее отечества. Да здравствует Германия. Ваш гросс-адмирал».

Это было послание, положившее конец нашим страданиям. Впервые в нем признавалось наше поражение. Наконец заканчивалось уничтожение людей. С этих пор нас оставит страх перед возможностью бесславно погибнуть. Меня охватило незнакомое чувство умиротворенности, когда я осознал, что выжил. Давно приговоренный к смерти в стальном гробу избежал гибели. Ощущение жизни было так прекрасно, что казалось воплощением мечты.

Эпилог

Номинально война закончилась 5 мая 1945 года. Но мне пришлось сражаться еще шесть месяцев, прежде чем я выиграл битву за выживание. Поначалу капитуляция Германии заставила меня почувствовать себя обманутым и преданным. Я решил, что она освободила меня от клятвы верности народу, отечеству и военной дисциплине. Поскольку все, что стало мне дорого, потеряло смысл, моей единственной заботой было сохранить свободу. Однако между мной и свободой помещался обширный скрипучий аппарат оккупационных властей союзников. Естественно, я полагал, что всем, кто сражался за Германию, предстоял долгий, болезненный и унизительный процесс интернирования, допросов и принудительной высылки.



Я решил не зависеть от капризов военной администрации союзников, которая в лучшем случае тяготилась бы своими многочисленными и сложными обязанностями, а в худшем — проявляла мстительное и жестокое отношение к своим бывшим врагам. Я был готов бежать туда, где найду подходящие условия жизни, и полагал, что ничто не помешает мне поступить так, как мне хочется.

Некоторое время после капитуляции Германии у меня не было оснований доверять победителям. Англичане продолжали охоту на последние подлодки, которые пытались прорваться из Германии в Норвегию. Я считал, что они проводят политику тотального уничтожения немецкого подводного флота. Со своим старым другом Фредом Шрайбером я проводил большую часть времени у пирса, наблюдая, как немецкие капитаны приходили в Кристи-ансунн на своих помятых, изрешеченных пулями и снарядами лодках. Экель с «У-2325» и Веке с «У-2354» рассказали нам, что пять подлодок из их группы были потоплены во время перехода через Датское море и пролив Скагеррак. Таким образом, с окончания войны мы потеряли еще 16 подлодок, а общая цифра потерь с начала войны составила цифру 779.

7 мая стало днем, когда вокруг нас бушевало народное ликование. Норвежцы праздновали свое освобождение. Три наших моряка, которые были обнаружены пьяными в компании норвежцев, были арестованы по приказу командующего флотилией Юргенсена, намеревавшегося для острастки другим предать их суду военного трибунала. И последним по времени, но не по значению были слухи о готовности англичан немедленно захватить наш компаунд. На этом мрачном фоне я уговаривал Фреда Шрайбера бежать со мной в Южную Америку. Он неохотно принял мой план. Мы решили, что ускользнем на его подлодке-малютке из порта, пройдем на глубине «шнёркеля» до Тронхейма, где стояла моя более крупная подлодка «У-953», и затем оттуда, выбрав из экипажа надежных людей, отправимся в Аргентину.

8 ночь, когда мы намеревались осуществить свой план, всем было приказано явиться в ремонтный цех к капитану Юргенсену и его помощникам. Мы с Фредом в ужасе отпрянули, когда вышли на освещенный тусклым светом плац, где выстроились подковой команды подлодок лицом к выбеленной стене ремонтного цеха. Там с временно сколоченной виселицы свисали три петли. Под ними находился широкий помост, на котором стояли три табуретки. Перед виселицей находилась грубо сбитая скамья, покрытая широким полотнищем военно-морского флага. Корабельный фонарь, поставленный на красное полотнище, бросал жуткий свет на экземпляр книги Гитлера «Майн кампф». Строй морских пехотинцев занял место позади плаца. Взад и вперед сновали штабные офицеры. Лейтенант Ланге, молодой адъютант Юргенсена, выкрикивал отрывистые приказания.

Подводники забеспокоились. Юргенсен начал свою речь:

— Солдаты, я собрал вас здесь вместе, чтобы показать, как нам избежать нового 1918 года. Примером должны послужить эти три дезертира. Пусть их участь вселит ужас в сердце каждого, кто заражен революционным духом. Мы защитим и сохраним идеалы, завещанные нам погибшим мученической смертью фюрером. Стража, вывести эту троицу!

То, что последовало за этим, представляло собой совершенный кошмар. Пленники были выведены на плац со связанными за спиной руками. На мгновение они оцепенели, увидев три петли, свисавшие с перекладины, затем вырвались и побежали прочь, Ланге несколько раз выстрелил одному из беглецов в спину. После того как тот упал лицом к земле, двое других остановились. Всех троих снова притащили к виселице.

Ланге громко зачитал длинный список сфабрикованных обвинений. Затем потребовал самого сурового наказания: смерти через повешение. Никто в рядах подводников перед лицом шеренги вооруженных морских пехотинцев не посмел протестовать против экзекуции.

Юргенсен объявил трех подсудимых виновными по всем статьям и приговорил их к повешению за шею «до тех пор, пока смерть не отделит их тела от душ».

Затем было приказано страже привести приговор в исполнение. Но прежде чем трое осужденных были доведены до платформы, они снова вырвались и стали отчаянно бороться за жизнь. Прогремели выстрелы. При зловещем свете фонаря на плацу завязалась борьба, был слышен тяжелый топот ног, поднялась пыль. Трое осужденных снова были схвачены, но нечеловеческими усилиями они освободились еще раз. Несчастные парни отбивались, кусались, лягались и вырывались до тех пор, пока не были укрощены окончательно.

Теперь Юргенсен уже кричал:

— Расстреляйте этих мерзавцев, не надо вешать, стреляйте в них!

Морские пехотинцы услышали приказ, и все закончилось очень быстро. Один из них поднял ружье и выстрелил в упор. Лицо осужденного сплющилось, как блин. Двое других тоже рухнули, изрешеченные пулями. Морские пехотинцы подтащили три тела к стене ремонтного цеха и оставили их там. Командам подлодок было приказано разойтись, ушел прочь строй морских пехотинцев, плац опустел.

Поздно ночью два унтер-офицера помогли мне втащить тела расстрелянных на шлюпку. Мы привязали грузы к их ногам и шеям, затем, работая веслами, добрались до середины фиорда. Три всплеска воды — и мертвые моряки были похоронены согласно морским традициям.

Казнь заставила Фреда решительно отказаться от намерения выйти в море этой или какой-нибудь другой ночью.

Несколько дней компаунд пребывал в могильной тишине. Многие его обитатели были шокированы инсценированным убийством и мучились угрызениями совести. Происшедшее убило во мне последние надежды: если немцы убивали немцев без тени смущения, то мне нельзя было рассчитывать на лучшее будущее на родине. Не было надежд и на милость победителей. К моему удивлению, англичане проигнорировали наши подлодки на базе и не причинили вреда другим, которые подчинились их приказам двигаться в ближайшие британские порты, вывесив черные флаги на выдвинутых перископах. Мои опасения относительно победителей ослабли еще больше после первой встречи с британским офицером.

В середине мая я отправился к британскому военному коменданту в небольшой провинциальный городок к востоку от Кристиансунна. Мне было поручено обговорить с ним условия эвакуации персонала военно-морской базы. В поездке на бронемашине меня сопровождали два матроса с пулеметами наготове. Нас предупредили о возможной засаде бывших норвежских партизан, жаждавших реванша. Я обнаружил британского коменданта, полковника Макгрегора, в довольно позднее время надевавшим свой военный мундир в номере провинциального отеля.

Макгрегор закрыл за мной дверь и предложил стул.

— Я только что сделал утреннюю гимнастику, — сообщил он извиняющимся голосом со своеобразным шотландским акцентом. — Понимаете, бег по утрам позволяет держать себя в форме. А мужчина моего возраста должен следить за своим весом. — Затем полковник налил мне в стакан вина и добавил; — Это лучшее, что я мог найти в этом захолустном городке.

Одеваясь, Макгрегор немного рассказал о себе. Три месяца назад он приземлился на парашюте в этих горах и организовал здесь норвежские отряды сопротивления. Затем объяснил, что ему приказано добиваться от немецких войск в течение трех дней оставить Кристиансунн и переправиться на ближайший остров Тромой. Я был совершенно обезоружен простотой общения с Макгрегором и решил, что сотрудничать с таким офицером не унизительно, не опасно.

Жарким майским полуднем тысячи наших моряков направились по мосту в хорошо оборудованный военный городок на Тромое, который несколько лет использовался как опорный пункт немецкой береговой артиллерии. Рядовой состав был размещен в казарменных бараках. Фред, я и группа офицеров заняли чистый фермерский дом, использовавшийся под клуб. Полное отсутствие британских военных и неспешное расселение нас группами по собственному желанию позволяли думать, что наше пребывание на Тромое будет недолгим и вполне сносным.

Но все оказалось по-другому. Несмотря на добровольно соблюдаемый строгий распорядок дня, который предусматривал много организационных мероприятий и ранний отход ко сну, часы и дни тянулись невыносимо медленно. Военный городок будоражили слухи относительно наших перспектив и будущего Германии. Тревога и раздражение возрастали по мере того, как дни слагались в недели, а от -британского командования не поступало никаких вестей. Кое-кто не смог выдержать психологической нагрузки. Один офицер повесился на чердаке дома на веревке, привязанной к балке. Мы похоронили его среди красных скал Тромоя. Через три недели после нашего прибытия на остров взбунтовались в бараках рядовые-инородцы, мобилизованные в нашу армию, как утверждалось, принудительно. Они забаррикадировались в своих бараках и застрелили офицера, посланного к ним для расследования. Бунт продолжался до тех пор, пока его подавлением не занялись британские подразделения с континента.

Через две ночи англичане вернулись. Нас разбудили, согнали со штыками наперевес массой на луг и приказали раздеться. Мы ходили взад и вперед в пространстве между двумя рядами «томми», в то время как в наших жилищах искали спрятанное оружие. Приказ раздеться был преднамеренным унижением, нагота стирала различие между офицерами и рядовыми. Это давало всем понять, что мы должны подчиняться англичанам беспрекословно. «Томми» обнаружили в бараках рядовых мало интересного и после обыска офицерского домика отбыли так же внезапно, как и появились.

Они снова пришли в начале июля, на этот раз для допроса под открытым небом. Нам сообщили, что необходимо зарегистрироваться для получения сопроводительных документов. Воодушевленный перспективой быстрой репатриации, я с готовностью выдал британцу всю информацию, которой он добивался. Когда он спросил, откуда я родом, я назвал Франкфурт-на-Майне, где надеялся начать жизнь сначала. Впрочем, у меня с этим городом не осталось никаких связей, кроме грустных воспоминаний и банковского счета на некоторую сумму обесцененных денег. «Томми» удалились, и мы опять застыли в невыносимом ожидании.

Развязка наступила 24 июля. На остров прибыло небольшое подразделение британских войск. Были собраны те, кто выразил готовность репатриироваться в американскую и французскую зоны. Нас повели на баржи, ожидавшие в фиорде, затем переправили в небольшой порт Мандал. Там окружили смешанными англо-норвежскими патрулями, которые выглядели довольно воинственно. Эту ночь мы спали в британских военных палатках, впервые за несколько недель набив животы тушеной бараниной с луком и картофелем.

Утром нас подвергли продолжительной процедуре обысков и допросов. Чтобы легче было выколачивать признания, нас снова заставили раздеться. Допрос проводился в ближайшем амбаре. Моим инквизитором был британский офицер, лет на пятнадцать старше меня. С самого начала мне задали вопросы, которые мне потом пришлось выслушивать довольно часто. Я честно отвечал на них.

— Ваша последняя должность во флоте?

— Командир подлодки.

— Мне казалось, что мы уже всех вас уничтожили. Сколько кораблей союзников вам удалось потопить?

— Не знаю.

— Послушайте, неужели вы не докладывали начальству о потопленных кораблях?

— Докладывал, но не интересовался подсчетами.

— Означает ли это, что вы снимаете с себя ответственность за содеянное?

— Сэр, я выполнял свой долг.

— Хорошо, не будем это обсуждать. Но мы потрепали вас достаточно крепко, не правда ли?

— Возможно, в живых осталось не больше двадцати командиров подлодок. Кроме меня, только два-три из них провоевали почти всю войну.

— Вы были членом нацистской партии?

— Нет.


— Были членом гитлерюгенда?

— Нет.


— Были ли вы членом каких-либо других партийных организаций?

— Нет.


— Вздор, вы, немцы, все так отвечаете. Вы должны были входить хотя бы в одну организацию. Как иначе вы могли стать офицером и особенно командиром подлодки? Ладно уж, признайтесь, что были хотя бы членом гитлерюгенда.

— К сожалению, должен вас разочаровать. Вы дезинформированы. Флот не рекрутировал офицеров из гитлерюгенда, и членство в партии не было необходимой предпосылкой для службы. Мы должны были отвечать тем же требованиям, что и ваши рекруты во флотскую службу.

— Я слышал другое. Должен предупредить, что вам следует говорить только правду. Ложные показания повлекут за собой тяжелые последствия. Вам лучше признать свое членство в партии, чтобы избежать неприятностей. Мы захватили партийные списки, поэтому легко установим истину.

— Таковы факты, мне нечего добавить.

Инквизитор прервал свой допрос и заглянул в объемистую книгу — список лиц, находившихся в розыске. Ничего не обнаружив, он спросил, как мне удалось выжить, и, кажется, был поражен, когда я рассказал ему некоторые эпизоды своего спасения в безнадежных ситуациях. В конце концов он проштамповал мои сопроводительные документы и вручил их с дежурной улыбкой:

— Берегите. Без этих документов вы окажетесь за колючей проволокой. Удачи, капитан.

В тот же день после полудня я уже опирался на поручни старого угрюмого транспорта, направлявшегося в Германию. Несколько тысяч уволенных со службы людей стопились на палубе и наблюдали, как исчезает вдали норвежский берег. В этой толпе не слышалось ни смеха, ни всплесков веселья — только тягостное молчание. На следующее утро, 26 июля, мы снова вышли скопом на палубу. Наше судно вошло в широкую дельту реки Везер. После этого два буксира притащили его к пирсу Бременхафена. Мы молчали и тогда, когда снова вступили на землю Германии. Тотчас нас окружили американские солдаты и собрали документы. Нас погрузили в грузовики и отвезли в лагерь на окраине города. Там подвергли санобработке и накормили. Мы с Фредом разделили на двоих банку сардин и несколько штук сухого печенья, которое сохранилось еще с отъезда из Норвегии. Затем завернулись в одеяла и заснули под ночными звездами.

На рассвете 27 июля около трех тысяч человек были посажены в товарный поезд, отправлявшийся во Франкфурт, где нас должны были освободить. Это была медленная, долгая и унылая поездка. Мы проезжали пшеничные поля, ждавшие уборки, придорожные станции и переезды, охранявшиеся американскими солдатами, автомагистрали, забитые колоннами бронетехники союзников, и горы строительного мусора, которые когда-то были прекрасными городами. Мы прибыли во Франкфурт на второй день после полудня. Когда поезд петлял по пригородам и затем по Шаумайнкаю, расположенному вдоль Майна, я с горечью обнаружил, что родной город разрушен до неузнаваемости. Он стал местом дислокации американского гарнизона.

Поезд остановился у набережной близ когда-то цветущего Ницца-парка. Я спросил у охраны, в чем причина остановки. Мне ответили, что нам придется оставаться в открытых платформах для скота, пока не доедем до Хёхста, города к западу от Франкфурта.

Наконец поезд покинул Франкфурт. Мы въехали в Хёхст и поехали дальше на запад без остановки. Было ощущение, что американцы надули нас, и я подумывал о том, чтобы спрыгнуть с поезда. Но прежде чем я смог осуществить свое намерение, поезд остановился на закате в долине Рейна. Несколько ружейных выстрелов, большая суматоха, и поезд окружили французские солдаты. Кто-то из них бегло на немецком с французским акцентом объявил через мегафон:

— Опустите головы. Это французская армия. Будем стрелять при малейшем признаке неповиновения. Сохраняйте спокойствие и подчиняйтесь приказам.

Всеобщее замешательство. Я понял теперь, что свобода была всего лишь иллюзией, а в действительности нас ожидает плен за колючей проволокой. Мы ругались и жаловались, что передача нас французам была незаконной. Однако никто и не собирался выслушивать наши жалобы и обиды. В эту ночь никто не спал. Мы сидели в товарных вагонах под светом автомобильных фар и грозными дулами ружей. Волков отдали на попечение стада.

29 июля в 05.00 нас разбудили звуки «Марсельезы», за которым последовал приказ, произнесенный звонким эльзасским голосом:

— Немедленно освободить вагоны. Построиться на берегу реки. Не пытайтесь убежать — это будет ваша роковая ошибка.

Около трех тысяч немцев спешились и выстроились согласно приказу. Нас повели по раскачивавшемуся понтонному мосту через Рейн во французскую зону оккупации. Вскоре мы удостоились увидеть трагикомическое зрелище. Когда взошло солнце, его лучи отражались бликами на величественном памятнике победы, установленном на вершине горы Нидервальд. В то же время Рейн отрезал нам путь назад в относительно безопасную британскую зону оккупации, сотни из нас туда никогда не вернутся.

Мы продолжали свой марш по утренней жаре, подгоняемые криками и жестикуляцией французских солдат. Когда пленные притащились к лагерю строгого режима Дитершайм, то все были обессилены. Под аркой, украшенной орнаментом, мимо нас прогромыхал фургон с раздетыми истощенными трупами, который тащила упряжка лошадей. Солдаты со сверкающими на солнце штыками, примкнутыми к ружьям, отделили офицеров от рядовых и впихнули нас в огромную клетку, уже заполненную немецкими военнопленными. Наши соотечественники, полураздетые и грязные, выглядели ходячими скелетами. Они обросли длинными, спутавшимися волосами и бородами. Их задубевшая коричневая кожа потрескалась от недоедания. Месяцами они жили под открытым небом и спали в земляных норах, подверженные воздействию всех стихий. Любой дождь превращал эту голую землю в море грязи и хоронил людей в могилах, которые они вырыли своими руками.

Мы с Фредом выбрали свободную нору и зарыли в пыль свои немногие пожитки. Игривые марокканские солдаты беспрерывно швыряли ручные гранаты и стреляли из ружей в свое удовольствие. Вскоре после полудня на телеге привезли жестяные банки с едой. Формально это была первая кормежка после того, как мы отведали в Норвегии тушеную баранину с луком и картошкой. Предполагалось, что в банках был суп, но выглядел'он как помои от мытья посуды. Я сказал Фреду, что не собираюсь превращаться здесь в очередной скелет и попытаюсь бежать отсюда этой же ночью.

Когда над лагерем опустилась ночь, я начал опасную разведку с целью выбраться на волю. Осторожно прокрался в проход между клетками и пополз в пыли к ограждению лагеря между двумя сторожевыми башнями. Приходилось двигаться через освещенное прожекторами пространство на виду у сидевших в башнях пулеметчиков. Потом — внутреннее ограждение забора и слабо освещенный участок. Теперь между мной и свободой находились только два ограждения из колючей проволоки. За внешним — густые заросли папортника. Они могли бы защитить меня, если бы я только добрался до этого места. Решив, что в следующую ночь я выберусь этим маршрутом на свободу, я медленно проделал обратный путь в нору. Когда вернулся, большая часть ночи уже прошла.

Трубные напевы «Марсельезы» стряхнули с меня сон. Проснувшись, я немедленно рассказал Фреду о плане своего побега. К моему разочарованию, Фред отнесся к нему без энтузиазма. Он сказал, что у меня будет больше шансов выбраться из лагеря, если я пойду один. Если мне повезет, он последует моему примеру и мы встретимся по условленному адресу во Франкфурте.

Ночью в 21.30 я снова выполз из норы. Двигался медленно, долго и с замиранием сердца. С крайними предосторожностями выбрался в тень угловой башни. Несколько минут переждал там, заставляя себя ползти дальше. Затем распластался на земле. Со сжатыми зубами и пересохшим горлом двинулся дальше. Вытянувшись во всю длину, цепляясь пальцами за высохшую почву, я извивался и полз по направлению к внутреннему ограждению из колючей проволоки. Пот заливал мои глаза, пропитывал одежду. Я прикоснулся к проволоке, подлез под нее и оказался у внешнего ограждения. Глубоко вздохнув и бросив быстрые взгляды на сторожевые башни, осторожно приподнял проволоку и выкатился под ней за забор. Потом пополз дальше через заросли папоротника в темноту.

Кругом стояла мертвая тишина. Я прокрался через луга и ржаное поле в маленькую деревушку в долине Нахе, расположенную в трех километрах от к югу от лагеря. Там пробрался в чей-то амбар и заснул в стоге сена.

Разбудил меня резкий звук. Он исходил от фермера, запрягавшего лошадей. Я подошел к нему и без утайки сказал, что бежал из лагеря и нуждаюсь в помощи. Еще не оправившись от удивления, фермер сказал, что немногие пленники, убегавшие так далеко, кончали тем, что нанимались служить во французский Иностранный легион. Мы прошли на кухню, где его жена и дочь накормили меня сытным завтраком из жареных яиц и картофеля. Пока я ел, фермер пообещал, что посодействует в обеспечении меня и Фреда документами.

Проспав ночь на перине, я проснулся с новыми силами и решимостью вызволить Фреда из лагеря. Хотя фермер не одобрил рискованное предприятие, он снабдил меня всем необходимым. Ночью я осторожно пробрался к лагерю с мешком еды для истощенных пленников. Когда я пробирался через внешнее ограждение, меня обнаружили два марокканца. Я поднялся на ноги, полагая, что буду расстрелян на месте. К моему удивлению, охрану больше интересовало содержимое моего мешка, чем я. Говоря лучше них по-французски, я убедил их, что пытался пронести тайком еду для моего друга. Пообещал дарить по пачке американских сигарет, если они позволят каждый раз в удобное для меня время проходить мимо них за такую мзду. Жадность восторжествовала. Взяв две пачки «Кэмела», марокканцы даже подняли проволоку, чтобы я проник в лагерь. Я нашел Фреда спящим в норе. Ошеломленный моим появлением, но все еще не готовый совершить побег, Фред оправдывал свою нерешительность тем, что надеется получить к концу недели свои документы. Если этого не произойдет, он обещал совершить побег в субботу ночью. Я был раздражен провалом своего рискованного предприятия и покинул Фреда, оставив еду для умирающих и беспомощных. Другая пачка сигарет обеспечила мой безопасный уход из лагеря.

Два дня я с удовольствием прожил на ферме. Помогал хозяину в полевых работах, сгребал и укладывал в стог сено, работал грузчиком. Я с аппетитом поедал простую здоровую пищу и плескался по вечерам в цинковой лоханке. Я радовался своей судьбе, потому что понял, что за свободу следует бороться в любых условиях.

В субботу ночью я снова подошел к лагерю с пачками американских сигарет, полученных от фермера. Два марокканских охранника помогли мне за взятку проникнуть за ограждение из колючей проволоки. Когда я приблизился к норе Фреда, в темноте метнулось несколько теней. Вмиг меня окружили и схватили. После этого я понял, что был задержан своими же соотечественниками. Оказалось, что меня включили в список военнопленных, которых должны были этапировать во Францию. Комендант лагеря угрожал расстреливать по пять человек из списка за каждого, кто убежит. Оказавшись перед страшной дилеммой, мои товарищи надеялись, что я вернусь и попаду в их засаду. Конечно, мое возвращение спасло пять жизней, но в этот момент я не мог простить предательства своим приятелям военнопленным. Этот эпизод создал стену отчуждения между мной и вчерашними товарищами.

В воскресенье 5 августа нас с Фредом и с большой группой военнопленных отвели на железнодорожную платформу. Там уже дожидался товарный поезд из 42 вагонов для скота. Нами набили грязные вагоны, по 100 человек в каждый, и закрыли их снаружи. После этого поезд отошел от платформы и направился к неизвестному пункту назначения во Франции.

Духота и вонь от испражнений превратили вагоны в' камеры пыток. Когда поезд двигался к французской границе, я стал ковырять доски задней стенки вагона при помощи ножа, который мне удалось сохранить при себе. Я долго украдкой занимался этим делом, пока другие военнопленные лежали в прострации, полумертвые от жажды и голода. К полночи я вырезал достаточно большую дыру, чтобы выбраться через нее наружу. С приближением поезда к остановке я просунул в отверстие сперва голову, потом плечи. Однако на полпути к свободе меня неожиданно схватили за ноги и втащили назад в вагон. Десятки моих сокамерников бросились на меня, как гиены. Снова я стал их пленником.

Мучительная поездка продолжалась всю ночь, следующий день и ночь вслед за ним. Узники были лишены воды и пищи, страдали дизентерией. Хуже того, один из истощенных людей умер на вторую ночь, другой — на следующее утро. Смрад от трупов стал невыносим. Чтобы глотнуть свежего воздуха, я уткнулся лицом в проделанное мною отверстие в стенке вагона, вдыхая запах океана.

Вскоре после этого поезд остановился в незнакомой местности. По обе стороны от путей находилось много французских солдат. Они приказали нам выйти из вагонов и погнали в хорошо замаскированный лагерь военнопленных, напоминавший укрепленный колониальный форпост. Я выяснил, что мы находились близ Ла-Флеша, города между Ле-Маном и Нантом.

Лагерь целиком поглотил нас. После того как унтер-офицерский состав отделили от офицеров, нас поселили в грубо сколоченных бараках и снабдили талонами на питание. Я сразу же начал искать выход наружу в этой огороженной зоне. Но лагерь был обнесен забором, гораздо более внушительным чем тот, что был в Дитершайме. По периметру ограждения, увенчанного рядами колючей проволоки, были установлены пулеметные гнезда. Кроме того, молодые французские рекруты сильно отличались от той охраны, которую можно было подкупить. Мне и Фреду пришлось мириться с тем, что нам предстояло провести здесь много времени на скудном рационе питания.

Потянулись дни прозябания в жаре и голоде. Я совершал бесчисленные прогулки по огороженной территории лагеря в поисках лазейки для побега. Часами лежал в тени отхожих мест, наблюдая за распорядком дня и поведением охраны лагеря. По ночам, когда спадала жара, я ползал вдоль ограждения, уклоняясь от света прожекторов, пытался перебраться через ограждение в другие лагерные зоны — все напрасно. За две недели в Ла-Флеше щеки у меня впали и выпирали ребра. Я презирал тех, кто смирился с лагерной жизнью, и даже тех, кого выносили из лагеря мертвыми. Голод был сильнее, чем дружба и проповедь утешения, он был хуже, чем смертельная болезнь. Беспощадный торг среди пленных был столь же распространен, как и смерть. За еду выменивали кольца, часы, одежду и даже золотые коронки на зубах. Продовольственные пайки выменивались за подмокшие окурки сигарет. В лагере были осведомители, воры, религиозные и политические фанатики, сумасшедшие и трусы. И лишь очень немногие заключенные готовы были бежать на свободу.

Лишь на третью неделю своего прозябания в лагере я придумал способ своего спасения. Мой план побега был так прост, что не мог не увенчаться успехом. Каждый день большая группа узников из бывших унтер-офицеров приходила к нашим, отхожим местам, чтобы забрать высокие металлические бочки, наполненные испражнениями, и унести их в северный конец лагеря для опорожнения в ямы. Я и Фред должны были незаметно присоединиться к этой группе, выйти с неприятной ношей из лагеря и больше не возвращаться туда.

Наша первая попытка побега на следующее утро не удалась. В момент, когда мы вышли из своей зоны и присоединились к колонне кашляющих узников, военнопленный-австриец опознал в нас офицеров и привлек внимание охраны. К счастью, нам удалось отговорить ее от намерения посадить нас на два месяца в одиночные камеры. После этого я быстро усовершенствовал свой план. В тот же вечер, когда обитатели лагеря уснули, я пробрался из нашего барака к забору, отделявшему офицерскую зону от соседней унтер-офицерской. Перебравшись через забор к соседям, укрылся в одной из уборных. Чуть позже моему примеру последовал Фред.

С рассветом лагерь ожил. Последовали два часа тягостного ожидания. Затем прибыла рабочая команда. Мы с Фредом взяли металлическую бочку, смешались с другими узниками и вышли из унтер-офицерской зоны неопознанными. С бьющимися от волнения сердцами подошли к ямам и спрятались за большую бочку. Пока охранники беззаботно болтали, мы уползли подальше в заросли высокой травы. Добравшись до опушки ближайшего леса, углублялись в него дальше, пока не почувствовали себя в безопасности. Отсюда мы поспешили на запад, пробираясь через густые заросли кустов, мелкие речушки и тропы.

Через три часа мы свалились от изнурения в чаще леса. Лесные ягоды позволили ослабить голод и утолить жажду. Ночью мы вышли на дорогу, уходившую на восток к Ле-Ману. Несколько часов тащились по шоссе, прыгая в кювет всякий раз, когда проезжали легковые машины или грузовики, и затем снова пускались в утомительный путь. Наши чулки совершенно стерлись, пятки покрыли волдыри. Мы блуждали три ночи, обходя французские блокпосты и фермеров, направлявшихся в город. Нас постоянно преследовал страх. Брели, объятые тревогой и беспокойством, но с непоколебимым желанием вырваться на свободу, поддерживая себя пищей, которую добывали в фермерских садах или в отбросах. Днем спали, прижавшись друг к другу, в лесу или в водосточных трубах. Когда наконец к завершению третьей ночи пришли в Ле-Ман, то привели в порядок одежду, побрились в парке и, голодные, направились в центр города. Найдя вокзал, мы выяснили, что поезд на Париж придет не раньше полуночи. Пришлось покинуть город и скрываться весь день в поле, заросшем резедой. По окончании сумерек мы пробрались на вокзал через сортировочную станцию поближе к пассажирской платформе.

В 01.07 прибыл поезд. Фред и я поспешили на платформу, чтобы затеряться в потоке пассажиров, садившихся в переполненный вагон. Когда поезд покинул Ле-Ман, мы присоединились к пассажирам, растянувшимся на полу и притворившимся спящими в надежде, что кондуктор не потребует у них билетов. Однако во время появления кондуктора, выкрикивавшего: «Ваши билеты, мадам и месье», Фред вскочил на ноги и побежал в конец поезда. Между тем кондуктор не побеспокоил меня и остальных. Я долго ждал возвращения Фреда, но так и не дождался.

Поезд прибыл на вокзал Монпарнас в Париже чудесным утром 1 сентября 1945 года. Я одиноко стоял среди обтекающей меня толпы пассажиров, высматривая Фреда. Его не было, а бесполезное ожидание стоило мне свободы. Дежурный по вокзалу попросил меня показать свой билет. Пока я сочинял историю с похищенным багажом, появились два жандарма, бросавшие на меня подозрительные взгляды. Я бросился бежать по улицам Парижа. Но мои натертые после побега из лагеря ноги подвели. После непродолжительного преследования я был схвачен полицейскими и прохожими. Не желая, чтобы меня считали вором, я признался, что бежал из лагеря военнопленных. В результате меня раздели и посадили в глухую камеру.

Очень скоро в полицейском участке появился капрал. Он позволил мне надеть одежду, но не туфли. Затем повел меня в наручниках по улицам Монпарнаса, подгоняя дулом револьвера. На метро мы добрались до Северного вокзала. Меня повезли поездом по солнечной сельской местности до Кормей-де-Паризи и, наконец, доставили пешком в мрачную крепость под названием форт Кормей.

Новые обыски и допросы. Я отказывался разговаривать с кем-либо, кроме офицера. В результате был брошен в темную камеру. Пошарил в темноте, нашел охапку сена и заснул на ней мертвым сном.

Позже меня разбудили два охранника и вывели из камеры. Они повели меня по коридору, где пахло как в морге, вверх по лестнице и привели в кабинет. Там сержант-эльзасец предложил мне сделку: полное признание за стакан воды. Я понуро согласился. Но сержант, разумеется, услышал от меня не то, что хотел. С большим удовольствием он напомнил мне о наказании, которое меня ожидает за ложные показания, — бессрочная одиночная камера со всеми вытекающими отсюда последствиями. Однако, сказал он, есть выход: офицеры моей квалификации требовались для службы во французском Иностранном легионе. Если бы я согласился стать добровольцем, то оказался бы на свободе через четыре недели и наслаждался пищей и вином легионеров, а также искусными в любви девицами из борделя в Сиди-бель-Аббес. Я сказал, что не тот, кто ему нужен. Сержант зловеще улыбнулся и заметил, что у меня будет достаточно времени для пересмотра своего поспешного решения. Вскоре дверь в камеру снова захлопнулась за мной.

В кромешной тьме меня мучил голод. И все же тьма меня устраивала. Она скрывала мой собственный убогий вид и насекомых-паразитов, населявших камеру. Долгое время находился в глубоком трансе. Как наваждение, звучал совет сержанта пересмотреть мое решение. Наконец я решил уступить ему, потому что выхода из этого каменного форта не было. Пусть меня пошлют куда угодно, только бы там была малейшая возможность для побега.

Когда охранники вывели меня из камеры и привели к сержанту, я выдавил из себя задыхаясь:

— Иду на службу.

Он снова зловеще улыбнулся и приказал солдату принести мне поесть. Подкрепившись гуляшом с хлебом и кофе, я подписал контракт. Мне был обещан быстрый перевод в другое место для восстановления сил. Однако отъезд задержал острый приступ дизентерии, уложивший меня в госпиталь форта. Несколько дней я цеплялся за жизнь и неожиданно выздоровел. 28 сентября мне отдали мои пожитки, а также поношенную коричневую форму Немецкой трудовой службы, по которой меня опознали бы как военнопленного, если бы я попытался снова убежать. Приветливый капрал сопровождал меня в обратной поездке в Париж, а оттуда в лагерь близ Ле-Мана.

Как легионер-новобранец, я не располагал свободой. Фактически мое положение было еще хуже, чем раньше. Я все еще оставался узником лагеря строгого режима для военнопленных. К тому же комендант лагеря предупредил меня, что, если я вздумаю снова убежать, то попаду под суд военного трибунала и буду расстрелян как дезертир из легиона. Кроме того, я был ослаблен перенесенными испытаниями и потерял в весе почти 15 килограммов.

1 октября меня выпустили из времянки и перевели в офицерский барак, располагавшийся в середине лагеря. Здесь я нашел нескольких приятелей — узников лагеря в Ла-Флеше. Они были переведены сюда, чтобы не сбежали. Считалось, что из этого лагеря убежать невозможно. В тот же вечер я стал искать способы вырваться на свободу. Поиски дали неутешительные результаты. Лагерь был обнесен высоким забором, опутанным сверху колючей проволокой. Его охраняли бдительные стражники. Каждый день я тратил много времени на изучение распорядка дня часовых в пулеметных гнездах, охранников, патрулировавших двойной забор, который отделял наш барак от жилого комплекса французов. По ночам я настойчиво искал лазейки в ограждении лагеря. Однако все было тщетно. Мое отчаяние усиливалось по мере того, как приближался день отъезда в расположение легиона.

13 октября моя счастливая звезда вновь засияла. Я получил посылку от Международного Красного Креста, под попечение которого попал, когда лежал в госпитале форта Кормей. Посылка состояла из сыра, сухого печенья, консервов и, что ценнее всего, четырех пачек американских сигарет и упаковки табака! Теперь я стал богачом, получил возможность выторговать кое-что из гражданской одежды, в которой нуждался. Через два дня подвернулось нечто, еще более ценное. Когда я находился в лагерном лазарете, юный студент-медик, помогавший лечить узников, спросил, нет ли у меня чего-нибудь для продажи. Я предложил ему свои наручные часы. Студент сказал, что выручит за них 1000 франков, и, к моему величайшему изумлению, на следующий вечер после ужина вручил мне эту сумму. Ее было достаточно, чтобы купить билет до Германии и покупать какую-нибудь еду.

Пока я старательно выторговывал одежду для возвращения домой, у меня сложился план побега. Мои солагерники оказались весьма падкими на американские сигареты. За 6 штук из них я приобрел кожаную сумку, куда мог сложить свои скромные пожитки. Пальто голубого цвета стоило мне 10 сигарет, а шляпа и рубашка — всего лишь трех. Больше всего я потратился на безукоризненный синий костюм, принадлежавший узнику Хорсту Бен-деру, которому я доверял настолько, что попросил его помощи в ночь побега. Его костюм обошелся мне в 20 сигарет плюс предательская коричневая форма Немецкой трудовой службы. Последнее, в чем я нуждался, были металлические крюки для подвешивания разделанных туш скота. Я приобрел их за 10 сигарет у молодого узника, работавшего в местном магазине, под тем предлогом, что собираюсь смастерить себе вешалку для одежды. В действительности я намеревался использовать крюки для преодоления ограждения лагеря в затемненном пространстве между кухней и сторожевой башней. Я обдумывал план побега снова и снова, решив, что лучше умереть, чем быть схваченным еще раз. Решил совершить побег 27 октября в 22.00 перед восходом луны.

Суббота 27 октября. Обычная утренняя перекличка. Я тайком тешил себя мыслью, что на следующие сутки в лагере возникнет переполох из-за моего побега. Был в приподнятом настроении и весьма словоохотлив, считая свои беседы с приятелями-узниками своеобразным прощанием с ними. Хорст Бендер получил мои последние инструкции относительно его роли в побеге. Перед ужином я завернул кожаную сумку в пальто, передал связку Бендеру вместе со своей порцией ужина и занял место близ повозки, развозившей пищу по нашим баракам.

Было холодно и сыро. Бригада при повозке тронулась в обратный путь после 20.00. Я смешался с людьми и помог им вывести фургон из расположения наших бараков на основную улицу лагеря. Далее фургон направился к кухне. Под покровом темноты я прокрался в отхожее место и там пережидал, когда опустеет соседняя лагерная зона. Затем подошел к затемненному участку забора, теперь отделявшего меня от бывшей зоны. Там из-за дерева показалась едва- различимая фигура Бендера. Он перебросил через забор сверток, с которым я убежал в уборную и переоделся там в синий костюм, завернутый в коричневую арестантскую форму. Потом вернулся к забору, бросил через него сверток с коричневой формой и получил от Бендера другую связку — пальто с кожаной сумкой. На прощанье приятель помахал мне рукой.

Несколько прыжков — и я слился в темноте с внутренней стороной забора, напротив которой находилось караульное помещение. Застыл в неподвижности, когда в шести метрах от меня прошли охранники. Затем при помощи крюков зацепил ёнесколько линий колючей проволоки. Оглянувшись на караулку и взглянув на сторожевые башни с пулеметными гнездами справа и слева, я не спеша полез к верхней кромке забора, увенчанной колючей проволокой, толкая перед собой свой сверток. Тень, которую отбрасывали хвойные деревья, скрывала меня от охранников на башнях. Наверху я разделил линии колючей проволоки на две части. Одну из них перекинул с помощью крюка на внешнюю сторону забора, другую отодвинул и закрепил двумя крюками выше, чтобы обеспечить себе достаточно широкое отверстие. Затем бросил за собой сверток и последовал за ним за пределы зоны для военнопленных. Внизу, скрываясь в тени караульного помещения, я надел пальто и шляпу и вставил в рот сигарету. Когда охранники скрылись из виду, направился к солдатским казармам. Там, где фонари освещали площадки для строевых занятий, мимо меня прошла группа солдат. Я остановился, закурил сигарету и двинулся к выходу из лагеря.

Пройдя от окраины Ле-Мана к вокзалу, я купил билет в вагон 2-го класса на поезд до Парижа, отходивший в 21.30. Примерно через два часа — 28 октября в воскресенье- я сел в поезд и занял угловое место в прокуренном купе. Утром в 07.00 я прибыл на парижский вокзал Монпарнас, небрежно предъявив свой билет контролеру, прошел мимо одного из жандармов, который задержал меня два месяца назад, и нырнул в метро, чтобы добраться до Восточного вокзала. После того как я купил билет до Меца, у меня оставалось до отхода поезда целых тринадцать часов свободного времени. Я бродил по Парижу с неприятным ощущением. Мне казалось, что все подозрительно смотрят на меня и что первый же встречный жандарм потребует от меня предъявить документы, которых у меня не было. Однако мне удалось избежать неприятностей и вернуться на вокзал как раз перед посадкой на поезд.

Поездка до Меца заняла девять часов и довела меня до грани истощения. В Меце я купил билет до пограничного французского городка Форбах на поезд, отходивший под покровом темноты. Снова бродил по городским улицам. Голова кружилась от голода, в желудке ощущалась болезненная пустота. Нервное напряжение достигло предела. Мне отчаянно хотелось спать, но я не мог позволить себе забыться. Мне хотелось есть, но я не решался зайти в магазин без продовольственной карточки. И все же я полагал, что попал в полосу везения, — ничто не могло помешать моему побегу на свободу.

Наконец я осмелился войти в хлебный магазин и, выдумав какое-то оправдание отсутствия у меня карточек, купил два батона хлеба с хрустящей корочкой. Прохаживаясь по улицам старого города, съел их с волчьим аппетитом. Но голод терзал меня еще сильнее, и, пренебрегая опасностью, я зашел в ресторан. Там сказал, что потерял свои карточки, и попросил тем не менее обслужить меня. Заказал миску горохового супа, большую порцию лионских сосисок и овощной салат. После трапезы, напоминавшей настоящий банкет, я продолжил свое беспорядочное, небезопасное бродяжничество, Но, когда наступили сумерки, вернулся на вокзал.

Хорошо понимая, что в Форбахе мне предстояло пройти пограничный контроль, я взобрался в стоявший поезд и прошел вперед, высматривая походящее укрытие. Дойдя до самого паровоза, я так и не обнаружил проводника. Решение пришло быстро: рывок — и я укрылся в тендере паровоза за угольной кучей. Через несколько минут вернулись машинист с кочегаром. Поезд дал свисток и отошел от вокзала Меца.

Через два часа кочегар, бравший уголь из тендера для топки, приблизился вплотную к моему укрытию. Я осторожно отполз к задней стенке, где обнаружил большой металлический ящик. Вытащив из ящика шланг, я влез внутрь и захлопнул за собой крышку. Тем временем поезд, заскрипев тормозами, замедлил ход и остановился у платформы вокзала в Форбахе. Там уже находилась большая группа солдат. Паровоз, отсоединенный от поезда, отъехал набрать воды из колонки. Когда проводники открыли ящик, чтобы достать шланг, то вместо него обнаружили меня. В оправдание своего пребывания в ящике я промямлил им по-французски, что хочу навестить своих приятелей за пограничной линией. Такое объяснение их вполне удовлетворило. Они сказали, чтобы я покинул паровоз. Я поспешил укрыться на сортировочной станции под товарным вагоном. Через некоторое время солдаты закончили проверку документов у пассажиров и удалились. Паровоз вернулся к поезду, дал гудок и двинулся вперед. Я побежал за поездом через железнодорожные пути, схватился за задний бампер первого вагона, взобрался по шаткой лестнице на его крышу и улегся там.

Поезд набрал скорость и мчался в ночной тьме. Я цеплялся за крышу, почти не замечая холода и клубов сажи, летевших мне в лицо. Заметив впереди россыпь огней города, спустился по лестнице на бампер, ожидая остановки. Она была в Саарбрюкене. На платформе стало много французских солдат. Я быстро нырнул в поток пассажиров и стал искать кого-нибудь из немецкого персонала станции. Заметив синюю форму станционного мастера, я подошел к нему и шепнул:

— Я — немец. Бежал из лагеря военнопленных. Помогите.

Мастер кивнул:

— Идите за мной. Держитесь спокойнее.

Он вывел меня на территорию грузового депо, к одиноко стоявшему вагону. Постучав в дверь, втащил меня внутрь, где находилась группа свободных от смены дорожных рабочих.

Рабочие забросали меня вопросами, дали мне мыла отмыть слой сажи на лице и руках, накормили жареной картошкой и напоили кофейным эрзацем. Они сообщили, что через полчаса здесь остановится американский поезд, идущий из Парижа во Франкфурт. В Саарбрюкене к нему цепляют паровоз с немецкой бригадой. Затем они всунули мне в руку фонарь, чтобы я выглядел натуральней, и сопроводили до платформы, к которой как раз подходил поезд. Из него выпрыгнули несколько представителей американской военной полиции, заглядывая под вагоны в поисках беглецов. Паровоз быстро сменили, и поезд приготовился покинуть станцию. Стоя между двумя рабочими в начале поезда, я с необычайной остротой и четкостью воспринимал окружавшую обстановку: пыхтение паровоза, американских полицейских, французских солдат, французский говор, команды по-английски. С тяжелым грохотом паровоз двинулся в путь. Я пожал руки своим новым друзьям, запрыгнул в двинувшийся паровоз. Поезд унесся в темноту, подальше от границы в глубь Германии.

Когда на востоке побагровело небо, он прогромыхал по мосту через Рейн и проследовал дальше на восток. Все время на восток. Появились сосновые чащи к югу от Франкфурта. С первыми лучами солнца, коснувшимися верхушек сосен, я уже чувствовал себя свободным. 30 октября 1945 года, во вторник, ровно в 06.40 поезд остановился на красный сигнал семафора. Я спрыгнул с паровоза и побежал в леса своей юности.

Примечания

{1}По данным командующего подводными силами Германии К.Деница, приведенным в его книге «10 лет и 20 дней», на рейде бухты Скапа-Флоу во время атаки Приена находились только корабли «Ройял-Оук» и «Рипалс». Последний был торпедирован с первого захода в носовую часть. (Примеч. перев.)

{2}Ныне Гданьск (Польша). (Примеч. ред.)

{3}Союз Спартака — организация германских левых социал-демократов. В 1918 году участвовала в организации компартии Германии. (Примеч. ред.)

{4}Сленговое название мин. (Примеч. перев.)


Вернер Герберт | Werner Herbert
Стальные гробы

Проект "Военная литература": militera.lib.ru
Издание: Вернер Г. Стальные гробы. — М.: Центрполиграф, 2001
Оригинал: Werner H. A. Eisiger Atlantik. Die eisernen Särge.
Книга на сайте: militera.lib.ru/memo/german/werner/index.html
Иллюстрации: militera.lib.ru/memo/german/werner/ill.html
OCR: Андрианов Пётр (assaur@mail.ru)
Правка: С. Морозов (snmorozoff@pisem.net) — 1 часть; Hoaxer (hoaxer@mail.ru)
Дополнительная обработка: Hoaxer (hoaxer@mail.ru)

Перевод с английского С. В. Лисогорского



Вернер Г. Стальные гробы. Немецкие подводные лодки: секретные операции 1941-1945 гг. — М.: Центрполиграф, 2001 /// Werner H. Iron Coffins: A Personal Account of the German U-Boat Battles of World War II. — New York: Holt, Rinehart and Winston, 1969 /// Werner H. A. Eisiger Atlantik. Die eisernen Särge.

Аннотация издательства: Бывший командир подводного флота нацистской Германии Вернер знакомит читателя в своих мемуарах с действиями немецких подводных лодок в акватории. Атлантического океана, в Бискайском заливе и Ла-Манше против английского и американского флота во время Второй мировой войны.

С о д е р ж а н и е

Предисловие. Оценка книги американским ветераном войны


Введение
Часть I. Годы славы
Часть II. Над нами — ад
Часть III. Катастрофа и поражение
Эпилог
Словарь
Примечания






Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет