Vi. Христианское искусство §76. Происхождение христианского искусства



жүктеу 181.98 Kb.
Дата18.04.2016
өлшемі181.98 Kb.
: files -> church history -> arminian polemik
files -> «Наркологиялық ұйымнан анықтама беру» мемлекеттік көрсетілетін қызмет стандарты Жалпы ережелер «Наркологиялық ұйымнан анықтама беру»
files -> Регламенті Жалпы ережелер 1 «Мұрағаттық анықтама беру»
files -> «бекітемін» Шығыс Қазақстан облысының тілдерді дамыту жөніндегі басқармасының басшысы А. Шаймарданов
files -> «бекітемін» Шығыс Қазақстан облысының тілдерді дамыту жөніндегі басқармасының бастығы А. Шаймарданов
files -> Шығыс Қазақстан облысының тілдерді дамыту жөніндегі басқармасының 2012 жылға арналған операциялық жоспары
files -> Тарбағатай ауданының ішкі саясат бөлімі 2011 жылдың 6 айында атқарылған жұмыс қорытындысы туралы І. АҚпараттық насихат жұмыстары
arminian polemik -> Шафф, «арминианская полемика 1604-1619 гг.»
arminian polemik -> Vii история принятия Вестминстерских Стандартов

Шафф, «История Христианской Церкви», том 2



Глава VI.



Христианское искусство


§76. Происхождение христианского искусства

Христианство не обязано своим происхождением ни искусству, ни науке и совершенно не зависит ни от одного. Но оно пропитывает и наполняет их небесной природой и вдохновляет более высокой и благородной целью. В поклонении искусство достигает своего истинного совершенства как воплощение набожности в красивых формах, которые доставляют чистое удовольствие и одновременно пробуждают и поддерживают религиозное чувство. Поэзия и музыка, самые свободные и духовные искусства, которые представляют свои идеалы в слове и тоне и ведут непосредственно от внешней формы к духовной сущности, были важным элементом поклонения в иудаизме, откуда в пении псалмов перешли в христианскую церковь.

Но не так с произведениями скульптуры и живописи, которые используют более грубый материал – камень, дерево, цвет – в качества средства изображения и, имея более низкий уровень культуры, при соприкосновении с поклонением почти неизменно склонны к злоупотреблению. Отсюда строгое запрещение этих искусств монотеистическими религиями. Мусульмане в этом отношении следуют евреям; их мечети так же лишены изображений живых существ, как и синагоги, и они ненавидят поклонение образам греческих и римских христиан, как вид идолопоклонничества.

Доникейская церковь, наследуя десять заповедей Моисея и участвуя в беспощадном конфликте с языческим идолопоклонничеством, вначале была нерасположена к этим искусствам. Более того, её смиренное состояние, презрение к любому лицемерному показу и земному тщеславию, восторженное отношение к страданиям за веру и всепоглощающее ожидание скорого разрушения мира и установления тысячелетнего царства сделали её безразличной к орнаментальной части жизни. Строгие монтанисты, в этом отношении предвестники пуритан, также крайне враждебно относились к искусству. Но даже высоко культурный Климент Александрийский проводил резкий контраст между духовным поклонением Богу и художественным изображением божества. «Привычка ежедневного лицезрения», – говорит он, - «снижает достоинство божества, которое не почитается, а только унижается ощутимым материалом».

Тем не менее, такая антипатия к искусству не распространялась на простые образы, которые мы находим даже в Ветхом Завете, как, например, медный змей и херувимы в храме. Во всех событиях во второй половине и к концу второго столетия мы замечаем примитивные истоки христианского искусства в виде важных символов в частной и общественной жизни христиан, а впоследствии и в общественном богослужении. Это становиться очевидным из произведений Тертуллиана и других писатели третьего столетия и сильно подтверждается свидетельствами катакомб, хотя возраст самых ранних изображений остается предметом споров и неопределенности.

Происхождение этих символов следует искать в инстинктивном желании христиан иметь видимые знаки религиозной истины, которые могут постоянно напоминать им об их Спасителе и святом призвании, и которые одновременно предоставляют им наилучшую замену знакам языческого идолопоклонничества. Каждый день их окружали мифические образы не только в храмах и общественных местах, но и дома: на стенах, на полу, на кубках, перстнях с печаткой и надгробных камнях. Эта попытка, невинная и естественная, могла привести к смешиванию знака с тем, что он обозначает, и ко многим суевериям. Однако на протяжении первых трёх столетий этот результат был менее очевиден, потому что в это период художественные работы обычно придерживались области символов и аллегории.

В IV веке художественные изображения святого перешли из частных уголков христианских домов и катакомб в общественные церкви, правда, против воли, что стало причиной сильных споров по поводу образов, которые продолжались вплоть до второго Никейского Собора (787), и разрешились в пользу ограниченного поклонения образам. Испанский Собор в Элвире (Гранада) в 306 г. впервые заявил такой протест и запретил (в тридцати шести канонах) «изображения в церкви (picturas in ecclesia), чтобы предметы почитания и поклонения не изображались на стенах». Это звучит почти иконоборчески и по-пуритански, но, принимая во внимание многочисленные древние картины и скульптуры в катакомбах, запрещение, вероятно, понималось как временная мера целесообразности в переходный период.


§ 77. Крест и распятие

Самым древним и дорогим, а также наиболее оскорбляемым из первых христианских символов является крест, знак искупления, иногда один, иногда вместе с Альфой и Омегой, иногда с символом надежды, иногда с рукой мира. С его появлением во втором столетии возник обычай осенять себя крестом при вставании, купании, выходе, приеме пищи, короче, при совершении любых повседневных дел. Этот обычай, вероятно, даже в то время выполнялся во многих случаях с суеверной верой в магическую силу этого знамения; поэтому Тертуллиан посчитал необходимым защитить христиан от языческого требования поклоняться кресту (staurolatria).

Киприан и апостольские постановления называют крестное знамение частью обряда крещения, а Лактант говорит, что оно изгоняет бесов при крещении. Прудент рекомендует его как средство, предохраняющее от соблазнов и плохих снов. Часто, особенно на украшениях и могилах, мы находим монограмму имени Христа, состоящую из греческих букв Х Р, обычно соединенных в виде креста, либо одну, либо с греческими буквами Альфа и Омега, «первой и последней»; позднее с дополнением «В знаке»1. Вскоре после победы Константина над Максентием при помощи Лабарума (312 г.) кресты в различном виде можно было увидеть на шлемах, щитах, коронах, скипетрах, монетах и печатях.2

Крест был презираем языческими римлянами из-за распятия, позорного наказания рабов и наихудших преступников. Но апологеты напоминали им о несознательном узнавании благотворного знака в форме их стандартов и триумфальных символов и о сходствах по сути, как между человеком с протянутой рукой, летящей птицей и плывущим кораблем. И христианская церковь не придерживалась символического использования креста, но оно имело место среди древних египтян, буддистов в Индии, мексиканцев до захвата и других языческих народов как символ благословения и как символ проклятия.3

Крест и молитву Господню можно назвать величайшими мучениками в христианском мире. Тем не менее, и суеверное оскорбление и пуританский протест одинаково свидетельствуют о важности великого события, о котором они нам напоминают.

Распятие, то есть вылепленное или вырезанное изображение нашего Спасителя, прикрепленного к кресту, относится к более позднему времени, и его невозможно ясно проследить до середины XVI столетия. Ни один автор Никейской или Халкидонской эпохи о нем не упоминает. Одно из древних известных распятий, если не самое древнее, обнаружено в основательно разъясненной сирийской копии Евангелий во Флоренции, относящейся к 586 году. Григорий Турский (595) описывает распятие в церкви св. Генезия в Нарбонне, которое изображало Распятого почти полностью обнаженным. Но это являлось оскорблением, и по приказу епископа было завешено занавесью, чтобы лишь временами показывать людям. Преподобный Биде считает, что в 686 году из Рима в британский монастырь было привезено распятие, на одной стороне которого был Распятый, а на другой – змея, поднятая Моисеем.


Заметки
Первый символ распятия было просто крестом. Затем появился крест и агнец: либо агнец с крестом на голове или плечах, либо агнец, привязанный к кресту. Затем – Христос в соединении с крестом: или держащий его в правой руке (на саркофаге Проба, 395 г.), или Христос на фоне креста (в церкви Св. Пудентины, построенной в 398 г.). И наконец, Христос, пригвожденный к кресту.

Была сделана попытка проследить распятие до третьего или второго столетия после открытия в 1857 году пародии распятия на стене развалин императорских дворцов на западном склоне Палатинского холма в Риме, который сохранился в Музее Кирчериано. Оно изображает фигуру распятого человека с головой осла или лошади и человека, стоящего перед ним на коленях, с надписью: «Алексамен поклоняется своему Богу». Несомненно, это изображение было сделано на стене каким-то языческим врагом, чтобы осмеять раба-христианина или пажа императорского двора, или, возможно, даже императора Александра Северуса (222-235), который из-за своего религиозного синкретизма становился предметом саркастической критики. Время написания карикатуры не ясно. Но мы знаем, что во втором столетии христиан, как ранее иудеев, обвиняли в поклонении ослу, и что в это время в императорском дворце уже были христиане. После третьего столетия это глупое обвинение исчезает. Римские археологи (Гарручи, Моззони, Мартиньи) из пародий распятия делают вывод, что они использовались христианами уже в конце второго столетия, так как оригинал всегда предшествует карикатуре. Но эта связь не подтверждается каким-либо доказательством. Язычник Цесилий в произведении “Minuucius Felix” (глава 10) ясно свидетельствует об отсутствии христианских подобий. Насколько нам известно, самым древним изображением Христа, которое появилось не среди ортодоксальных христиан, а среди еретических и полуязыческих гностиков, а также древнейшим изображением распятия было насмешливое изображение, выполненное рукой язычника, что является отличной иллюстрацией сказанного Павлом о том, что проповедование распятого Христа – это глупость для греков.



§ 78. Другие христианские символы.
Следующие символы, взятые из Писания, часто изображались в катакомбах и относятся к добродетелям и обязанностям христианской жизни: голубь (с оливковой ветвью или без неё) – образ простоты и невинности; корабль, изображающий иногда церковь, спокойно плывущую в потоке развращения (с ссылкой на Ноев ковчег), а иногда отдельную душу в пути к небесному дому под управлением контролирующего шторм Спасителя; пальмовая ветвь, которую провидец Апокалипсиса вкладывает в руки избранных, как знак победы; якорь, знак надежды; лира, указывающая на радость и гармонию; петух – предостережение о бдительности, с ссылкой на падение Петра; олень, который страстно желает найти чистый ручей, и виноградная лоза, которая со своими ветвями и гроздьями показывает единство христиан с Христом, согласно притче, а также богатство и радость христианской жизни.4

Феникс, символ восстановления и воскрешения, происходит из хорошо известного языческого мифа.5



§ 79. Исторические и аллегорические изображения.
Оставался только один шаг от этих символов до иконографических образов. Библия предоставила богатый материал для исторических, образных и аллегорических изображений. Многие из них относятся к третьему или даже второму столетию.

Любимыми картинами из Ветхого Завета являются Адам и Ева, реки Рая, Ноев ковчег, жертвоприношение Исаака, переход через Красное море, предоставление закона, Моисей, разбивающий скалу, спасение Ионы, Иона, обнаженный под кущей. Затем есть сцены из Евангелий и из апостольской и постапостольской истории, как, например, поклонение волхвов, их встреча с Иродом, крещение Иисуса в Иордане, исцеление паралитика, превращение воды в вино, чудесное насыщение пяти тысяч, десять девственниц, воскрешение Лазаря, вход в Иерусалим, Тайная Вечеря, изображение Св. Петра и Св. Павла.

Страсти и распятие никогда не были представлены в ранних документах, за исключением символа креста.

Порой мы находим также мифологические образы, такие как Психея с крыльями, играющая с птицами и цветами (символ бессмертия), Геркулес, Тесей и особенно Орфей, который своей волшебной песней успокаивал шторм и усмирял диких животных.

Возможно, гностицизм оказал на искусство, как и на богословие, стимулирующее действие. Во всяком случае, секты карпократиан, базилидинцев и манихейцев заботливо растили искусство. Национальность так же отразилась на этой стороне жизни. Итальянцы по своей природе - артистические люди и соответственно создавали своё христианство. Поэтому Рим превыше других является домом христианского искусства.

Ранние изображения в катакомбах с артистической точки зрения наилучшие и показывают влияние классических моделей на красоту и изящество формы. С начала четвёртого века заметен быстрый спад в сторону грубости и жёсткости и переход к Византийскому образу.

Некоторые авторы представили это примитивное христианское искусство просто как языческое искусство в его упадке, и даже Доброго Пастыря как образ Аполлона или Гермеса. Но хотя форма часто является подражанием, дух всё равно иной, и мифы понимаются как подсознательные пророчества и образы христианских истин, как в рукописях Эритрейской сивиллы. Связь христианского искусства с мифологическим отчасти напоминает отношение библейского греческого языка с классическим греческим. Христианство не могло сразу же изобрести новое искусство, как и новый язык; но оно освободило прежнее от служения идолопоклонству и бессмертию, наполнило его более глубоким смыслом и посвятило более высокой цели.

Сочетание классических воспоминаний и христианских идей наилучшим образом воплощается в прекрасных символических изображениях Доброго Пастыря и Орфея.

Первый был наиболее любимым образом не только в катакомбах, но на предметах повседневного использования, таких как кольца, чашки и лампы. До нас дошло около 150 таких изображений. Пастырь, соответствующий образ Христа, обычно изображается красивым, безбородым, спокойным юношей в светлой одежде с поясом и сандалиями, флейтой и пастушеской палкой, несущий на плечах ягнёнка и стоящий между двух-трёх овец, которые доверчиво смотрят на него. Иногда он кормит большое стадо овец на зелёных пастбищах. Если это являлось распространённым представлением о Христе, оно было противоположно существовавшей в то время богословской идее о простой внешности Христа и опережало постконстантиновские представления.

Изображения Орфея были дважды найдены на Домитиллском захоронении и один раз на кладбище Каллиста. Одно на потолке Домитилла, относящееся, вероятно, ко второму столетию, является наиболее выразительным: оно изображает таинственного певца, сидящего в центре на каменной глыбе, который играет на лире свои чарующие мелодии сидящим у его ног диким и домашним животным – льву, волку, змее, лошади, барану - и птицам на деревьях. Вокруг него разворачивается несколько библейских сцен: Моисей, разбивающий скалу, Давид, целящийся в лоб Голиафа, Даниил среди львов, воскрешение Лазаря. Языческий Орфей, считавшийся автором монотеистических гимнов (Орфики), сосредоточием многих тайн, мифическим чародеем всего творения, появляется здесь либо как символ и образ самого Христа, либо наоборот, как языческий Сивил – антитип и невольный пророк Христа, провозглашающий и предвосхищающий Его как покорителя всех сил природы, примирителя всех разногласий и как правителя над жизнью и смертью.


§80. Аллегорические изображения Христа.
Изображения Христа входили в употребление медленно и постепенно по мере того, как изменялись представления относительно его индивидуальной внешности. Евангелисты очень мудро сохраняют молчание по этому вопросу, и ни один идеал, которого только способен изобрести человеческий гений, не может отдать должное Тому, Кто был Божьим проявлением во плоти.

В доникейскую эпоху было распространено странное мнение о том, что наш Спаситель в состоянии своего унижения был невзрачен, согласно буквальному толкованию мессианского пророчества: «Нет в Нём ни вида, ни величия».6 Так думали Юстин Мученик, Тертуллиан и даже спиритуалистические александрийские богословы Климент и Ориген. Правильное и здравое рассуждение приводит к слегка противоположному взгляду; потому что Иисус, конечно, не имел облик грешника, и небесная чистота и гармония Его души должны были как-то проявиться через покров Его плоти, как это, несомненно, было на горе Преображения Господнего. Физический изъян несовместим с ветхозаветной идеей о священстве, как и с идеей о Мессии.

Однако эти отцы рассматривали только состояние унижения. Вознесённого Спасителя они видели одетым в неувядающую красоту и славу, которые должны были от Него, Главы, перейти также и к церкви в её совершенном тысячелетнем состоянии. Поэтому мы не делаем существенного противопоставления святости красоте, но допускаем временное разделение. Доникейские отцы также не намеревались отрицать, что Христос даже в дни унижения обладал духовной красотой, которая очаровывала впечатлительные души. Таким образом, Климент Александрийский различает два вида красоты: внешняя красота плоти, которая быстро увядает, и красота души, которая заключается в нравственном превосходстве и является постоянной. «О том, что сам Господь», - говорит он, - «был с виду некрасив, Дух свидетельствует через Исаию: «И мы видели Его, и не было в Нём вида, который привлекал бы нас к Нему. Он был презрен и умален пред людьми». Однако кто был прекраснее Господа? Но это была не красота плоти, заметная для глаза, но истинная красота и души и тела, которую Он показал, которая в первой есть благодеяние, а во втором, т.е. в теле, - бессмертие». Златоуст пошёл ещё дальше: он считал, что описание Исаии говорит только о сценах страданий, и берёт идею о внешнем облике Иисуса из 44 псалма, где он изображается «прекраснее сынов человеческих». Иероним и Августин придерживались того же взгляда, но в то время не было подлинного изображения Христа, и изображение человеческое лицо божества, которое отражало красоту непорочной святости, предоставили несовершенным попыткам воображения.

Первые образы Христа были чисто аллегорическими. Теперь он выглядел как пастырь, который полагает жизнь свою за овец7 или несёт на плечах потерявшуюся овцу;8 или как агнец, несущий на себе грех мира;9 реже как овен, ссылаясь на замещаемую жертву в истории Авраама и Исаака,10 чаще как рыбак.11 Климент Александрийский в своём гимне называет Христа «ловцом спасённых людей, который своей неиспорченной жизнью вылавливает чистую рыбу из грязного потока в море беззакония».

Самым излюбленным символом, по-видимому, был символ рыбы. Он являлся двойным символом Спасителя и спасённых. Соответствующее греческое слово Ichthys - это многозначительная анаграмма, состоящая из начальных букв слов: «Иисус Христос, Сын Божий, Спаситель».12 На некоторых изображениях таинственная рыба плывёт в воде с тарелкой хлеба и чашей вина на спине, явно ссылаясь на Вечерю Господню. В то же самое время, рыба представляла душу, попавшую в сети великого Ловца человеков и его слуг, ссылаясь на Матфея 4:19; 13:47. Тертуллиан связывает символ с водой крещения, говоря: «Мы рыбки (pisciculi), рождённые нашим Ловцом (secundum nostrum), Иисусом Христом, в воде, и можем преуспеть, только продолжая плыть в воде»; то есть, если мы верны нашему завету при крещении и храним полученную благодать. Религиозное воображение сделало рыбу символом всего таинства христианского спасения. Анаграмматическое или иероглифическое использование греческого слова Ichthys и латинского Piscis Christus принадлежало «Disciplina Arcani(вероятно, «Порядок таинства») и было свидетельством древней церкви о вере в личность Христа как Сына Божьего и в совершённое им как дело Спасителя мира. Происхождение этого символа следует проследить за пределами середины второго столетия, возможно, в Александрии, где существовала сильная любовь к мистическому символизму среди ортодоксальных и гностических еретиков. О нём часто говорят Климент Александрийский, Ориген и Тертуллиан. Также он обнаружен на древних останках римских катакомб, на надгробных камнях, кольцах, лампах, вазах и настенных картинах.13

Символ Ichthys вышел из употребления в середине IV века, после чего он обнаруживается только случайно как воспоминание о прежних временах.

До времени Константина мы не находим следов изображения Христа, строго говоря, за исключением гностических карпократиан14 и в случае языческого императора Александра Северуса, который украсил свою домашнюю часовню как своего рода синкретический Пантеон представителями всех религий.15 Вышеупомянутая идея о непривлекательной внешности Христа, абсолютное молчание Евангелия по данному вопросу и ветхозаветное запрещение образов удерживали церковь от создания изображений или изваяний Христа, пока не произошли большие перемены в никейскую эпоху, хотя и не без энергичного и длительного сопротивления. Евсевий из собственных наблюдений говорит нам об изваянии Христа, которое было установлено женщиной, страдавшей от болезни крови, вместе с её собственным изваянием в память о её исцелении до пребывания в Кесарию Филиппову (Paneas). Но тот же историк в письме к императрице Констанции (сестре Константина и вдове Лициния) сильно протестует против изображений Христа, который отложил свою земную форму слуги, и чья небесная слава превосходит представление и художественные способности человека.16

§81. Изображения Девы Марии
Прежде предполагалось, что до Ефесского Собора 431 года, который осудил Нестория и одобрил понятие «богородицы», тем самым, торжественно утверждая и сильно стимулируя культ Марии, не существовало изображений Девы. Но сегодня можно проследить несколько изображений к третьму и даже ко второму столетию. Около пятидесяти изображений Марии, относящиеся к первым пяти векам, привлекли внимание учёных, и большая их часть связана с младенцем Спасителем.

Самым старым является фрагментарная настенная картина на Присциллском кладбище. На ней изображена Мария, сидящая в тунике и плаще, держащая у груди ребёнка, который повернул своё лицо к зрителю. Около неё стоит молодой безбородый человек (вероятно, Иосиф), одетый в палий и держащий в одной руке свиток, указывая другой на звезду и глядя с выражением радости на мать и дитя. Сверху между этими фигурами изображена Вифлеемская звезда. Все представляет счастливое семейство без сверхъестественных украшений догматического образа. На том же кладбище обнаружены и другие фрески, изображающие (согласно де Росси и Гаруччи) Благовестие ангела, поклонение волхвов и обнаружение Господа в храме. Поклонение волхвов (двух или четырёх, впоследствии трёх) является излюбленным изображением святого семейства. На самых древних картинах такого рода, найденных на захоронениях святых Петра и Маркелия Мария сидит на стуле, держа на коленях ребёнка и принимая знаки уважения двух волхвов, которые стоят по обе её стороны, представляя свои дары на блюде. На более поздних изображениях хлева к сцене добавляются вол, осёл и чудесная звезда.

Частые изображения женщины в молящейся позе с поднятыми вверх руками (Ораны? или Орант?), особенно в сопровождении Доброго Пастыря, по мнению римско-католических археологов, означают церковь или благословенную Деву или обоих одновременно, молящихся за грешников.17 Но в катакомбах найдено очень много картин молящихся мужчин или женщин, которые чаще всего изображают похороненных в примыкающей могиле, и иногда даются их имена. Здесь нет ни Аве Марии, ни Богородицы, ни Богоматери. Изображения Оранов похожи на другие изображения женщин и не показывают никаких следов культа Девы Марии. Почти все картины в катакомбах остаются в рамках евангельской истории. Но после IV века и при упадке искусства Марию изображали на искусно сделанных мозаиках и на позолоченном стекле как коронованную царицу небес, сидящую на троне в украшенных драгоценными камнями королевских одеждах с ореолом славы, которой поклоняются ангелы и святые.

Самые прекрасные изображения Марии в прежние времена и теперь стремятся показать особое соединение девственной чистоты и материнской ласки, которые отличают «Замужнюю Деву и Непорочную Мать» от обычных женщин и оказывают такое очаровывающее действие на воображение и чувства христианского мира. Никакие крайности культа Девы Марии, греховные по своей сути, не должны ослеплять нас до сдерживающего и возбуждающего действия созерцания с религиозным почитанием



«Идеала всех женщин,

Такой кроткой, такой милосердной, такой сильной, такой благочестивой,

Такой терпеливой, спокойной, верной, любящей, чистой».

1 “In signo”, т.е. “In hoc signo vinces” – «В этом знаке побеждай», лозунг Константина.

2 Археологи различают семь и более видом крестов:

(а) crux decussata (крест св. Андрея),

(б) crux commissa (египетский крест),

(в) crux immissa или ordinaria (вертикальный латинский крест),

(г) перевернутый латинский крест св. Петра, который считал, что недостоин страдать в вертикальном положении, как Господь,

(д) греческий крест, состоящий из четырёх равных длинных частей,

(е) двойной крест,

(ж) тройной крест (использовавшийся Папой),


Главные формы монограммы следующие:

История о чудесном изобретении и возведении истинного креста Христа Еленой, матерью Константина, относится к Никейской эпохе. Связь креста с  и  идёт от апокалиптического обозначения Христа (Отк. 1:8; 21:6; 22:13), которое таким образом объясняет Прудентий.



3 Когда был разрушен Серапский храм (390 г. н. э.), под иероглифами обнаружили знаки креста. Язычники и христиане связывали их со своей религией. При открытии Мексики испанцы нашли знак креста, который был объектом поклонения в идолопоклоннических храмах Анахука.

4 Ин. 15: 1-6. Притчи о добром пастыре и о виноградной лозе, записанные Св. Иоанном, похоже, были наиболее известными среди первых христиан, так как они найдены в катакомбах. «То, что они ценили», - говорит Стэнли в произведении “Christian Institution”, - «что чувствовали, было новым нравственным влиянием, новой жизнью, крадущейся по их венам, новым здоровьем, данным их телу, новой смелостью, выраженной на их лицах, подобно вину для утомленного работника, как живица сотен ветвей раскидистого дерева, как сок тысячи гроздей виноградной лозы». Но более важной была идея о тесном союзе верующих со Христом и друг с другом, символизируемом виноградной лозой и её ветвями.

5 В Библии этот легендарный феникс нигде не упоминается и впервые встречается у Климента из Рима.

6 Ис. 53:2,3; 52:14; ср. Пс. 22.

7 Ин. 10:11.

8 Лк. 15:3-7; ср. Ис. 40:11; Иез. 34:11-15; Пс. 22.

9 Ин. 1:29; 1 Пет. 1:19; Откр. 5:12.

10 Быт. 22:13.

11 Христос называет апостолов «ловцами человеков» в Мф. 4:19.

12 Cр. с Августином, «Град Божий», xviii.23 (Jesus Christus Dei Filius Salvator). Акростих в предсказании Эритрейской сивиллы добавляет слово “крест” (). Шульце, не удовлетворённый таким объяснением, возвращается к Мф. 7:10, где рыба и змея противопоставляются, и предлагает противопоставление Христа и дьявола (ср. Откр. 12:14,15; 2 Кор. 11:3). Довольно искусственное сравнение. Мерц выводит символ из  (т.е.  Ин. 21:9) в смысле «рыба, плоть». В Палестине рыба после хлеба была главной едой и аппетитным сопровождением хлеба. Это ясно изображается в чудесном насыщении множества людей (Ин. 6:9,11) и в еде воскресшего Спасителя на берегу Тивериадского моря (Ин. 21: 9, ). Следуя аллегорическому преувеличению, для мышления ранней церкви рыба, таким образом, могла стать символом тела Христа, как небесная еда, которую он дал для спасения людей (Ин. 6:51).

13 Самый древний из всех известных на сегодняшний день памятник Ichthys был обнаружен в 1865 году в Coemeterium Domitillae, до сих пор являвшейся недоступной частью римских катакомб, и отнесён Кавальером де Росси к первому столетию, а Бекером - ко первой половине второго столетия. Это настенное изображение, показывающее трех людей с тремя хлебами и рыбой. На других картинах мы видим рыбу, хлеб и вино, очевидно, ссылаясь на чудесное насыщение (Мф. 15:17) и еду воскресшего Спасителя с его учениками (Лк. 24; Ин. 21). Паулин называет Христа “panis ipse verus et aquoe vivce piscis”. Обратитесь к интересным иллюстрациям Гаруччи, Мартигни, Крауса и другим археологическим работам.

14 Ириней. Карпократиане утверждали, что даже Пилат приказал сделать портрет Христа.

15 Аполлон, Орфей, Авраам и Христос.

16 Фрагмент этого письма сохранился в постановлениях иконоборческого Собора 754 года и в шестом указе Второго Никейского Собора 787 года.

17 Согласно распространённому католическому толкованию апокалиптического видения женщины, одетой в солнце, которая рождает младенца мужского пола (12:1,5), кардинал Ньюман неубедительно рассуждает в письме к д-ру Пусей о своём «Миролюбивом предложении»: «Я не отрицаю, что под образом женщины значится церковь; но… святой апостол не говорил бы о церкви под таким особым образом, если бы не существовала благословенная Дева Мария, которую превознесли до небес, и которая является предметом поклонения всех верующих». Когда вместе с ней изображается Добрый Пастырь, это, как предполагают Норткот и Браунлоу, показывает Марию как новую Еву, так как Пастырь – это новый Адам. Следует признать, что параллель между Марией и Евой так же стара, как Ириней, и содержит плодотворный зачаток культа Девы Марии, но на этих картинах такое противопоставление не представлено.







©netref.ru 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет