Вернер Герберт Стальные гробы



жүктеу 5.15 Mb.
бет7/20
Дата02.05.2016
өлшемі5.15 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   20
: u-bootbooks
u-bootbooks -> Кеннет Бийр Суда-ловушки против подводных лодок: секретный проект Америки
u-bootbooks -> Тулейя Т. Сумерки морских богов Глава Лицо моря «И сказал Бог: «Да соберется вода, которая под небом, в одно место, и да явится суша»

Я был счастлив в эти дни осеннего солнца и цветов. Однако уже через две недели возникла необходимость сообщить Ивонне о разлуке в связи с моей новой командировкой. Мы договорились встретиться, как только я вернусь. Я надеялся вернуться весной, когда зацветут вишневые деревья. Последним напоминанием об Ивонне стал ее светлый развевающийся шарф, который скрылся в ночной тьме, когда мой поезд уходил от перрона.

Прибыв на парижский вокзал в Монпарнасе, я импульсивно принял решение остаться на день в столице и отправиться в Германию вечерним поездом. Осмотрел Лувр, прошелся по Елисейским полям, постоял на площади Этуаль, полюбовался городом с высоты Эйфелевой башни, посидел в кафе «Мир», наблюдая через окно, [118] как проходит мимо блестящая публика. Когда церковные колокола оповестили об окончании дня, я остался доволен тем, что хоть ненадолго, но познакомился с жемчужиной всех городов мира.

На следующее утро, когда поезд пересекал Рейн, стоял глубокий туман. Однако ко времени, когда экспресс прогромыхал сквозь сосновые леса к югу от Франкфурта, туман испарился под лучами солнца. Никто не встречал меня на главном вокзале, поскольку я и не оповещал о своем прибытии. Мне хотелось, чтобы все было именно так. Я не сторонник сентиментальных встреч на публике.

Недалеко от привокзальной площади, на тихой аллее, располагался дом моих родителей. Свернув на знакомую улицу, я увидел впереди себя пару стройных ножек. Только со второго взгляда я понял: а ведь это моя сестра.

— Труди, — произнес я одно лишь слово. Она обернулась и заключила меня в свои объятия. Ее слезы увлажнили мои щеки.

— Почему ты не сообщил о своем приезде? Мы пришли бы на вокзал. Ты отлично выглядишь. Хотя немного похудел, не правда ли?

— Не думаю. Тебе кажется так, потому что мы год не виделись. Расскажи, как отец, как мать?

Пока мы шли к дому, Труди попыталась за несколько минут выложить все новости. Мать сияла от счастья. За год после моего последнего отпуска она извелась в ожидании и даже не спрашивала о войне. Ее интересовали только мое здоровье и аппетит.

— Ты мог бы послать нам телеграмму, тогда я испекла бы к сегодняшнему дню пирог, — сказала она.

Тем не менее в это утро пирог был все же испечен. Я позвонил по телефону отцу. Он закрыл на весь день свой офис и прибежал домой. Отец тепло приветствовал меня. Мы пожали друг другу руки, как два старых солдата.

— Здравствуй, сынок, сколько продлится твой отпуск на этот раз? — спросил он. [119]

— Я не в отпуске, папа. Остановился проездом по пути к Балтийскому морю. Могу побыть дома не больше 30 часов.

— Печально. Но погоди. Дай мне подумать, что можно сделать, чтобы ты получше провел это время.

Затем он начал расспрашивать меня. Как я заслужил свою награду? Что представляет собой битва за конвои? Как влияют бомбардировки глубинными бомбами на лодку и экипаж? Он хотел знать мое мнение о перспективе войны с англичанами и обо всем, что касалось моих боевых походов. Постепенно наш разговор коснулся тем, которые, кажется, его особенно тревожили.

— Не думаешь ли ты, что наши войска на континенте слишком растянули свои коммуникации? Достаточно ли у нас живой силы, чтобы контролировать оккупированные территории? Сколько еще фронтов мы можем позволить себе открыть? — задавал он мне тревожные вопросы. Я не ответил, так как сам испытывал смутное беспокойство. И перевел разговор на более приятные темы.

Этот и следующий вечер, проведенные в родном Убермингене, успокоили мою душу. Быть дома значило оказаться в безопасности, укрыться на островке спокойствия и родственных чувств среди военной стихии. Несмотря на настойчивые просьбы отца, я почти не рассказывал ему о подлодках и своих ощущениях в бою. Я хотел внушить впечатление, моя служба не представляет смертельной опасности и я всегда стану навещать дом.

Когда мой поезд прибыл в Берлин, дул ледяными резкими порывами северо-восточный ветер. Марианна со своей обычной пунктуальностью ожидала меня на вокзале. Мы шли по почти пустынным улицам к роскошному отелю «Фюрстендорф», в котором я решил остановиться. Апартаменты были гораздо комфортнее и дороже, чем та скромная комната, которую мы наняли во время нашей предыдущей встречи. Но теперь я мог себе это позволить. Марианна тоже изменилась — стала менее сдержанной. Ее ласки заставили меня забыть о том, что шла война, что [120] я сам провел в море все лето и осень. В ее объятиях окружающий жестокий мир исчезал, а воздушная тревога не вызывала беспокойства.

В течение двух дней моего пребывания в столице мы бросались от одного развлечения к другому. В условиях войны культурная жизнь Берлина пошла на убыль, а художественный уровень спектаклей театра и оперетты значительно понизился. Другой заметной потерей стало ухудшение качества блюд, подаваемых в ресторанах на Курфюрстендамм. Нет, Берлин был уже не тот. Но моя ласковая Марианна превращала холодный город в обетованную землю. И я был опечален — возможно, слишком опечален — необходимостью снова упаковывать багаж и проститься с ней.

Когда я прибыл в последний день ноября в Кенигсберг, было холодно, 15 градусов ниже нуля. Окончательно прозябнув в своей легкой морской форме, я сел на местный поезд, идущий до Пиллау, небольшого порта на Балтийском побережье. В купе я чувствовал себя словно в холодильнике и, доехав до места назначения, буквально превратился в сосульку. Уже в полночь я прибыл на борт комфортабельного лайнера «Претория», резиденцию командования и учебный дивизион Первой подводной флотилии.

За завтраком состоялся большой сбор курсантов. Я обменивался рукопожатиями со многими бывшими сокурсниками и отмечал расставание со многими другими в баре. Мы прибыли из всех уголков Европы, участвовали в самых крупных сражениях и потопили приличное количество кораблей союзников. Между нашим выпуском в апреле и нынешним морозным декабрем прошло семь месяцев. Для большинства из нас подводная война прошла без серьезных потерь. Это был хороший повод для торжества.

Для наших напряженных учений имелись серьезные препятствия. Бухта Пиллау была покрыта льдом, в ряде мест он достигал 30 сантиметров толщины. Постоянно [121] работали ледоколы, чтобы пробивать фарватеры для ограниченного движения судов и проходы для выхода подлодок в море. Мы выходили днем и ночью, попеременно выполняя функции старшего механика и командира. Наши преподаватели, опытные подводники, учили нас всем премудростям атаки в надводном положении ночью и в погруженном — днем. Погружение производилось в искусственно созданных нештатных ситуациях, так что мы доходили до изнеможения в попытках выровнять лодку. Вскоре мы могли даже во сне совершать действия, необходимые в обычной, боевой и аварийной обстановке. Отдыхать не удавалось даже для того, чтобы восстановить силы после напряженной учебы предыдущего дня.

Однако случались и легкие дни. Командующий флотилией Шухарт, заслуженный подводный ас, который в 1939 году потопил британский авианосец «Кариджес», был выдающимся педагогом. Его лекции посещались нами с особым удовольствием. Выходные дни недели я проводил на борту «Претории», развлекаясь чтением книг, игрой в карты или обсуждением причин нападения японцев на базу ВМС США в Пёрл-Харборе. Наступление японцев на Филиппинах или в других районах Тихоокеанского региона происходило слишком далеко, чтобы вызвать у нас большой интерес. Однако я понимал, что события на Тихом океане оказывали глубокое воздействие на ход подводной войны в Атлантике. С полным вовлечением США в войну, особенно в боевые действия против нашего флота, ситуация радикально изменилась за две недели. Я приготовился к длительной войне.

Тем не менее сражение в Атлантике все еще развивалось благоприятно для нас и не было причины терять веру в окончательную победу. Наши радиостанции часто передавали победные реляции и побуждали немецких граждан подсчитывать количество кораблей противника, отправленных на дно. В 1941 году общий тоннаж потопленных судов составил почти три миллиона регистровых брутто-тонн. Англичане все еще не могли противостоять [122] нашему усиливающемуся давлению на море. Целые конвои их судов отдавались фактически на растерзание нашим «волчьим стаям». Впрочем, и мы несли потери, В декабре у Гибралтара погиб еще один ас. «У-567» под командованием капитан-лейтенанта Эндраса, которая потопила вражеские суда общим тоннажем в 200 тысяч тонн, отправилась на дно. Никто из ее экипажа не спасся.

В январе 1942 года мы продолжали интенсивную учебу в Пиллау. В начале февраля меня направили в Военно-морское училище во Фленсбурге совершенствовать знания в торпедной атаке. Шесть недель теоретических занятий и практики в стрельбе раскрыли передо мной последние секреты торпедного дела. Вслед за ослаблением зимних холодов пошли занятия по тактике подводной войны и радиосвязи. С наступлением весны, когда я уже проходил курс артиллерийской подготовки, меня произвели в лейтенанты. Я с нетерпением ждал приказа об отправке на фронт. Вспоминая с нежностью об Ивонне, надеялся вернуться в Брест.

Начальство, однако, имело в отношении лейтенанта Вернера другие планы. Мне было приказано ехать в Данциг{2} и явиться на борт «У-612», заняв должность старпома. Я дважды прочел телетайпную ленту, прежде чем уразумел содержание приказа. Фактически я должен был стать ведущим офицером, уступающим по рангу только капитану новой подлодки. Смутная перспектива стать командиром неожиданно оказалась вполне реальной.

19 мая я прибыл в Данциг и явился на борт «У-612». Моя лодка, недавно построенная, но уже достаточно потрепанная в походах, покачивалась у старого каменного мола. Караульный сообщил мне, что командир в лодке. Я спустился в нее и сразу же почувствовал знакомый прогорклый запах. Я нашел капитана и представился:

— Герр капитан, лейтенант Вернер явился для прохождения службы. [123]

— Добро пожаловать! Я — обер-лейтенант Зигман. Жду вас со вчерашнего дня. Мы готовы покинуть порт. Проходите, пожалуйста, хотелось бы, чтобы вы познакомились с другими членами экипажа.

Командир, полноватый рыжеволосый мужчина, выглядел опытным моряком и, кажется, был лет на семь старше меня. Я последовал за ним в крохотную кают-компанию и был представлен главмеху и моему будущему помощнику, второму вахтенному офицеру. Мы обменялись традиционными любезностями. Меня посвятили в историю лодки. «У-612» была укомплектована личным составом в минувшем декабре в Гамбурге, родном городе командира. С тех пор он проходил интенсивную учебную подготовку. Зигман рассчитывал завершить обязательное пробное плавание в течение трех месяцев, чтобы подготовить лодку и экипаж к боевым действиям. Я узнал, что прежний старпом был освобожден от своих обязанностей из-за слабого здоровья. Черноволосый главмех, лейтенант Фридрих, оказался на год старше меня и уже был женат. Оказалось, что второй вахтенный офицер, лейтенант Ридель, мой сокурсник. Оба офицера не имели боевого опыта, чем, собственно, и было вызвано мое назначение на «У-612». Ее командир зарекомендовал себя перспективным подводником во время боевого похода в Атлантику, но только треть экипажа испытала вкус боя. Остальные нуждались в подготовке к первому боевому походу. Я познакомился со старшими унтер-офицерами, имевшими большой стаж морской службы. Затем мы с командиром отправились в его каюту, где он коротко и четко познакомил меня с обязанностями старшего помощника.

Как первый вахтенный офицер, я нес ответственность за состояние торпедного и артиллерийского вооружения лодки. Я должен был производить пуски торпед, когда лодка находилась в надводном положении, и управлять стрельбой в погруженном. На мне, как старпоме, лежала забота о благосостоянии экипажа. То, что на эту должность назначили меня, а не моего сокурсника Риделя, [124] объяснялось исключительно моим боевым опытом, и ничем больше. Позже, уединившись в кают-компании, мы с Риделем откровенно обсудили этот вопрос. Договорились уважать друг друга, конфликтовать с врагом, а не между собой. С этого разговора началась наша долгая дружба, которая закончилась только с гибелью Риделя.

В тот же день «У-612» направилась к полуострову Хела. Там я позаботился о размещении команды в одноэтажных чистеньких казармах, которые расположились среди хвойных деревьев в песчаных дюнах. «У-612» посвятила следующие шесть недель учебной подготовке — стрельбе торпедами. Не позже 7.00 мы выходили в море день за днем, чтобы заняться часом позже стрельбой по целям. В полдень меняли порядок учений. Зигман освобождал аппараты от торпед, имитируя атаку в погруженном положении. Лишенные торпед, мы мчались в порт за новым комплектом. Затем отрабатывали всю программу в темноте, выстреливая последние торпеды около полуночи. Экипаж самозабвенно трудился почти без отдыха и перерывов шесть дней в неделю. В течение этих недель я добился важного достижения: научился стрелять торпедами по целям, а не просто выпускать их в море.

В начале июля мы завершили свои наиболее трудные упражнения. «У-612» вскоре была придана другой бригаде, и более щадящий режим учебы сменился лихорадочной активностью на Хела. Мы переместились на пирс Готенхафенского порта в Данцигской бухте. Я перевел экипаж в массивные каменные здания. Теперь нас занимали и другие интересы. Пришло лето. Недель шесть или больше я не встречался с женщиной, а всего лишь в двадцати минутах поездки поездом, на другой стороне бухты, в знаменитом курортном городке Сопот было полно женщин. Я проводил выходные дни в роскошных казино, кафе и на пляжах Сопота. Устраивал и посещал застолья, приобретал и терял любовь девушек и в конце концов воспользовался возможностью хорошо пожить, прежде чем смерть приберет меня к себе. [125]

Пока «У-612» готовилась к боевым действиям, наши войска все глубже проникали на территорию противника. Был окружен Ленинград, хотя он и продолжал упорное сопротивление. В Крыму капитулировал Севастополь. Германские дивизии захватили Ростов-на-Дону, достигли Кавказа и штурмовали нефтеносный район Майкопа. В Северной Африке Роммель вел свой Африканский корпус против «томми» от победы к победе. Он захватил Эль-Аламейн в ливийской пустыне и уверенно продвигался к Нилу. В Атлантике, несмотря на вступление в войну США, наши подлодки наращивали беспощадные удары против британских конвоев. Боевые операции немецких подлодок распространились на прибрежные районы Америки, встречая лишь слабое противодействие или вовсе никакое. Торпеды поражали торговые суда на коммуникациях от Нантакета до Гатерраса, от Флориды до Виндвордских островов. Немецкие подлодки сожгли, торпедировали, обстреляли из артиллерийских орудий и потопили большое число кораблей союзников между Бостоном и Нью-Йорком, недалеко от Джэксонвилла, Майами, Гаваны, Нью-Орлеана, Корпус-Кристи, близ Баранкиллы, Маракайбо, порта Спейн, Барбадоса и Гваделупы. В те месяцы были отправлены на дно более 500 судов, включая 140 танкеров общим тоннажем в 2,5 миллиона тонн. Наступила золотая фаза подводной войны.

Боевой дух экипажей подлодок, проходивших учебную подготовку, достиг небывалой высоты. Меня, однако, не покидало чувство раздражения в связи с нашей затянувшейся учебой. Я стремился вернуться в боевую обстановку, топить суда противника, испытывать радость победы. Но сдерживаемое мною нетерпение должно было пройти новые испытания.

Катастрофическое 6 августа чуть было не похоронило мои надежды. Как обычно, в 8.00 «У-612» покинула порт. Акватория бухты была спокойной и отражала солнечные лучи, как зеркало. Нас, очевидно, ожидал впереди еще [126] один жаркий день. Более 20 подлодок, выкрашенных в светло-серый цвет, направлялись в заданные квадраты, сверкая на солнце в кильватерном строю. По правому борту лежал город Данциг, его старинные шпили и башни упирались в безукоризненно голубое небо. Наш штурман Прагер определял курс лодки по ориентирам на суше. После двухчасового обмена впечатлениями — ведь большинство из нас вчера поздно вечером вернулись из увеселительной прогулки в Сопот — Прагер сообщил мне, что лодка прибыла в свой квадрат. Командира вызвали на мостик, и начались учения по заведенному на каждый день порядку. Матросы разделились на три смены, каждая из которых упражнялась по очереди в артиллерийских стрельбах. Офицерский состав отрабатывал маневры по погружению лодки и атаке в надводном положении. В 11.00 «У-612» совершила погружение. Мы шли на глубине 25 метров со скоростью три узла. Я находился в носовом отсеке, обучая обращению с торпедами значительную часть команды, а также 12 новобранцев-подводников, которые были взяты на борт для приобретения навыков пребывания под водой.

В 11.42 лодка неожиданно получила сильный удар в корму. Она резко пошла вверх, а затем качнулась вправо. Интуиция подсказала мне, что мы столкнулись с другой подлодкой. Я немедленно скомандовал:

— Надеть спасательные пояса! Всем в помещение центрального поста! — И побежал на корму.

В дизельном отсеке меня остановила мощная струя воды, бьющая из пробоины. Я заметил, что в результате аварии несколько человек оказались изолированными в торпедном отсеке, и крикнул им:

— Убирайтесь отсюда поскорее, если хотите жить!

Немного поколебавшись, они бросились в бурный поток. Корпус лодки быстро заполнялся водой. «У-612» устремилась вниз с сильным дифферентом на корму. Мне удалось эвакуировать людей из кормовых отсеков и наглухо задраить люк переборки. Затем я поспешил в помещение [127] центрального поста. Зигман между тем дал команду главмеху на всплытие лодки. Фридрих поддерживал компрессорные шланги, помогая сжатому воздуху заполнять цистерны плавучести. Необходимо было удержать лодку на плаву и дать возможность команде выбраться наружу. Командир на мостике управлял движением поврежденной лодки, направляя ее к побережью. Предстояло пройти четыре бесконечные мили к югу. Я приказал раздать спасательные пояса, нашим гостям-новобранцам и поторапливал их быстрее подниматься по алюминиевому трапу в рубочный люк. На секунду я увидел круглое отверстие люка и сквозь него голубое небо. Почувствовал непреодолимую потребность броситься вверх по трапу, но долг повелевал мне идти с главмехом вниз, внутрь лодки, и, возможно, погибнуть там. Одним глазом я следил за тем, как колеблется стрелка глубиномера, другим — как люди покидают «У-612». Скоро корма лодки настолько отяжелеет, что она камнем пойдет вниз и потащит с собой всех, кто еще в ней находился. Тем не менее я сердито бормотал про себя: «Черт возьми, через минуту с небольшим мы все сможем выбраться из этой могилы». Повернувшись, я крикнул в рубку:

— Поторапливайтесь, позади вас тоже идут люди! Внезапно «У-612» скользнула вниз дифферентом на корму. С мостика прозвучал возглас:

— Лодка тонет! Какого черта вы медлите...

На трапе остались всего два механика. Фридрих перепрыгнул через клапан и нырнул в заполненное водой пространство рубки. Он быстро поднялся по трапу к рубочному люку. Я последовал за ним. Мощный поток воды тащил меня вниз. Преодолевая его, я протиснулся сквозь рубочный люк и с помощью капитана выбрался наружу. Вода смыла меня с мостика, и в это мгновение нос «У-612» погрузился глубоко в воду. Лодка стремительно пошла на дно. Быстрота ее гибели ошеломила меня.

Когда мы плыли к берегу, я обнаружил, что на мне нет спасательного пояса. Я отдал его одному из гостей. Море, [128] однако, было спокойным и теплым, только легкий бриз вызывал рябь на поверхности. Чуть дальше от меня сверкала в солнечных лучах белая флотская фуражка Зигмана. Он с комфортом плыл в своем желтом спасательном жилете в фуражке плотно надвинутой на его голову.

— Ребята, держитесь вместе, нас вот-вот спасут! — крикнул командир из воды. Затем он повернулся ко мне и спросил: — Старпом, все выбрались из лодки?

— Не осталось ни души. Я уходил последним.

Темные фигуры в желтых спасательных жилетах барахтались в воде на широком пространстве. В отдалении, к югу, за легкой дымкой я увидел едва заметную полоску побережья в устье Вислы. Ее серые волны отбрасывали нас назад в открытое море. Зная силу течения в этих местах, я понял, что мы вряд ли доплывем здесь до берега. Однако примерно через 20 минут на поверхности показался нос подлодки. Секундами позже она всплыла полностью и, набирая скорость, понеслась в нашем направлении. Нанесшая нам сокрушительный удар, она была близка к тому, чтобы совершить вторую ошибку. Я сгруппировался в воде и замахал обеими руками в отчаянной попытке побудить командира лодки застопорить двигатели. К счастью, кто-то из экипажа понял мой сигнал. Двигатели были заглушены, и она стала медленно дрейфовать в нашу сторону. После ее полной остановки неподалеку всплыла еще одна лодка и стала осторожно к нам приближаться. Мы подплывали к двум стальным махинам и при помощи своих спасителей взбирались на палубы, отфыркиваясь, чихая и кашляя. Заботливые руки покрывали наши плечи одеялами.

Я поднялся на борт лодки, которая отправила нас на дно. Зигман принял извинения ее капитана, но пришел в бешенство, когда тот заявил, что даже не заметил, как его лодка столкнулась с подводным объектом.

Спасенные выстроились на корме для переклички. Я насчитал 37 человек, включая некоторых из наших гостей, которые показали себя с наилучшей стороны. Предположив, [129] что 22 человека находятся с Фридрихом на другой лодке, я стал сигналить им прожектором:

— Сообщите: сколько спаслось людей?

— На борт поднято двадцать человек, — ответил главмех.

— Включая тебя самого?

— Включая меня.

— Прошу пересчитать людей еще раз. Вас должно быть двадцать два.

— К сожалению, нас всего двадцать. Мы потеряли двух человек. Я был уверен, что на борту «У-612» никого не осталось. Зигман рассвирепел:

— Только этого нам не хватало. Послушай, старпом, разве ты не уверял меня в том, что последним покинул лодку?

— Уверял. И я, черт возьми, убежден, что все ребята выбрались из нее. Там не осталось ни души.

Я растерянно указал на место, где час назад находилась наша лодка. Однако поиски пропавших оказались безрезультатными, нашли только два плавающих спасательных жилета. Мы вернулись в порт на борту лодки, которая доставила нам столько бед. Столкновение произошло потому, что она двигалась ошибочным курсом. Ее командир не учел сильного течения в бухте, вызываемого водами Вислы, и продолжал движение в погруженном состоянии, игнорируя такие средства ориентировки, как акустические приборы и перископ. Эта ошибка стоила двух человеческих жизней и гибели дорогостоящей подлодки.

Гибель «У-612» оказала на нас удручающее воздействие. Об этом можно было судить на следующее утро, когда Зигман производил перекличку во внутренним дворике жилого комплекса, а не на борту подлодки: боеспособный экипаж потерял ее. Командир провел в своей квартире офицерское собрание, чтобы обсудить наше неопределенное будущее. Мы находились в подавленном состоянии. Нашим экипажем могли бы укомплектовать [130] новую подлодку, но это потребовало бы много времени. Тем временем другие подлодки уже ушли бы в рейды на крупные конвои противника. Наше появление на театре боевых действий оказалось бы слишком поздним. Необходимо было принять быстрое решение. Поэтому мы обсудили возможность подъема «У-612» с глубины 48 метров.

Идея спасения лодки быстро приняла конкретную форму. Зигман передал командованию конкретный план спасательных операций. Через два дня мы получили ответ: подъем разрешен. Без промедления мы приступили к действиям. Я связался с командой опытных водолазов. Фридрих раздобыл два больших плавучих крана. Через день из бухты вышел буксир с Фридрихом, мною и водолазом на борту. Стояла великолепная погода для осуществления наших амбициозных планов. В тот же день к месту, где затонула лодка, подошли два плавучих крана. Подготовка к подъему заняла значительную часть следующего дня. Пока мы с Фридрихом занимались спасательными операциями, Зигман и Ридель отправились с командой лодки в Данциг, где подводники были размещены на борту устаревшего пассажирского лайнера, совершавшего когда-то рейсы на линии Гамбург — США.

На пятый день операции водолазу удалось наконец обвязать корпус лодки толстыми тросами. Когда краны попытались поднять ее, они чуть не опрокинулись. Тросы лопнули. Пришлось привезти новые из Данцига. На седьмой день спасательных работ водолаз снова завязал вокруг корпуса стальные петли. Одному из кранов удалось приподнять на метр нос лодки. Преодолев всасывающий эффект, второй кран оторвал от песчаного дна отяжелевшую от воды корму. Оба крана подняли якоря и медленно двинулись в сторону Данцига. Пройдя за два дня 16 миль, они вытащили «У-612» на мелководье бухты. Из воды показалась рубка лодки. Следующий день ушел на ремонт корпуса лодки. На двенадцатый день с буксира сквозь рубочный люк был опущен в лодку [131] шланг помпы, начавшей откачивать заполнявшую ее маслянистую жидкость. Уровень затопления быстро понижался, обнажая приборы и оборудование. Через три часа середина лодки была свободна от воды. Сгорая от нетерпения, я спустился вниз по алюминиевому трапу. В помещении центрального поста царило полное разорение. Все было покрыто песком, перемешавшимся с соляркой, смазочным маслом и водорослями. Была затоплена также секция, в которой помещалась радиорубка, офицерская и унтер-офицерская каюты, а также комплект аккумуляторных батарей. В суматохе, последовавшей за катастрофой, мы забыли заткнуть переговорную трубу, ведшую из боевой рубки к радисту. Пока лодка покоилась на дне, вода текла сквозь переговорную трубу и полностью вывела радиорубку из строя.

После обстоятельного осмотра «У-612» на следующее утро, когда из нее полностью была откачана вода, лодку отбуксировали в сухой док. Пробоина в корпусе оказалась диаметром с ведро. Единственным помещением, которое не подверглось затоплению, был носовой торпедный отсек. Его переборки были наглухо задраены. Пропавших моряков на борту лодки мы не обнаружили. По заключению экспертной комиссии, ремонт лодки займет от 8 до 12 месяцев. Моя надежда на скорый боевой поход была поколеблена.

Два дня мы пребывали в неопределенном состоянии. Затем штаб приказал укомплектовать нашим экипажем новую подлодку «У-230», ремонт которой на верфях Киля приближался к завершению. Мы приступили к своим новым обязанностям после длительного отпуска.

Затонувшая подлодка и потеря двух человек были не единственными бедами, которые нас постигли. Во время спасательной операции обнаружилось, что наш кок, Меснер, утаил большое количество кофе, чая и масла. Допрошенный Риделем, Меснер признался, что сбыл значительную [132] часть этих продуктов на черном рынке. Подводники утверждали, что кок занимался жульничеством со времени прибытия на борт лодки. Меня поразило, однако, что никто не сообщил об этом раньше. Как бы то ни было, пришлось обсудить поведение Меснера на суде чести. Его посадили на гауптвахту.

Однако в тот же день кок скрылся. Напрасно я обыскивал его комнату. Пока я этим занимался, пришли два обозленных матроса, заявивших, что Меснер украл у одного фотоаппарат, а у другого комплект новой формы. Беглый просмотр офицерами своего багажа показал, что кок сбежал со штурманским пистолетом «люгер». Я подождал сутки перед объявлением тревоги, чтобы дать Меснеру шанс раскаяться. Однако он не вернулся, и это дало основание возбудить дело о дезертирстве. Зная, что Меснер был падок до женщин, я составил список адресов, по которым он мог скрываться. Я надеялся лично предостеречь Меснера и спасти его от военного трибунала, приговор которого стоил бы беглецу нескольких лет пребывания за решеткой. Получив по заявке машину с шофером, я посадил на заднее сиденье двух матросов и отправился на поиски Меснера.

Первый дом находился в пригороде Данцига. Место выглядело вполне приличным. Проживавшая там девушка сообщила, что не видела кока уже несколько недель. Мы поехали к дому, расположенному по дороге в Сопот. Мать другой «невесты» Меснера открыла дверь с большими предосторожностями. Оказалось, что я взял след правильно, но опоздал: кок переночевал здесь в предыдущие сутки и уехал, как он сказал, домой. Мы направились в Готенхафен, где проживала еще одна претендентка на священный обряд бракосочетания с Меснером. Там я обнаружил девушку, но не беглеца. Последним адресом в списке числилась хижина на полуострове Хела, окруженная соснами. Это было великолепное убежище. Однако хижина оказалась пустой. Совершенно обескураженные, мы возвратились поздно ночью на лайнер. [133]

Рано утром на четвертый день дезертирства Меснера мне позвонили из полицейского участка Данцига, сообщив, что какой-то матрос совершил кражу со взломом в одном из домов предместья города. Я был убежден, что это Меснер. Теперь дело вышло из под моего контроля. Кок зашел слишком далеко. В полдень полиция Сопота сообщила, что преступник с приметами Меснера был замечен, когда убегал после кражи в продовольственном магазине. Я не ложился спать до поздней ночи, ожидая развития событий, однако больше звонков не было.

Через два дня Меснера обнаружили. Мне позвонили из военной полиции Сопота и сообщили, что кока нашли в кювете по дороге в Данциг. Он попытался с помощью «люгера» свести счеты с жизнью, но сумел только ослепить себя навсегда. Сообщили также, что если я пожелаю допросить беглеца, то найду его в муниципальной больнице.

Капитан предложил мне допросить Меснера, пока он находится в шоке. Я сразу, же отправился в Сопот. День был жарким и влажным. Когда я прибыл в курортный городок, небо заволокло штормовыми тучами. Над бухтой полыхали молнии, за которыми следовали громовые раскаты. Больничные запахи дезинфекции и эфира, бессловесные перемещения сотрудников в белых халатах, понимание без слов медсестрой цели моего прихода; молнии, гром и липкая влажность — все это производило впечатление, будто я сам нахожусь на исходе жизни. Медсестра повела меня вверх по лестнице в палату, где лежал кок. Окно в нее было открыто, и занавески раздувались ветром, как паруса. Эхо от раскатов грома отражалось от стен палаты. Меснер лежал на простыне совершенно апатичный, вытянувшийся, как мертвец. Он был в полном сознании. Невидящие глаза кока налились кровью, а веки распухли. Повязка из белого бинта на его голове прикрывала два крохотных отверстия на висках. Я почувствовал, как меня переполняет жалость к человеку, решившемуся на самоубийство, но не нашедшему в себе мужества отвечать за свои поступки. [134]

Когда я сел рядом с пациентом, ожидая его признаний, казалось, что шторм посылает громы и молнии именно в эту палату. Раскаты грома звучали с неумолимой последовательностью, как будто на суше производились атаки на конвои. Меснер долго молчал. Я видел, как его незрячие глазные яблоки вращаются под распухшими веками. Видел, как медленно вытекают из прорезей его глаз слезы. Сначала они были очень скупыми, но затем он не мог больше сдерживаться и зарыдал. Слезы превратили мужчину в мальчишку.

Грохот шторма достиг апогея, когда мальчишка, не поднимаясь с подушки, молил о прощении и звал свою маму. Я не мог помочь коку, и, начиная с этого времени, он не смог бы помочь и самому себе. Никогда больше он не увидит вспышки молнии, облака на небе, дождь, восход или заход солнца. Никогда не увидит лица матери или улыбку девушки.

Когда гроза прошла, я попросил врача пригласить стенографистку. Она присела на кровать в ногах пациента с блокнотом на коленях, взволнованная и смущенная. Меснер не мог увидеть ее — ни ее светлых волос, ни прекрасных голубых глаз. Он охотно отвечал на мои вопросы. В конце допроса кок выпалил:

— Герр лейтенант, я не преступник, я ничего не хотел красть!

— Зачем тогда утаивал продукты и продавал их на черном рынке? Зачем ты украл у своих товарищей фотоаппарат и форму? Более того, зачем вломился в чужой дом и магазин?

— Вы не поверите, но это правда: я хотел, чтобы меня арестовали. Я считал, что это поможет мне избежать войны. Мне не нравится эта война, герр лейтенант.

— Ты говоришь ерунду, Меснер, — сказал я в изумлении. — Зачем ты убежал тогда после суда товарищей? И почему стал снова воровать?

— Мои приятели лгали, герр лейтенант. Они сами меняли фотоаппарат и форму на кофе, шоколад и сигареты, [135] а также на продукты, которые я приобрел в Данциге и Сопоте. Поверьте мне. Я поступал так только из-за недоедания.

— Пусть так, но почему ты хотел лишить себя жизни? Я не могу понять мотивов твоего поведения, Меснер.

— Я был в отчаянии. Мне хотелось кончить жизнь самоубийством. Я совершенно потерял голову. Со мной все кончено.

— Ты прав. Теперь тебе никто не поможет. Теперь тебе лучше помолиться во искупление души.

— Герр лейтенант, я не буду молиться даже сейчас. Я не верю в Бога. Я верю в коммунизм. Мой отец был коммунистом и погиб за веру во время Спартаковской революции{3}. Вот почему я осуждаю войну. Молиться бесполезно.

Я глядел на него с изумлением. Меня взяла оторопь от таких речей. Мне казалось, что кок спятил. Поскольку сделанных Меснером признаний было достаточно, я попросил девушку не стенографировать его последнее заявление. Отпечатанная стенограмма была отправлена на лайнер. Я не хотел, чтобы существование Меснера было более жалким, чем оно есть, но был убежден, что этот человек на самом деле сошел с ума. После допроса я закрыл окно и задернул занавески.

За этим инцидентом последовали дни бурной деятельности. Я завершил свои административные дела, а капитан отправил в отпуск команду лодки. Наши подводники должны были встретиться снова в Киле. К тому времени «У-612» уже уйдет в прошлое.

Однако перед моим отъездом случилась еще одна беда. 2 сентября пришло сообщение: поздним вечером «У-222» во время учений была протаранена в надводном положении другой лодкой. Весь экипаж, за исключением трех моряков, находившихся в момент столкновения на мостике, [136] ушел вместе с лодкой на дно Данцигской бухты. Я узнал о трагическом происшествии около полуночи и помчался на буксире, который помог нам спасти «У-612», к тому месту, где затонула подлодка. Там поверхность бухты уже ощупывали прожекторами. Оказать немедленную помощь было невозможно. «У-222» затонула на глубине 93 метров. Члены ее экипажа должны были сами позаботиться о себе, если еще остались живы. Акустики нескольких подлодок напряженно вслушивались, пытаясь определить хотя бы малейшие признаки жизни в затонувшей лодке. Все суда на поверхности близ этого места глушили свои двигатели, чтобы не нарушать полную тишину. Спасательное судно пыталось несколько часов связаться с нашими товарищами в стальной гробнице. Они так и не ответили на сигналы.

Я вернулся в Данциг, утвердившись в мысли, что мы избежали гибели в своем плавающем гробу благодаря покровительству Всевышнего.

Через четыре дня я последним из экипажа попрощался с экстравагантным Сопотом, беспечная жизнь которого создавала иллюзию вечного мира. Сел на поезд и начал продолжительное путешествие почти через полконтинента к границе Южной Германии. Ранее я получил известие о том, что в конце недели Труди выходит замуж. Я замыслил сделать родным сюрприз своим неожиданным появлением.

Днем позже я оказался в раю. За вечнозелеными соснами расстилалось озеро Констанца. В его гладкой серебристой поверхности отражались убеленные снегами вершины Альп, которые выросли, словно по волшебству, до самого лазурного южного неба. Поезд остановился в Убермингене, маленьком средневековом городке, где я провел свои юношеские годы. Было так тихо и спокойно, что я поколебался, прежде чем выйти из вагона. Казалось, что своей военной формой я растревожу царящий здесь покой. По дороге в город я узнавал сосны и ореховые деревья, которые стояли здесь веками. Я любовался [137] старинной архитектурой домов и клумбами цветов. Узнавал людей, магазины. Все оставалось таким же, каким было семь лет назад, когда я покидал город.

Мое неожиданное возвращение, да еще в звании лейтенанта, вызвало настоящий бум. Затем внимание родных и гостей сосредоточилось на невесте. Церемония бракосочетания проходила на следующий день в маленькой провинциальной церкви. Жених был в военной форме. Его служба в канцелярии одной из частей ПВО представляла собой небольшой риск. И с ним готовы были мириться отец и Труди. У него был хороший шанс пережить войну.

Скоротечная свадьба мало повлияла на образ жизни моей сестры. Через пять дней после бракосочетания ее супруг вернулся к месту службы. Родители покинули озеро Констанца, прихватив с собой Труди. Когда они уезжали, я пообещал им писать чаще, но знал (да и они тоже), что писем будет немного.

Я задержался под голубым небом в Альпах еще два дня. Воздух здесь насыщен ароматами астр, роз, сена и южных сосен. Мягкая и теплая вода так и манила к себе. Я прогуливался по берегу озера и, проходя мимо скамейки под старым орехом, вспомнил, как сидел на ней перед войной с Марианной и наблюдал полуночный фейерверк. Мне казалось, что войны не было и вовсе. И когда я стоял на каменной пристани, где когда-то после школы кормил чаек, то на короткое время вновь почувствовал себя мальчишкой.

Глава 9


В конце сентября 1942 года я прибыл на пирс Тирпица в Киле. Прошло полтора года с тех пор, как я ушел отсюда в свой первый боевой поход на борту «У-557». Кое-что здесь изменилось. Длинную пристань, у которой швартовались подлодки, прикрыли от воздушной разведки противника [138] навесом. Как сообщил мне затянутый в белый китель коридорный на лайнере, «томми» теперь летали над Кильской бухтой довольно часто. Сначала появлялся одиночный самолет-разведчик, чтобы сделать при дневном свете фотоснимки находившихся в порту судов. Затем ночью прилетали несколько бомбардировщиков, чтобы сбросить фугасные и зажигательные бомбы, которые мы прозвали «рождественскими елками». Я с удовольствием узнал, что наши зенитки заставляют летать самолеты противника на большой высоте. Их бомбежки производили лишь беспокоящий эффект. Однако возросшая активность вражеской авиации вызвала во мне немалую тревогу за «У-230». Если бы новая подлодка получила повреждение от какой-либо случайной авиабомбы, то наше отбытие на фронт отодвинулось бы еще на неопределенное время.

Один за другим подводники возвращались из отпуска. Через три дня я построил команду лодки на пирсе. Весь экипаж рвался выйти в море. Оказалось, однако, что мы еще не скоро сможем получить новую лодку. Зигман сообщил, что «У-230» будет готова к эксплуатации не раньше, чем через четыре-пять недель. Мы вынуждены были устроиться на устаревшем крейсере «Гамбург», который приспособили под казармы для «команд подлодок в ожидании». Тем не менее отрадным было то, что я снова приступил к своим ежедневным обязанностям по боевой подготовке экипажа.

В начале октября я отбыл в один из прибрежных районов Бельгии для прохождения курсов по электронике. Нашу подлодку предполагалось оснастить радиолокационным устройством, которое позволит обнаружить противника ночью и даже в густой туман. Это приспособление уже давно применялось на крупных надводных боевых кораблях и помогло уничтожить британский линейный крейсер «Худ». Теперь оно было призвано революционизировать подводную войну, позволив нам преодолевать боевое охранение конвоев и атаковать цели без [139] непосредственного их наблюдения. Я возвратился с курсов под глубоким впечатлением от больших возможностей нашего нового эффективного оружия.

В Киле я целиком погрузился в заботу об «У-230». Ее необходимо было довести до боевых кондиций. Большую часть времени у меня поглощало наблюдение за установкой на лодке оборудования, приборов, изучение наставлений по их эксплуатации, боевая подготовка команды.

24 октября мы вступили на борт «У-230», которая только что перешла из сухого дока к пирсу Тирпица. Мы выстроились в парадной форме на корме, где по приказу командующего Пятой флотилией был поднят флаг, тот самый, который развевался над злосчастной «У-612». Мы суеверно полагали, что он поможет нам продлить существование нашей новой подлодки. За церемонией подъема флага последовало довольно скромное застолье, что отражало заметное сокращение рациона питания на четвертый год войны.

«У-230» была встречена экипажем с большим воодушевлением. Она дала нам возможность восстановить свой статус военных моряков. Стремясь поскорее включиться в жизненно важные битвы в Атлантике, мы начали длительные и изнурительные тренировки, испытания, учебные переходы, военные маневры. Во время учений мы при любой возможности пользовались своими радиолокационными приборами, обнаруживая как корабли, так и плавающие буи. Однако это средство обнаружения целей оказалось не таким уж совершенным, каким оно представлялось. Поскольку его антенна жестко крепилась перед боевой рубкой, она улавливала только те цели, которые находились впереди подлодки. Когда же они уходили из, обзора, то исчезали и с экрана осциллографа. Таким образом, если бы нам захотелось проследить линию горизонта по всей окружности, то нам пришлось бы сделать разворот лодки на 180 градусов — маневр, занимающий слишком много времени и совершенно невозможный в боевых условиях. [140]

В начале ноября «У-230» отправилась в восточную часть Балтийского моря на учебные артиллерийские и торпедные стрельбы. Недалеко от того места, где затонула «У-612», мы произвели пуски нескольких десятков торпед для проверки нового артиллерийского оборудования и боевой выучки. Срочные погружения при воображаемой угрозе атаки противника чередовались с учебными стрельбами из 88-миллиметровой пушки и зенитных установок. Повторялись бесконечные, утомительные пробные глубокие погружения. Главным экзаменом в этом учебном плавании стала для нас недельная «война» на море. Условный конвой, приблизительно из 20 транспортов и нескольких эскортов, был направлен в Северную Балтику. Ему была придана эскадрилья люфтваффе для противолодочной защиты. Морозным декабрьским днем «У-230» и другие подлодки сосредоточились в бухте Пиллау. Через проходы в ледяном покрове мы пробрались к выходу из бухты и направились на север с целью обнаружить и уничтожить конвой. Когда «У-230» вышла в открытое море, холодные волны, гонимые ветром, накрывали надстройку лодки> покрывая ее толстым слоем льда. Через 16 часов мы обнаружили в темноте конвой и сразу же атаковали его. Атаки продолжались днем и ночью. Капитан использовал различные приемы, а я производил пуски торпед с разных углов и неоднократно поражал цели. Постоянная «угроза» нападения с воздуха требовала от наших вахтенных смен неослабного внимания из-за возможного появления самолетов условного противника. Боевые игры завершились за пять дней до Рождества. «У-230», обогнув маяк Кильской бухты и пройдя через узкий проход, проделанный ледоколом, присоединилась к другим подлодкам у пирса Тирпица. Лодка и ее экипаж показали высокие результаты и были признаны пригодными для первого боевого похода. Однако наше томительное ожидание на этом не закончилось.

За день до Рождества рано утром, когда термометр показывал 17 градусов ниже нуля, я отправил лодку в [141] сухой док. Необходимо было нарастить площадь ее мостика и второй палубы для установки еще одной зенитки. Эта и другие работы были закончены в каиун Нового года. Наш выход в боевой поход наметили на 9 января 1943 года. Однако 8 января на борту лодки обнаружили серьезную течь и выход в море отложили до следующего понедельника.

Последние две недели ожидания нас всех извели. Погода была холодной и ветреной. Она идеальным образом годилась для боевых операций, но не для того, чтобы проводить время в унылых и удручающих каютах на борту демонтированного океанского лайнера. Наша пища стала очень скудной даже на Рождество, хотя благодаря посылкам из дома это прошло мимо внимания экипажа. Мы нетерпеливо и жадно слушали передачи по радио коммюнике командования вермахта. Наше настроение не улучшали сообщения о неудаче Африканского корпуса Роммеля под Аль-Аламейном, вынужденного отступать, или о том, что русские и русская зима оказались серьезными противниками на Восточном фронте. Но временные трудности наших победоносных армий воспринимались легче, чем вести об успешных рейдах подлодок, которые обходились без нашего участия. Согласно сообщениям по итогам 1942 года, атаки немецких подлодок стоили союзникам гибели судов общим тоннажем более чем 6 миллионов регистровых брутто-тонн, включая ежемесячные потери с июля по октябрь минимум 500 тысяч регистровых брутто-тонн. Только в ноябре они потеряли суда общим тоннажем 600 тысяч регистровых брутто-тонн. Голодная смерть Великобритании, блокированной нашими подводными лодками, казалось, наступит в ближайшее время. Призрак голода и поражения шествовал по Соединенному Королевству и стучал в дверь здания на Даунинг-стрит, 10.

Феноменальный успех был достигнут нашими подлодками, несмотря на постоянное совершенствование союзниками своей основной противолодочной системы [142] обороны между Шотландией и Гренландией, а также в районе Бискайского залива. Противник взял на вооружение новый тип радара, который позволял бомбардировщикам запеленговать подлодку в подводном положении даже во время шторма. В ответ на эту угрозу наши подлодки оснащались оригинальным контрсредством «метокс», которое перехватывало радиоволны вражеского радара и предупреждало нас о грядущей атаке. Мы выигрывали время, необходимое для срочного погружения до появления самолетов врага.

Активность авиации противника резко возросла и над континентом. Регулярно подвергались беспокоящим налетам Гамбург, Дюссельдорф и другие города Германии. Мы сами были свидетелями кратковременного налета на Киль, а когда я выезжал в Берлин, то попал там под более серьезную бомбежку.

После того как 8 января в «У-230» была обнаружена течь, Зигман воспользовался случаем, чтобы в последний раз перед походом повидать в Гамбурге жену и детей. Я решил использовать последнюю отсрочку для кратковременной поездки в столицу на свидание с Марианной. Мы провели с ней субботнюю ночь. Я понял тогда, что моя связь с Марианной гораздо прочнее портовых увлечений.

Вражеские бомбардировщики появились во время нашего воскресного завтрака в кафе «Вена» на Курфюрстендамм. Когда завыли сирены воздушной тревоги, Марианна потянула меня за руку. Мы быстро расплатились за незавершенный завтрак и побежали укрыться в соседней станции метро. Протиснувшись в глубь подземки, мы почувствовали, как первые отдаленные взрывы потрясли ее стены. Марианна вела меня сквозь толпу, заполнившую платформу. Женщины сидели на чемоданах и картонных коробках, в которых содержались их пожитки, или же сбивались в группы, держа в руках мешки и рюкзаки. Старики и старухи стояли вдоль стен или сидели на небольших складных стульчиках. Дети беззаботно играли, равнодушные к грохоту разрывавшихся бомб и глухому [143] бою зенитных установок. На что бы ни рассчитывали англичане, запугивая своим воскресным воздушным налетом случайных прохожих и гражданское население, он лишь укрепил во мне решимость поскорее встретиться с ними в открытом бою.

Налет длился чуть больше часа. Когда мы выбрались из метро на поверхность, улицы были усеяны крошевом известки, стекла, кирпичей и прочим мусором. Воздух был насыщен стойким запахом бездымного пороха и пожарищ. Голубизну неба запачкали грязно-черные и серые разводы дыма, поднимавшиеся и снижавшиеся над изувеченным городом. Неподалеку от нас зазвенели колокола пожарных машин и протяжно затрубили рожки полицейских автомобилей.

Мой поезд в Киль должен был отойти от Штеттинского вокзала в 17.30, однако в результате воздушного налета были разрушены железнодорожные пути в северном пригороде Берлина. Я в отчаянии остановился среди битой каменной лепки фасада вокзала и осколков стекла со станционной крыши. «У-230» не сможет выйти в свой боевой поход только потому, что ее первый вахтенный офицер предпочел любовь долгу. У меня оставалась возможность воспользоваться поездом на Гамбург. Эта линия осталась невредимой, по ней можно было кружным путем выбраться из западни. Мне сказали, что поезд на Гамбург отбывает в 20.00, на шесть часов позже.

Мое прощание с Марианной не сопровождалось душераздирающими сценами. Марианна была славной девушкой, она привыкла к моим коротким посещениям столицы. Мы пообещали друг другу быть осторожными и сохранить нашу любовь. Когда поезд отошел от темной станции, я вновь услышал завывание сирен воздушной тревоги.

На следующий вечер в 20.30 я наконец прибыл в Киль и через 40 минут постучался в дверь капитана. Он уже слышал о бомбежке столицы. Прежде чем я стал оправдываться за свое позднее прибытие, капитан произнес, облегченно вздохнув: [144]

— Ты мог погибнуть в Берлине. Лучше бы остался здесь.

У меня отлегло от сердца. Ведь меня не стали винить за задержку выхода подлодки в море.

— Когда мы отплываем, герр капитан? — задал я вопрос.

— Осталось несколько мелочей. Понадобится еще один день или чуть больше, чтобы окончательно подготовить лодку к походу. Я хочу покинуть порт после завтрака в среду. Полагаю, к этому времени лодка и экипаж будут готовы.

В 14.00 мы отбыли из Киля. Прощальный банкет был скоротечен, а застолье — всего лишь тенью лукуллова пира, который нам устраивали по этому случаю прежде. Сильная снежная буря помешала духовому оркестру напутствовать нас музыкой на пирсе. Но экипаж это не беспокоило. Ничто не имело значения, кроме нашего отбытия. Мы были уверены, что победа будет завоевана всего через несколько месяцев и нужно лишь успеть потопить столько судов противника, сколько их выпадет на нашу долю.

«У-230» упорно боролась с зимним штормом. Мощные порывы ветра швыряли нам в лицо снег и град. Короткие, жесткие волны били в легкий корпус лодки, мороз схватывал водяные брызги на лету. Мы держали курс на север. Видимость — нулевая. Чтобы двигаться дальше в штормовом море, мы пользовались своим радаром. Датские проливы были пустынными. Надводные корабли не осмеливались появляться здесь в зимний шторм. «У-230» прокладывала себе путь через узкие проходы между многочисленными островами, осторожно продвигаясь от одного буя к другому.

В 4.00 снег прекратился. На рассвете мы на полных оборотах направились в Норвегию. Пройдя в надводном положении пролив Скагеррак, мы обогнули норвежский берег в форме каблука и проскользнули в фиорд Хардангер, [145] окруженный могучими заснеженными горными вершинами. Весь путь через фиорд Бьерн в гавань Берген нас сопровождали величественные картины природы. В порту мы находились чуть больше одного дня, произведя мелкий ремонт, заполнив цистерны и днище корпуса лодки соляркой и пополнив свои продовольственные запасы зеленью и четырьмя бочками свежих яиц. Теперь «У-230» была достаточно оснащена для похода, который вполне вероятно мог увести нас к побережью США и оттуда во Францию.

Путь нам освещало солнце, но своенравный ветер дул в фиорде со скоростью 60 миль в час. У выхода из фиорда открытое море выглядело как гигантский водяной вал. Чтобы сохранить антенну нашего радара, я укрыл ее под обшивку легкого корпуса на мостике. Один из матросов постоянно вращал антенну, представлявшую собой массивный деревянный крест с закрепленными кабелями. Мы называли эту конструкцию «бискайский крест» по имени места, где наши подлодки впервые применили ее.

Когда мы оставили за кормой фиорд Бергена, океан подверг лодку суровому испытанию. Но серьезно пострадал только «бискайский крест». Я спустил сломанную деревянную конструкцию в рубку и приказал срочно отремонтировать ее. Несколько часов мы шли без предупреждения об опасности, противник мог легко запеленговать нас, прежде чем мы узнали бы о его появлении. К счастью, видимость была великолепной и наблюдение за небом не составляло проблем.

«У-230» следовала на северо-запад в пролив между Шетландскими и Фарерскими островами. Мы полагали, что англичане ждут нашего появления там: во враждебно настроенной к нам Норвегии визит подлодки не мог остаться в секрете. Однако в первый день похода не было замечено ни единого самолета противника. Когда «У-230» вошла в опасную зону, штормящее море окутала тьма. Был восстановлен «бискайский крест», ставший мощным подспорьем для предупреждения атак с воздуха. [146]

В 2.20 оператор радара обнаружил цель. Об этом просигналил радиолокатор. Радист доложил:

— Радиолокационный контакт, громкость два, быстро усиливается.

Зигман спрыгнул с койки и бросился в помещение центрального поста. Оттуда он скомандовал на мостик:

— Убрать крест! Тревога!

Двигатели увеличили обороты. Крест упал в помещение центрального поста, на него свалились один за другим вахтенные, окончательно разрушив конструкцию. Лодка зарылась носом в воду и через 20 секунд погрузилась в нее полностью. За 30 секунд стрелка глубиномера переместилась на деление 40 метров, однако корма все еще находилась близко к поверхности. Через 50 секунд жужжание электромотора заглушили четыре мощных разрыва за кормой. «У-230» потрясли мощные толчки. Лодка погрузилась с сильным дифферентом на нос. Затем она метнулась на глубину, швырнув часть экипажа на плиты палубы и ударив тех, у кого были замедленные рефлексы, о переборки.

Фридрих прекратил погружение на глубине 125 метров. Многие члены экипажа выглядели неважно. Для них это была первая бомбардировка. Однако «У-230» выдержала первое испытание и оставалась на ходу. В 4.30 мы всплыли. Вокруг расстилалось пустынное море, миролюбиво мерцавшее при лунном свете. Наш «бискайский крест» с трудом, но починили. Один из вахтенных вращал хрупкую конструкцию, пока радист, находившийся в корпусе лодки, напряженно слушал.

В эту ночь мы еще раз совершили срочное погружение, а на следующий день пришлось опускаться в море четыре раза. Самолеты сбрасывали на нас кассеты глубинных бомб. Мы вынуждены были постоянно ожидать угрозы с воздуха и все время пристально следили за небом. В период между атаками лодка прошла пролив между двумя архипелагами, оставив опасную зону далеко позади. [147]

Бурным морем мы вышли к заданной точке в 600 милях к востоку от Ньюфаундленда. Обстановка внутри лодки осложнилась. В ногах плескалась морская вода, проникшая в корпус сквозь открытый рубочный люк. Высокая влажность приводила к порче продовольствия, вызывала дряблость кожи и размягчала навигационные карты. Невыносимый запах стоял в подлодке. Он шел от солярки, которую мы загрузили про запас в днище, и пропитал всю нашу одежду, да и пищу, которая имела теперь привкус машинного масла. Постоянная качка оказалась непосильным испытанием для тех, кто не привык к штормам Атлантики и не обладал крепким желудком. У многих подводников пропал аппетит. Оставалась лишь небольшая группа здоровых людей, способных питаться яйцами из четырех бочек, пока они не успели еще испортиться. Чтобы помочь им, я поглощал яйца целый день в разных видах: сырыми перед вахтой на мостике, в виде яичницы после вахты, варенными без скорлупы или вкрутую на завтрак и обед и всмятку, когда было желание съесть их больше нормы.

Теперь мы боролись с февральскими штормами, самыми свирепыми в зимние месяцы. Море кипело, пенилось и бурлило. Порывы сильного ветра гнали волны одну за другой через Атлантику с запада на восток. «У-230» с трудом пробивалась через мощные водовороты, преодолевая гигантские гребни волн. Одна морская лавина бросала лодку вверх, другая опускала вниз, третья накрывала ее тоннами воды. Злобные ветры, завывавшие самым высоким дискантом и рокотавшие тяжелым басом, дули над клокочущим морем со скоростью 150 миль в час. Стоя на вахте, мы с трудом выдерживали хлесткие удары снежной крупы, града, ледяных брызг. Они били в наши резиновые водолазные костюмы, секли как бритва лицо, угрожали сорвать защитные очки. Лишь стальной пояс позволял нам удерживаться на лодке и сохранить жизнь. Внутри прыгающей стальной скорлупки сильная качка швыряла нас на палубу, вертела и крутила, как марионеток. И все же мы умудрились [148] преодолеть яростный ветер и бурное море и прибыли в заданный квадрат.

С тех пор как я в последний раз принял участие в боевых действиях, их масштабы резко возросли. Наши подлодки больше не уходили в одиночное плавание или небольшими «волчьими стаями» по 3-4 единицы. Теперь мы патрулировали Северную Атлантику бригадами по 20-40 единиц, покрывая обширные районы с математической точностью и под контролем штаба. Приблизительно 100 из 250 действующих подлодок флота сейчас крейсировали водах семи морей. В нашей большой бригаде «У-230» несла патрульную службу на крайнем севере. Дважды за 10 дней мы выходили по приказам штаба на поиск предполагаемого конвоя. Снежные завесы ограничили видимость в лучшем случае до одной мили. У нас были минимальные шансы обнаружить конвой. Тем не менее нам сопутствовала удача.

Я только что освободился от вахты и сливал литры соленой воды со своего водонепроницаемого костюма, когда капитан просунул голову в помещение центрального поста. Его румяное лицо, обрамленное снизу рыжей бородой, а также белые зубы сияли.

— Старпом, повоюем немножко, — сказал он мне. — Одна из наших лодок сообщила, что обнаружила конвой. Оба двигателя — полный вперед!

Новость быстро распространилась по кораблю. Я развесил свое мокрое нижнее белье в кормовом торпедном отсеке, пробежал голым к своей койке и надел сухую смену. После этого присоединился к участникам небольшого совещания в капитанском углу. Мы склонились над размякшей картой, на которой Прагер отметил исходя из радиосообщений маршрут конвоя. И хотя погода была не очень благоприятной, мы выработали наиболее перспективный план атаки противника.

Пока грохочущие дизели ускоряли вращение валов, а лодка неслась вперед на гигантских волнах, торпедисты готовили к стрельбе аппараты, механики заправляли соляркой [149] двигатели, а радисты дешифровывали радиограммы. Все отлично справлялись со своими обязанностями, хотя многие впервые переживали азарт охоты за конвоем. Ветер дул с кормы и припечатывал вахтенных на мостике к ограждению, как мокрые листья к стене. Могучие волны поднимали нашу лодку и несли вперед. Только к вечеру сила шторма ослабла, но, как только наступил рассвет, он возобновился с новой силой. Волны вырастали до неба. В конце дня мы приблизились к конвою и приготовились к атаке.

21.38. Первый взрыв торпеды дал нам разрядку. Теперь началось состязание за количество потопленных судов.

21.43. Еще один взрыв. Вспышка. Языки пламени демаскировали конвой. Мы скорректировали курс и рванулись вперед, на север, параллельно волнам. Видимость была близка к нулю: горящие суда противника за волнами не просматривались.

— Аппараты один-пять затопить, приготовиться к стрельбе! — скомандовал я громко, опасаясь, что мою команду могут не услышать во время шторма.

22.15. В фокусе наших биноклей впереди по левому борту показались два эсминца, маневрировавшие зигзагами. В то время как низкий силуэт «У-230» закрывался громадами волн, эскорты надменно демонстрировали свои высокие черные профили. Их беспорядочное движение заставляло нас несколько раз менять курс. Наконец, рассекая набегавшие волны и двигаясь больше в погруженном, чем надводном положении, мы повернули левым бортом, чтобы выйти за линию охранения.

70 минут наша лодка продолжала преследование конвоя, двигаясь в темноте сквозь снежный шквал. Вдруг с левого борта возникли три эскорта. Быстрым поворотом вправо «У-230» зарылась в подошву волны. Мы ушли незамеченными, оставив эсминцы в 600 метрах за кормой. Через пять минут повернули снова на север.

Затем... Прямо перед нами взметнулся огненный столб. В момент вспышки мы обнаружили конвой. Вскоре я увидел [150] в бинокль череду теней. Через несколько минут они превратились в гигантские транспорты. Два эсминца сопровождали их на правом фланге, двигаясь зигзагообразным курсом под углом 90 градусов, один эскорт шел по левому флангу. Мы пристроились в правую колонну конвоя, здесь сконцентрировались наиболее крупные суда. Прорыв в середину конвоя казался невозможным. Но не все было так безнадежно.

Шторм мешал мне прицелиться своим ПУС и метко выстрелить, поэтому я решил дать два веерных залпа.

— Герр капитан, — обратился я к командиру. — Я пускаю четыре торпеды с носовых аппаратов по левому борту.

Зигман понял. Он подкорректировал курс, и «У-230» вышла на угол атаки, обойдя с фланга колонну конвоя. После моей команды «Пли!» лодка вздрогнула четыре раза. На часах было 23.20.

Четыре торпеды ушли веером. Капитан развернул лодку, чтобы предоставить мне возможность дать еще один залп. Однако «У-230» врезалась носом в набегавшую волну, лишив меня возможности действовать дальше. Но вот вырос огненный шар. Попадание! Затем вторая вспышка! Третья! Три мощных взрыва взметнули в небо фонтан огня и искр. Затем пожар стал затухать. Транспорты медленно догорали, их подъемные стрелы торчали в ночи. Конвой подавал сигнал бедствия. Сигнальные ракеты взвивались вверх и падали, однако шторм уносил фейерверк, как клочки горящей бумаги. Парашюты осветительных факелов не раскрывались, они стремительно неслись в воду. Вскоре место сражения окутала тьма. Далеко за кормой три подбитых транспорта медленно уходили под воду.

Где-то на северо-востоке прогремел еще один взрыв. Конвой атаковали другие подлодки, раздробив силы его боевого охранения. Вверх взметнулась стена огня и воды. Пока громыхала битва, мы отстали от конвоя, чтобы зарядить торпедные аппараты. Торпедисты внизу; начали [151] тяжелую работу, помещая торпеды в аппараты при помощи тележек и цепей. Чтобы облегчить им работу, капитан повернул на восток по ветру.

Затем мы обнаружили эсминец, силуэт которого чернел среди беснующейся морской стихии. Двигаясь против течения, он зарывался носом в волны. Двигаться на восток нам было легче, чем эскорту — на запад. Громады волн били в надстройку эсминца, вызывая столь опасный крен, что корабль почти касался жерлами орудий поверхности моря. Я был убежден, что находиться на подлодке безопаснее, чем на надводном корабле, и никогда бы не сменил своей профессии подводника. Под ураганный ветер наш экипаж трудился до седьмого пота, заряжая торпедные аппараты, поддерживая работу двигателей и плавучесть лодки.

Когда торпедные аппараты были перезаряжены, мы потеряли конвой из вида. С рассветом начали снова искать его среди громад волн. «У-230» карабкалась на гребни, задерживалась наверху, срывалась вниз и зарывалась в подошвы волн. Эти часы рискованного пребывания на мостике дарили нам прекрасные мгновения. Когда лодка поднималась на гигантскую волну, мы видели с альпийской высоты глубокие ямы, оказывающиеся в 50-60 метрах ниже. Когда же лодка срывалась вниз, нам казалось, что верхушки волн смыкаются, закрывая небо. Водяные валы, вздымаясь на семидесятиметровую высоту и накрывая нас на мостике, заставляли на долгие секунды задерживать дыхание и придавливали к мостику. К 9.00 высота волн настолько выросла, что в таких условиях стало бессмысленно искать конвой. Приказ капитана на погружение был встречен командой с удовлетворением. Вскоре мы опустились на глубину 140 метров, ощущая даже там легкое покачивание от бесновавшегося на поверхности шторма.

Около полудня, когда я дремал в своей койке, прозвучал голос, как будто из потустороннего мира:

— Шум винтов по пеленгу 3-5. [152]

Акустик произнес это шепотом.

Шум, должно быть, исходил от транспортов конвоя или эсминцев. Зигман приказал стармеху поднять лодку на перископную глубину. Снова я натянул на себя водонепроницаемый костюм и застегнул его до подбородка. Как только «У-230» поднялась на глубину 60 метров, огромная волна вынесла ее из воды, как теннисный мячик. Секундами позже мы с командиром выскочили на мостик. Озираясь кругом, пока цепляли за ограждение стальные пояса, мы уставились друг на друга в изумлении. Подлодка всплыла прямо в середине конвоя!

Не более чем в 400 метрах к востоку под ураганным ветром боролся за выживание поврежденный транспорт. Несколько ближе другой транспорт, у которого был разбит мостик, беспомощно барахтался в воде. Еще шесть судов, поднявшихся на гребнях продольных горообразных волн, обнажили свои медленно поворачивавшиеся винты. Они выстроились в линию, став удобными мишенями для наших торпед. Повсюду вокруг нас двигались транспорты, большей частью поврежденные. Гигантские волны безжалостно колотили их по корпусам и надстройкам, ломали поручни как солому, срывали со шлюпбалок спасательные шлюпки, деформировали дымовые трубы, гнули мачты и стрелы кранов, пробивали пробоины в корпусах, срывали крышки грузовых люков, разбрасывали грузы по палубам и швыряли за борт. Одна за другой волны били по рулям транспортов, деформируя их баллеры и перья. Чтобы потопить их, не требовалось никаких торпед.

Армада судов, которая тащилась по штормовому морю на восток, была не способна контролировать свой курс. Наша подлодка, находившаяся в окружении транспортов с боевым вооружением на борту и в пределах досягаемости артиллерии эсминца, сама столь неистово плясала на волнах, что могла не опасаться атаки противника. Я представил себе впечатление, которое произвело на экипажи транспортов наше появление. Их ужасала перспектива [153] безнаказанного торпедирования нами транспортов одного за другим, в то время как они были не способны защищаться или избежать гибели. Мысль об этом вызывала ликование в моей душе. Однако «У-230» также не могла атаковать конвой, поскольку торпеды, выпущенные в бушующем море, не попали бы в цель. Мы могли сделать только одно: нырнуть под воду и укрыться от шторма в безопасной глубине.

Через 20 часов радиограмма из штаба обязала все подлодки прервать атаки потрепанного конвоя и доложить о своем местонахождении. Нам сообщили также, что другие лодки потопили шесть транспортов из той же армады. Двенадцать подлодок беспрерывно атаковали ее днем и ночью, пока погода не заставила прекратить операции.

«У-230» подала свой голос в эфире, сообщив: «Потоплены три транспорта тоннажем в 16 тысяч тонн. Ждем новых указаний».

Однако три наши подлодки не смогли связаться со штабом. За успех мы заплатили высокую цену — потерей «У-187», «У-609» и «У-624».

Остаток февраля мы продолжали патрулировать свой район охоты в условиях не прекращавшегося шторма. Потери союзников за этот месяц составили 60 кораблей тоннажем более чем 350 тысяч регистровых брутто-тонн, немного больше, чем в феврале прошлого года. 1943 год обещал нам более удачную охоту, чем прежде. Беспокоила только малочисленность конвоев по сравнению с ростом наших амбиций.

На смену охоте за конвоями и атаками пришла рутина. Она была способна свести с ума. Наше небольшое суденышко беспрерывно качало, болтало из стороны в сторону и трясло. Дождем сыпались кухонная утварь, запчасти, инструменты и консервы. Фарфоровые чашки и блюдца тряслись на плитах палубы или на днище. Моряки, загнанные скопом в переваливавшийся душный [154] стальной цилиндр, стоически переносили качку и монотонное существование. Бывало, что кто-нибудь терял выдержку, но в целом команда сохраняла высокий боевой дух. Подводники были похожи друг на друга внешне, от них одинаково несло вонью, они произносили одни и те же слова и ругательства. Мы научились держаться друг за друга в стальной скорлупе не хуже, чем в железнодорожном вагоне, и проявляли терпимость друг к другу. Не реагировали на то, кто как смеялся и сердился, разговаривал, храпел, потягивал кофе и заботился о своей бороде. Напряжение в нас накапливалась с завершением каждого монотонного дня, однако мы мгновенно получали разрядку, когда находили перспективный для атаки конвой.

Однажды сырым, туманным днем в начале марта капитан присоединился ко мне на мостике.

— Скажи мне, старпом, — начал он, — что случилось с англичанами? Неужели они больше не выходят в море?

— Кажется, у них много проблем, — ответил я, наблюдая за горизонтом в бинокль. — Может, они реорганизуют свои силы, кто знает?

— Скоро что-то должно случиться. Так долго не может продолжаться.

Зигман собирался закурить, когда тяжелая волна обрушилась на мостик, окатив его с головы до ног и смяв сигарету.

— Черт возьми! — выругался капитан. — Тот парень на небесах не дает мне даже покурить.

Он покинул мостик, чтобы затянуться сигаретой в рубке.

И тут зазвучал голос Риделя:

— Конвой в квадрате АК-79, курс на восток, скорость 9 узлов!

Несколько минут спустя капитан вернулся на мостик, одетый в тяжелую маслянистую робу.

— Старпом, я скажу тебе, в чем дело. «Томми» в последнее время перестали посылать небольшие конвои. Англичане [155] ждут, когда в порту соберется 60--70 транспортов перед тем, как они будут проводить конвой. Тот, что заметил Рид ель, — в 120 милях к югу. Он насчитывает 65 судов. Что ж, будем их атаковать. Полный вперед, право руля. Новый курс 1-4.

В этот день, 8 марта, началась охота. Подлодка, обнаружившая конвой противника, посылала радиосигналы через определенные промежутки времени. Снежный шквал ограничивал нашу видимость до нуля и заставлял двигаться порой вслепую. Через 14 тревожных часов мы прошли более 150 миль, но все же продолжали гонку на юго-восток.

В 19.10 мы впервые заметили конвой, двигавшийся под покровом темноты. Один из моих вахтенных, Борхерт, обладавший феноменальным зрением, обнаружил эсминец. Я рванулся к правому борту и увидел сквозь пелену снега его знакомый силуэт. Корабль противника следовал параллельным курсом. Полагаю, мы шли в таком соседстве некоторое время. Пришлось развернуться влево, показать неприятелю свою корму и удалиться. Однако нас запеленговали. Эскорт непостижимым образом развернулся, и мы оказались у него прямо по курсу. Зигман включил двигатели на полные обороты и повернул левым бортом прямо в снежную завесу. Мы отслеживали направление снежного шквала и прятались за ним от преследователя. Почувствовав запах дыма и солярки, командир приказал команде занять боевые места.

В 21.30 небо несколько очистилось. В просветах между облаками засверкали яркие звезды, а луна, вышедшая из-за снежной завесы, посеребрила морскую поверхность. Эсминец, судя по показаниям осциллографа, принял обратный курс. Когда мы избежали опасности, я увидел, что вся восточная часть горизонта усеяна черными точками. Но в это время луна скрылась за облаками, а перед нами опустилась снежная завеса. Через две минуты, когда луна снова вышла, мы обнаружили по левому борту [156] еще один эсминец. Пришлось развернуться правым бортом и на полном ходу врезаться в пушистую снежную пелену.

22.35. Впереди прогрохотали два взрыва. Мы поспешили к месту сражения. Через 30 минут изменили курс, чтобы обойти эсминец по правому борту. Затем Зигман выправил курс в направлении взрывов. Однако конвой словно растворился в воздухе.

02.40. Впереди отчетливые цели — транспорты. Я стал готовиться. Две-три минуты, и «У-230» вышла на угол атаки. Неожиданно последовал маневр конвоя. Весь его строй показал нам корму. С правого борта показался сторожевик, заставив нас удалиться. После дерзкого двухмильного рывка сквозь снег с дождем и град мы чуть не врезались в мощную корму транспорта. Дистанция 400 метров. Я прицелился и выстрелил торпедой.

Транспорт раскололся как раз перед мостиком. Конвой послал в небо сонм сигнальных ракет. Они взмывали к облакам, давали яркую вспышку и угасали в снежной лавине. Когда транспорт развалился, мы стали готовиться к новой атаке.

Однако темнота отступала, и утренний свет застал нас между конвоем и строем эсминцев. Мы бороздили бурное море, следили за перемещениями эсминцев и удалялись, маневрируя под покровом снежного шквала, вдыхая гарь из почти 60 дымящихся труб транспортов. В этот день мы семь или восемь раз пеленговали приближавшиеся эсминцы и в полдень погружались на короткое время, чтобы определить курс конвоя акустическими средствами. В 20.00 штаб потребовал от подлодок сообщить свои координаты. Подсчитав все доклады, мы узнали, что в охоте на конвой участвовала «волчья стая» из 18 подлодок.

22.15. По правому борту — низкая тень. Это — эсминец на дистанции 1400 метров. На верхушке его мачты горел красный свет. Видимо, он искал моряков, выживших после гибели транспортов. [157]

22.40. Впереди по левому борту огромная тень транспорта. Позади тень поменьше — эскорт. Когда он пересек наш курс, транспорт исчез. Мы погнались за ним, но наткнулись на другой эсминец. Зигман проворчал сердито:

— Сколько же этих жестянок в конвое?

Маневрируя, мы уклонились от встречи и ушли незамеченными.

23.10. По правому борту два силуэта — высоких и объемных. По левому — один низкий силуэт. Выведя лодку на угол атаки, Зигман прокричал сквозь завывание ветра:

— Теперь твоя очередь, старпом! Я прицелился и скомандовал:

— Аппараты один-три, пли!

Судьба транспорта была решена в 23.25. Пока торпеды мчались к цели, «У-230» двигалась прямо по курсу. Я наметил три цели и приготовился сделать быстрый залп оставшимися торпедами. Прежде чем я дернул рычаг, взорвались торпеды, ушедшие первыми. Огненный столб взметнулся с транспорта. Это был его конец, но и конец моей стрельбы. К нам поспешили два эсминца. Лодка, описав крутую дугу, помчалась подальше от опасности. Мы обогнули корму гибнувшего транспорта приблизительно на дистанции 70 метров, отгородившись им от преследовавших нас эсминцев. Но затем преграда исчезла — транспорт утонул. «У-230» двигалась по ветру, рассекая гребни волн, затем пошла зигзагообразным курсом, стремясь уйти от эсминцев. Резкий поворот направо, и через несколько минут мы укрылись за завесой града. Однако конвой потеряли. После полуночи мы не обнаружили никаких его признаков. Три часа вели поиск конвоя в северном направлении, потом повернули на восток. Несколько раз видели сторожевиков, но ни единого транспорта.

10 марта. 06.40. Капитан отпустил измученную команду на отдых и сам спустился с мостика подремать. [158] Я остался на мостике, чтобы закончить вахту. Вокруг меня поднимались и опускались грязно-зеленые волны с длинными белыми разводами пены. Они были похожи на мрамор. Оглушающий ветер гнал низко над головами вахтенных серые облака. Из них на нас сыпались снег и град.

7.10. Я начал чихать, вдохнув раздражающий запах дыма и гари.

7.13. Вырвавшись из снежной завесы, мы увидели шесть кораблей, тяжело переваливавшихся на волнах и освещенных золотистыми лучами солнца.

— Командира — на мостик, команда — по местам, — скомандовал я в рубку.

Затем раздался оглушительный грохот. Ближайшее к нам судно — транспорт водоизмещением десять тысяч тонн — взорвалось и начало разлетаться на куски. Ударная волна толкнула нас с такой силой, что легкие готовы были лопнуть. Зигман просунул голову в рубочный люк, но тотчас нырнул обратно в рубку, когда увидел, что вокруг падают стальные обломки, поднятые вверх мощным взрывом. Я вместе с вахтенными укрылся за ограждением рубки и увидел пять транспортов, барахтавшихся на волнах, а также выскочившие из-за одного транспорта два эсминца по правому борту на дистанции 1000 метров. Третий эскорт мчался к нам за кормой. Крайне встревоженный, я скомандовал:

— Очистить мостик, самый полный вперед, тревога!

У нас был лишь один выход — погрузиться на большую глубину и принять на себя возмездие за торпедную атаку другой лодки. Но присутствие поблизости гигантов, качавшихся на волнах, словно завораживало нас. Все, кто мог, толкались в носовом торпедном отсеке. Вес торпед давал лодке небольшой дифферент на нос, между тем как угрожающий шум винтов неумолимо приближавшихся к нам эскортов становился все громче. Стряхнув с себя безрассудство, я заставил «У-230» нырнуть в глубину океана. Восемь разрывов глубинных бомб свирепо встряхнули [159] лодку и придали ускорение ее погружению. Фридриху удалось остановить падение лодки в 200 метрах от поверхности и выровнять ее. В полной тишине «У-230» описывала под водой широкую зигзагообразную дугу. Пока конвой удалялся в восточном направлении, импульсы «асдика» настойчиво и угрожающе колотили по корпусу лодки. Через 15 минут после первой бомбардировки новые кассеты из 16 глубинных бомб с адским грохотом разорвались над нашей рубкой. Под действием взрывной волны корпус заскрипел, полопались деревянные переборки. Мы резко поменяли курс, чтобы нас не накрыла следующая серия. Однако противник был достаточно опытен. Раздалось еще 24 всплеска от сброшенных в воду зарядов, которые, уйдя на определенную глубину, взорвались неподалеку от кормы нашей лодки. Третья серия взрывов вновь швырнула нас на плиты палубы. Бородатые физиономии тревожно искали налитыми кровью глазами трещины в корпусе лодки. Электрик в кормовом отсеке прошептал:

— В насадке гребного винта сильная течь.

Главмех безуспешно пытался выровнять лодку. Через течь в кормовое днище попало много воды, усилив дифферент на корму. «У-230» уходила вглубь с возросшей скоростью. Мощные разрывы глубинных бомб раздавались каждые 20 минут. Девять часов спустя эскорты все еще продолжали бомбардировку. Холод проникал сквозь стальной корпус лодки. Нас прошиб озноб. Влага конденсировалась на поверхности корпуса, трубопроводов и патрубков, от капели сверху мы промокли до костей. «У-230» с дифферентом на корму под углом 30 градусов, с бездействовавшими носовыми и кормовыми горизонтальными рулями предпринимала отчаянные усилия, чтобы остановить дальнейшее падение. Она уже опустилась на глубину 245 метров. Если эскорты не уйдут, то мы, без сомнения погибнем на океанском дне, находящемся в пяти тысячах метров под нами. Однако к концу дня три эсминца развернулись и поспешили за [160] конвоем. Еще два часа мы оставались под водой на более благоприятной глубине, затем всплыли.

Я дал себе клятву найти командира подлодки, торпедная атака которой навела на нас эсминцы. Через несколько недель я выяснил, что это была «У-221» с капитаном Троером, потопившим транспорт с боеприпасами. Однако мне так и не удалось рассказать ему о том, какие неприятности навлек на нас его успех. «У-221» не вернулась из очередного боевого похода.

Мы проветрили отсеки, устранили течь, выкачали воду из днища, перезарядили аккумуляторные батареи. Затем радировали в штаб о своих успешных атаках на конвой, чего не смогли сделать раньше, и на полных оборотах устремились в ночную тьму. Рано утром Ридель расшифровал важную радиограмму от Льва. В ней сообщалось, что за трое суток охоты наша «волчья стая» потопила шесть транспортов противника тоннажем 50 тысяч тонн. Что более важно, нам было приказано прекратить охоту на конвой СЦ-121 и перейти в другую «стаю», созданную для атак на конвой, ожидавшийся из Галифакса. Из ряда принятых радиограмм напрашивался вывод: штаб что-то затевает. В зону площадью 80 тысяч квадратных миль, через которую проходили основные судоходные лини Северной Атлантики, было направлено минимум 40 лодок.

«У-230», прибыв в заданный квадрат, три дня крейсировала в условиях жестокого шторма. 16 марта одна из наших подлодок обнаружила конвой СЦ-122 и радировала об этом. 40 подлодок, патрулировавших зону, получили из штаба срочный приказ: «Всем подлодкам следовать на перехват конвоя в сетке квадрата ВД-14. В конвое свыше 60 транспортов. Курс северо-восток. Скорость 9 узлов».

Мы прикинули, что сможем настигнуть конвой через 12-14 часов, и стремительно понеслись к новым целям. Несмотря на изнурительную борьбу в течение семи недель со штормом и неприятелем, боевой дух команды [161] оставался на высоте. Где-то на востоке, уже погрузившемся в ночную тьму, двигался конвой с офицерами и командами настороже. Ведь их постоянно подстерегала угроза быть обнаруженными, атакованными, покалеченными и убитыми. Она возрастала с каждой пройденной конвоем милей, а в центре Атлантики вообще была смертельно опасной. Роковой момент наступил на следующую ночь.

Через два часа после захода солнца за быстро несущимися по небу облаками показалась луна. Ее бледно-желтый свет не был нашим союзником. Он лишал нас. возможности атаковать с близкой дистанции. С наступлением ночи сила ветра несколько ослабла.

Бохерт, матрос с острым зрением, увидел тень первым и доложил:

— Эсминец курсом на север, дистанция 4000 метров.

— Следи за ним, сынок. Скажешь, когда он изменит курс, — тихо отреагировал Зигман, не покидая своего угла.

У нас не было средств, чтобы выяснить, запеленгованы мы или нет. «Бискайским крестом» мы уже давно не пользовались. От него не было никакой пользы во время атаки или патрулирования в центре Атлантики, где угрозы воздушного нападения не существовало. Вскоре едва различимый силуэт эсминца пропал из виду. Часы показывали 21.30. Следующие два часа мы бороздили море под завывание ветра и снежные шквалы. Лодка разбивала волны на брызги и пену, оставляя за полупогруженной в воду рубкой бурлящий водоворот. Это могло демаскировать нас в непосредственной близости от противника.

22.40. Бохерт опять обнаружил конвой:

— Тень с левого борта. Дистанция 6500 метров. Там целое стадо!

Крохотные тени, величиной с клопа, двигались вдоль слабо различимого при лунном свете горизонта. Периодически этот строй призраков закрывали высокие продольные волны. Мы подошли к конвою с юго-запада, [162] стремясь выйти со стороны его правой колонны. Вскоре приблизились с южной стороны к этой колонне на дистанцию четыре тысячи метров и пошли параллельным курсом по ветру. Теперь предстояло определить перспективные цели.

23.30. Из темноты выскочил первый эсминец из боевого охранения конвоя. Несколько минут он шел на большой скорости между нами и конвоем, затем развернулся на 120 градусов, пристроился к нам в кильватер и, снова изменив курс, быстро приблизился к колонне медленно передвигавшихся транспортов. Следуя параллельным курсом с южной стороны конвоя, «У-230» зашла слишком далеко вперед, чтобы выйти на угол атаки. Но, как только мы пытались изменить курс, лодка попадала в сильную качку. Предательски белый след пены за рубкой становился шире и отсвечивал под луной, как мощный фонарь. Тотчас из темной завесы выделилась тень, приобретшая ясные очертания эсминца. Причем он был не один. За ним следовал другой эскорт. Лодка развернулась и поспешила укрыться среди высоких волн. Мы видели, как эскорты помчались на юг, минуту следили за ними, а затем снова изменили курс и продолжили охоту за конвоем.

Хотя «У-230» мешали мощные удары волн, она упорно стремилась выйти на атакующую позицию. Вдали по левому борту вели поиск три сторожевика, за кормой рыскали два эсминца. Впереди нас шел на всех парах крупнейший из всех конвоев, когда-либо пересекавших Атлантику. Через линзы ПУС я видел, как проползает тень за тенью. Мачты торчали, как колья массивного забора.

— Эсминцы за кормой, быстро приближаются, — предупредил один из вахтенных.

Я увидел мчавшихся к нам на большой скорости монстров даже без бинокля. Клочья белой пены отлетали от их форштевней и мостиков. Однако «У-230» не предпринимала попыток уйти от эсминцев. Сначала мы должны были атаковать конвой. [163]

— Старпом, целься! — крикнул Зигман, перекрывая грохот шторма.

— Аппараты от первого до пятого — товсь! — скомандовал я в рубочный люк.

— Готов, готов, — послышалось оттуда.

— Что эти парни делают за кормой? — снова раздался голос капитана. Прежде чем вахтенный смог ответить, я пнул его под ребро, чтобы он не раскрывал рта, и доложил:

— Движутся на безопасной дистанции.

Я лукавил. Эскорты приближались, но у меня уже были намечены перспективные цели. В сетке ПУС я видел, как транспорты передвигаются один за другим, и выбирал наиболее крупные из них.

— Время, старпом, — пли! — крикнул капитан.

Я пять раз дернул за рычаг. Зигман сразу же развернул лодку в направлении хвостовых транспортов конвоя, чтобы уйти от эсминцев. Мы устремились прямо в набегавшие океанские волны, эскорты не могли повторить наш маневр. Затем услышали грохот трех тяжелых взрывов. Ослепительные сполохи огня высветили бесчисленное множество транспортов, эсминцев и сторожевиков. Три транспорта выбыли из колонны, обратившись в горящие факелы. Конвой резко свернул влево, посылая ракетами сигналы бедствия. «У-230» направила свой острый форштевень на запад и поспешила укрыться за огромными валами черных волн, гонимых зимним штормом. Суматоха, возбуждение и сполохи пламени улеглись. Наступила тишина. Два подбитых транспорта остались тонуть в бурном море. Третий дрейфовал вне пределов нашей видимости, мы так и не узнали, как он утонул. Конвой скрылся за бушующими волнами океана.

«У-230», израсходовавшая все торпеды, покидала поле битвы. Среди ночи мы наблюдали новые вспышки огня и слышали грохот разрывов торпед. Когда взошло утреннее солнце, под лучами которого на ясном голубом небе неслись розовые и золотистые облака испарившегося тумана, [164] когда растаяли сугробы в штормовом море, союзники потеряли 14 транспортов тоннажем в 90 тысяч тонн. Еще шесть транспортов тащились по волнам поврежденными.

Из-за острой нехватки солярки и продовольствия «У-230» взяла курс на базу. Мы передали в штаб итоговую радиограмму: «Потоплено семь транспортов тоннажем 35 тысяч тонн. Еще два повреждены. Идем на базу».

Когда мы следовали на юг, рассекая волны, охота на конвой СЦ-122 продолжалась с нарастающей силой. X концу 17 марта еще восемь транспортов отправились на дно. Когда спустилась ночь на 18 марта, грохот от разрывов глубинных бомб и торпед возобновился, продолжалась отчаянная борьба конвоя за выживание. На следующий день наши подлодки все еще охотились на противника, атакуя изрядно сократившуюся армаду его судов. Затем они обнаружили другой конвой, следовавший за СЦ-122. Они пробились на фланги конвоя НХ-229 сквозь боевое охранение эскортов, снежную бурю и громады волн. Разгорелось новое сражение. Вскоре два потрепанных конвоя были втянуты в гигантскую битву, в которой 130 транспортов, более 30 эсминцев и сторожевиков противостояли 38 подлодкам. Бой продолжался еще две ночи и три дня. На великих судоходных путях грохотали разрывы торпед, поражавших надводные корабли, и глубинных бомб, раскалывавших корпуса подлодок.

Эти адские сражения заканчивались только тогда, когда подлодки исчерпывали запасы горючего и торпед, зимние штормы закрывали конвои завесами снега и тумана, а остатки конвоев входили в зону контроля своей авиации. Эти сражения усеяли дно Атлантики обломками кораблей союзников. О масштабах нашей победы свидетельствует лаконичное сообщение штаба подводных сил: «В целом было потоплено 32 транспорта тоннажем 186 тысяч тонн и один эсминец. Девять других транспортов получили повреждения. Это самый крупный [165] успех, когда-либо достигнутый нами в битвах против конвоев. Его значение тем более велико, что из всех подлодок, принимавших участие в операции, почти половина отличились тем, что поразила по крайней мере одно судно противника».

В то время как в ходе величайшего в истории морского сражения было потоплено 32 британских, американских, голландских, норвежских, греческих и канадских корабля, мы потеряли единственную подлодку. «У-384» стала жертвой бомбардировки самолетов британской береговой авиации в последний день гигантской битвы.

Через четыре дня «У-230» подошла к западным границам Бискайского залива. Наша поржавевшая побитая посудина делала 14 узлов. Зигман повел ее в Брест, порт, где я оставил свою Ивонну. Я был переполнен радостью от перспективы встречи с ней, и особенно от наших побед. Казалось, что в этом мире все будет в порядке.

Часть II.



1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   20


©netref.ru 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет