Впоискахутраченногомышлени я “изглубин ы”



жүктеу 3.64 Mb.
бет15/19
Дата28.04.2016
өлшемі3.64 Mb.
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19

Отчаяние есть болезнь духа, духовная болезнь, когда человек хочет и не может умереть, ибо духовно он болен смертельно. «И в дни те люди будут искать смерти и не найдут её; и захотят они умереть, а смерть убегает от них» /Откр. 9,6/.

Для иллюстрации этой болезни Къеркегор берёт эпизод воскресения Христом Лазаря: «Эта болезнь не к смерти, но к славе Божьей, да прославится через неё Сын Божий» /Инн. 11,4/. Чудо исцеления и воскресения Лазаря стало возможным потому, что к нему пришёл Христос: «Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если умрёт, оживёт. И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрёт вовек. Веришь ли, сему?» /Инн. 11, 25-26/. Къеркегор замечает по этому поводу, что «нет, не потому, что Лазарь был воскрешён из мёртвых, можно сказать, что эта болезнь не есть болезнь к смерти; но потому, что Он здесь, эта болезнь не есть болезнь к смерти». Воскресение Лазаря есть следствие его воскресения духовного. Христос воскресил его дух, душу. Это воскресение и подняло его из тлена. Для Бога всё возможно, говорит Къеркегор. Страшна не плотская смерть, но духовная, страшна болезнь к смерти, когда этой смерти нет. Со смертью физической эта болезнь не заканчивается, она продолжается вечно, Мука отчаяния состоит именно в том: не смочь умереть, заключает Къеркегор. И даже самоубийство, к которому толкает отчаяние, не может положить конец этим «адским мукам». Самоубийство греховно потому, что оно «не достаточно духовно определено», считает Къеркегор. Самоубийца – это язычник, думающий смертью телесной закончить смерть духовную, свою болезнь к смерти.

В другом месте Къеркегор говорит, что сомнение есть отчаяние духа, а отчаяние – это сомнение всей личности. Отчаявшийся не может умереть. И отчаяние не только продолжается вечно, но и возрастает, усиливается.

Дух бессмертен и в болезни своей и в жизни. Духовно выздороветь, воскреснуть, преодолеть отчаяние и неверие можно только благодаря вере в Христа, ибо только такая вера исцеляет, ибо исцеляет Христос и Дух Господень в нас. Только Он может заврачевать червоточину отчаяния, и даровать верующим в Него жизнь вечную и избежать смерть, адские, вечные муки. И это воскресение начинается не «за гробом», но ещё при жизни. Впрочем, точно также при жизни может наступить духовная смерть – неверие, которое будет продолжаться и «за гробом».

Такова парадоксальная диалектика веры и неверия: «бессмертие» смерти и воскресение из мёртвых для жизни вечной. Для христианина Къеркегора страшна не смерть как прекращение жизни плотской, но смерть духа, ибо верить можно только во спасение бессмертной души человеческой Богом. В отмирании же плотском, или, как говорит Къеркегор, «в самой смерти бесконечно больше надежды, чем там, где для человека не только жизнь, но жизнь в полнейшей силе и здравии». И может то, что книги датского писателя читаются, и будут читаться, есть тоже признак не только бессмертия его души, но и того, что мы сами еще духовно не умерли?

Литература:


  1. S.Kierkegaard, Uber den Begriff der Ironie, STW, 1976.

  2. S.Kierkegaard, Entweder-Oder, Muenchen, 1978.

  3. S.Kierkegaard Philosophische Brosamen und Unwissenschaftliche Nachschrift, Muenchen, 1976.

  1. S.Kierkegaard, Die Krankheit zum Tode und anderes, Muenchen, 1976.

  2. S.Kierkegaard, Einuebung im Christentum und anderes, Muenchen, 1977.

  3. S.Kierkegaard, Stadien anf dem Lebensweg, Duss. /Koln, 1958.

  4. Peter P.Rohde, Soeren Kierkegaard, Hamburg, 1959.

  5. Materialen zur Philosophie Soeren Kierkegaards, Hrsg. M.Thennissen, W.Greve, STW, 1979/

  6. L.Shestov, Kierkegaard and the Existential Philosophie, Ohio, 1969.

  7. Л.Шестов, Умозрение и Откровение, Париж, 1964.

«РЕЧЬ ИДЁТ О ВАС, ЛЮДИ!»

(Памяти пастора Карла Барта посвящается)
«Милость и истина сретятся,

правда и мир облобызаются»;
/Пс. 84,11/.


Есть имена, при одном произнесении которых, на душе нашей становится сразу же как-то светлее, радостнее... Например, Пушкин! Необыкновенное обаяние человеческой личности, проникая сквозь все времена и все вероятности, приходит, как дар, как чудо воскресения, охватывает вас и растекается тёплой волной любви и признательности в вашей душе. «И долго буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал, что в мой жестокий век восславил я Свободу и милость к падшим призывал». Разве не напоминает эта строфа из пушкинского «Памятника» крик и мольбу о милосердии из плача Неемии?! «Молю Тебя, Господи! Да будет ухо Твоё внимательно к молитве раба Твоего и к молитве рабов Твоих, любящих благоговеть перед именем Твоим. И благо поспеши рабу Твоему теперь, и введи его в милость у человека сего. Я был виночерпием у царя». /Неем. 1,11/.

В разные века, в разное время Неемия и Пушкин говорили об одном: о милосердии, о любви! Прощальное стихотворение русского поэта заканчивалось мольбою, призывом к прощению. Его «нерукотворным памятником» была любовь, любовь к человеку. Мы любим Пушкина, потому, что он любил нас, потому, что он побуждал нас любить людей, человека.

Иной, не поэтической, а богословской «лирой» учил любви уже в двадцатом веке швейцарский богослов Карл Барт. Имя этого человека малоизвестно в православном мире, но в инославии оно составляет целую эпоху. И Барт вслед за гениальным русским лириком мог бы сказать, или почти приказать своей «музе»: «Веленью Божию, о муза, будь послушна...» С первых шагов в богословии и до последнего вздоха Барт посвятил себя одной единственной задаче: любить Господа и человека. Оказывается, в наше время это стало также невозможно, но одно без другого также невозможно, ибо как сказано: «Возлюбленные! Если так возлюбил нас Бог, то и мы должны любить друг друга» /Инн. 4,11/.

Пожалуй, только в одном мог бы не согласится протестантский богослов с Пушкиным: Барт был бы страшным спорщиком, критиком, «оспаривавшим глупца». Особенно в начальный период своего богословествования спорщик Барт доходил до того, что сам становился спорным, доводя свою мысль до крайности, до парадокса.

Барт оставил огромное творческое наследие – 70 томов сочинений, тринадцать из которых составляют поистине эпохальный труд в современном протестантизме – «Церковную догматику».

Барт всегда был «в пути», он советовал «снова начинать всё сначала... Продвигаться вперёд означает в богословской науке: ещё раз начать всё сначала» /5,254/. А в год своего 70-летнего юбилея в письме к друзьям он писал: «Настоящий богослов не живёт в скорлупе из идей, принципов и методов. Он минует их, чтобы снова выйти на вольный простор. Он всё время в пути. Перед его взором открывается даль горизонта, поднимаются высокие горы, расстилается высокое море Господне» /3,435/. Чтобы найти ответ на любой вопрос или проблему текущей жизни, Барт всегда обращался к «началу», к истоку всего сущего, откуда возникающие вопросы только и могли получить своё окончательное разрешение: к Богу и от Бога!

Жизнь Барта и его богословие настолько переплетены, что это позволяет назвать её «богословским существованием», которое он определял как «наше существование в церкви как призванных проповедников» /5, 251/. Вообще понятия «человек» и «богослов» у Барта находились в каком-то диалектическом соотношении. «Как богословы мы должны говорить о Боге, но как люди мы не можем ничего о Нём сказать. Мы должны помнить об этом и этим воздавать хвалу Господу» /3,153/. Такое определение богословского существования, или жизни в Боге для людей, даст основания одному из серьёзных исследователей бартовского богословия, богослову Вальтеру Креку сказать: «Биография Барта есть, собственно, его методология» /6,386/. Начнём с биографии богослова.

Карл Барт /Karl Bart/ родился 10 мая 1886 года в швейцарском городе Базеле в семье протестантского священника Иоганна Барта. Швейцария – «сердце» Европы, колыбель реформаторского направления в протестантизме, тесно связана с именем Жана Кальвина и Ульриха Цвингли. Великие предшественники Барта впоследствии проявляли и на выработку его собственных богословских позиций.

Рано осознав своё призвание, Карл после окончания школы поступает на богословский факультет Бернского университета. Живой и общительный характер юноши, искренность его научных интересов влекут к дальнейшему углублению богословского образования в немецких университетах Берлина, Марбурга и Тюбингена. Здесь он занимается не только у известных богословов своего времени – Адольфа Гарнака, Вильгельма Германна и др., но и знакомится со своими будущими друзьями и единомышленниками.

Осенью 1909 года, блестяще закончив курс, Барт направляется сначала в Женеву, а затем в деревню Зефенвиль, где в течение десяти лет служит священником в местной общине.

Ещё в студенческие годы Барта покорила простота и ясность Евангелия, «доступного каждому ребёнку». В то время как тяжеловестность, оторванность от жизни, от церкви, современных ему богословских построений вызывали в Барте протест и отвращение, излишняя усложнённость и отвлеченность теории абсолютно не соответствовали духу времени и тем переменам, которые вносил с собой в жизнь людей век двадцатый.

Культ техники, наживы и силы шел на смену устаревшим либерально-просветительским ценностям девятнадцатого века. Первая мировая война с катострафической ясностью обнажила начало процесса тотального самоистребления человечества, которое было следствием самоуничтожения духовного. Утрата человеком живой связи с Богом означала утрату такой связи с самим собой, а, значит, человека с человеком.

Горела Европа. Век был подожжен, а богословие привычно болтало о Боге и человеке как о само собой разумеющихся, ставших хрестоматийными, понятиях, которые не имеют отношения к разыгравшейся трагедии миллионов.

Для Барта положение молчаливого созерцателя или многословного наблюдателя было совершенно непреемлимо. Проповедничество в церкви он рассматривал как одно из действенных средств в пробуждении людей от ложной самоуспокоённости, от «швейцарского» нейтралитета и равнодушия к войне, которая якобы не касается их самих. Для него было недопустимым разделение богословия как «чистой науки» и церкви, которая должна усыплять прихожан. Он считает, что богословие должно быть «жизнью в церкви». Из такого сочетания выиграет и богословие, и церковь, а больше всех – люди! «Необходимость проповедовать очень полезна для меня. Это большой стимул в развитии мышления в целом» /3,96/. Быть ближе к человеку – вот главная цель его практического богословия.

Борьба за Бога в богословии для него борьба за человека, ибо забвение Живого Бога вело к забвению живого человека, т.е. человеческого в нём – человечности. Поскольку не Бог определяется человеком, но человек - Богом. Эти и другие мысли легли в основу первой книги Карла Барта «Послание к римлянам» /первое издание относится к 1919 году, второе, полностью переработанное – к 1922 году/.

Книга эта не была простым комментарием к посланию св. ап. Павла, но первым самостоятельным, новым взглядом начинающего богослова по кардинальным проблемам богословия. Критический заряд книги направлен, прежде всего, против господствовавших в протестантском богословии романтических, либерально-просветительских и религиозно-психологически представлений.

С порога отмечает автор всё, что вносит путаницу в проблему отношений Бога и человека, всё, что мешает установлению между ними «диалога». Первым из таких препятствий является смазывание различий между Богом и человеком. Христос не есть лучший человек. Он не «великая историческая личность». Сын Божий есть Бог и тем радикально отличается от человека. Противопоставление Бога и человека Барту нужно для того, чтобы их «отрицательность» впервые сделала возможной связь между ними как «бесконечно качественно различных» сфер. Бог не есть продолжение человеческого, но Он Сам является Началом, в Котором, или благодаря Которому человек впервые может получить свою определённость. Бог есть Бог и человек есть человек и как таковые и только как таковые они могут вступить в диалог. Здесь Барт развивает идеи религиозного датского писателя Сёрена Къеркегора /1813 – 1855/, которые при их абсолютизации ставят самого Барта в тупик: ибо если Бог и человек «бесконечно различны», то, как вообще возможен между ними какой-либо диалог? В дальнейшем разрешая это противоречие, Барт будет развивать именно учение о Богочеловеческой «примиряющей» природе милующего Иисуса Христа. Но сейчас важно отметить, что, несмотря на некоторую полемическую запальчивость, его положения имели большой положительный смысл. Строгая дифференцированность понятий действовала отрезвляюще на антропологическое зазнайство либерального богословия, ибо прежде, чем объединится Богу и человеку, им нужно разъединится. Поэтому шаг был сделан в правильном направлении. Он позволит Барту сделать и второй шаг: выдвинуть в «Церковной догматике» положение о богосоюзничестве человека, творения – и Творца.

Столь же радикально разрешает Барт в своей первой книге проблему взаимоотношения двух миров. Эсхатологическими предчувствиями пронизаны его высказывания. Царство Божие – это то Новое, что способно обновить дольний мир. Оно – не «развитие внутри прежних возможностей, но новая жизненная возможность». Революция противопоставляется эволюции. В Боге открывается единственная возможность решения всех жизненных вопросов.

Жизнь для христиан наполнялась конкретными требованиями, а не пустым мечтательством: «Действительное богопознание – это не бегство в безопасные высоты чистой идеи, но сострадающая и деятельная работа по преодолению реальных нужд сегодняшнего мира». /3,113/. В этом чувствовалась не безответственная декламация краснобая, но убеждение верующего сердца, обладающее принудительностью жизненного вывода. Следуя ему, Барт выступал в защиту интересов рабочих на переговорах с зафенвильскими предпринимателями по профсоюзным вопросам в трудном 1918-м году. Таким образом, был сделан решительный шаг от теоретизирования прежнего богословия к практическому и гуманистическому служению церкви и богословия миру.

Действенная человечность Барта и его богословской программы основывалась на глубоком убеждении в том, что все дары, все лучшие движения души человек получает от Бога. Это придавало особую силу и притягательность его нравственному подходу к решению «мирских проблем» В Боге, в Христовом Откровении черпает человек силу и истину жизни, ибо Откровение «есть не сообщение какой-то мировой формулы, обладание которой давало бы самоуспокоенность, но Оно – сила Бога, приводящая нас в движение, Оно – творение нового космоса, прорыв... работа и борьба...» /3,113/. Верность этому принципу Барт сохранит на всю жизнь.

Слово Барта услышано не только в Швейцарии, но и в Германии. Книга его вызвала страстные споры и дискуссии. Барту первому удалось высказать, выкрикнуть наболевшее. Вокруг него стал образовываться круг священников, которые вскоре совершили переворот в развитии протестантизма. Сюда входили: Фридрих Гогартен, Эмиль Бруннер, Рудольф Бультманн, Эдуард Турнейзен, отчасти Пауль Тиллих и др. Почти все они пришли в богословие из общин и приходов Швейцарии и Германии, где проповедовали и священнослужительствовали. Им хорошо были знакомы заботы и чаяния, которыми жила церковь и паства. В протестантском богословии начался период «бури и натиска». Бартом и его единомышленники издают богословский журнал «Между временами», который просуществует десять лет /1922-1933/. Активным помощником Барта во всех его начинаниях был богослов Эдуард Турнейзен, самый близкий друг Барта еще со студенческой скамьи.

В работе «Слово Божие и богословие» /1925/ Карл Барт с предельной четкостью формулирует мысль, общую для всех представителей нового направления, так называемого «Диалектического богословия»: «Содержание Библии составляет не мысли людей о Боге, но мысли Бога о людях. В Ней написано не то, как мы должны говорить с Богом, но то, ч т о Он говорит нам...» /2,13/.

Единственным источником и авторитетом в делах веры «диалектиками» признавался Иисус Христос и Слово Божие, засвидетельствованное в тексте Священного Писания. Поэтому не обосновывать возможность существование Бога знанием или авторитетом истории призывали они, а верить в существование Бога, внимая Его Слову: «Откровение обосновывает Само Себя или Оно перестаёт быть Откровением... Кто не верит, тот вместо «Откровения» подсовывает «Символ»», - писал Эмиль Бруннер /4,240/. Воспринимать Слово Божие означало не только Его истолковывать, исповедовать, проповедовать, но и претворять Его, воплощать в своей жизни, и не так, как этого хочет сам человек, но как этого хочет Бог. Слово Божие есть заповедь Бога человеку.

С 1921 года и по 1934-й год Барт преподаёт богословие в должности ординарного профессора в немецких университетах Геттингена, Мюнстера и Бонна.

Готовя лекции по догматике, он всё больше проникается мыслью написать, хотя бы в наброске, собственный вариант христианской догматики. Необходимость такой работы для него была тем очевиднее, что он всё явственнее ощущал узость и ограниченность всей протестантской богословской традиции. Он изучает труды Фомы Аквинского, средневековых схоластов и «отцов церкви». Погружается в изучение католического богословия. Результатом таких штудий стала книга «Христианская догматика в наброске» /1927/, где он попытался выработать некоторые экуменические положения, которые позволили бы преодолеть известный субъективизм и индивидуалистическую окраску протестантизма.

Эта книга оттолкнула от него многих сторонников, но Барт не был бы Бартом, если бы он оставался в плену сектантства или кружковщины. Истина была дороже!

В своём первом варианте догматики Барт выдвигает тезис об исконной диалектичности христианской догматики, классическим примером чего был «не кто иной, как Бог и человек в одном лице, в лице примирителя – Иисуса Христа». /4,457/. В нём как «равные» встречаются «неравные» Бог и человек. В Нём и через Него осуществляется их диалог, ибо так захотел Бог – Отец, пославший Сына Своего единокровного к людям из бесконечной любви и милости к ним. Христос – Примиритель, по воле Бога – Отца принявший человеческий облик. В своей более ранней работе Барт писал: «В Священном Писании говорится не о том, как мы находим путь к Нему, но о том, как Он нашёл путь к нам, не о том, в какое отношение мы должны поставить себя к Нему, но о союзе, который Он заключил со всеми, кто верен вере Авраамовой, о союзе, скреплённом раз и навсегда Иисусом Христом» /2,13/. Это были первые зёрна будущей догматики. Обращает на себя внимание слово «союз». В будущем оно сыграет одну из центральных ролей в бартовском богословии.

Барт отрицает всякую возможность человека «ухватить», «достигнуть», «заиметь» Бога в каком-либо экстатическом состоянии. Откровение, вера есть дар Бога человеку. От человека требуется только принять этот дар как дар, как милость, как союз, а не тужиться в псевдорелигиозных усилиях сепаратного стремления к Богу.

Надо сказать, что и здесь Барт хватил «через край», противопоставляя Бога и религиозный опыт верующего, благодать Божию и любовь, исходящую

от человека к Богу. И, тем не менее, позиция Барта станет более понятной, если учесть субъективизм и религиозный индивидуализм, которые господствовали в «добартовском» протестантизме. Человек «достигает» Бога лишь потому, что Бог даёт ему эту возможность, а не потому что человек так «хочет». Без воли Божьей воля человека была бы здесь лишь своеволием и мало бы чего достигла. Вот, собственно, на чем настаивает Барт.

Швейцарский богослов не видел надобности в чрезмерном унижении человека «жестким» богословием, как не принимал и «сверхчеловечества» или же «человекобожества», творения «за счет» Творца, «в ущерб» Богу. Ибо и то и другое, по мнению Барта, приводит к индивидуализму, ищущему религиозных или нерелигиозных преимуществ верующего, также, впрочем, как и неверующего человека перед другими людьми. Индивидуализм, как и коллективизм, в делах веры непреемлем. Верующий человек есть личность, любящая Бога и своего ближнего. Не противопостановления веры и любви должны искать его сердце, а их единства. Христианская вера предполагает любовь, поэтому, если мы видим в человеческом поступке проявление любви, то пусть даже сам человек при этом и не будет христианином, всё же это будет гораздо важнее, чем вера верующего без любви, ибо тогда она перестаёт быть действительной верой. Любить может и неверующий, но верующий человек не может не любить! «Кто говорит: «я люблю Бога», а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит? И мы имеем от Него такую заповедь, чтобы любящий Бога любил и брата своего». /І Инн. 4,20-21/.

На этих путях строит Барт своё очеловеченное Божией любовью «богословие личности» в протестантизме, которое ищет контакт с человеком, миром, со всей христианской верой, независимо от межконфессоинальных различий.

Карл Барт стремиться гуманизировать, очеловечить протестантизм так, как Сам Иисус Христос очеловечил человека, избрав именно его своим «партнёром», «союзником» среди всего сотворённого Богом-Отцом. Поэтому Барт придавал особое значение «солидарной ответственности людей между собой» перед лицом Бога ещё в первой своей книге в «Послании к римлянам». Это не исключает, но, наоборот, предполагает наличие в каждом из них веры.

Чуткий не только к происходящему внутри него, но и к тому, что творится «за забором» собственного «Я», Барт уловил первые признаки появления опасной болезни в Германии – фашизма. Малейшие нюансы не ускользнули от его пристального взгляда, умевшего различать за любой маскировкой подлинную подоплёку событий. Этим подлинно христианская личность Барта отличалась от многих безличных и безликих богословов, варившихся в «пустом субъективизме» своих теорем и склонных принимать желаемое за действительность. Уже в 1931 году он читает доклад в Берлинском университете, предупреждая присутствующих о проникновении в церковь националистической чумы. Многим немецким богословам казалось, что Барт преувеличивает опасность, когда призывает людей очнуться, пробудится от грёз и мечтательства: «Вот то, что нужно немецкому народу сегодня: существование евангелической, а не немецко-евангелической церкви» /3,221/. Вскоре пророческая дальновидность Барта станет явной: на глазах миллионов совершалась подтасовка, подмена, «избранничества» человека «избранностью немцев», а богосоюзное строительство жизни в любви заменялось уничтожением её в ненависти и смерти.

С момента прихода Гитлера к власти в 1933 году Барт, наряду с Мартином Нимёллером, Гансом Асмуссеном, Дитрихом Бонхёффером, становится одним из основателей и руководителей так называемой «Исповеднической Церкви» в Германии – центра церковного сопротивления нацистскому режиму и его официальной церкви «арийских» христиан. В мае 1934 года в Бармене-Вуппертале собрался Первый Синод Исповеднической Церкви. На нём единогласно было принято «Барменское богословское воззвание», в основном, составленное Бартом. Представители всех трёх основных конфессий протестантской церкви в Германии-лютеране, реформаты и униаты - были единодушны в своих решениях: Церковь должна исповедовать веру Христову, а не культ Гитлера.

Достигнутое в Бармене единство было не в последнюю очередь выражением экуменического духа бартовского богословия, его «Церковной догматики», над первым томом которой он работал в этот период. Вернуться к Христу, а не увлекаться идолами языческими, сохранять верность вере во Христа – «Дети! Храните себя от идолов»./І Инн. 5,21/ - вот, к чему призывало христиан «Барменское воззвание». «Иисус Христос, засвидетельствованный в Священном Писании, есть Слово Божие, Которому мы должны внимать, Которому в жизни нашей и смерти должны вверяться и послушаться». /1,271/. Расизму же и насилию в церкви противопоставлялся христианский, братский призыв к общему служению: «Различные церковные учреждения выражают не господство одного над другим, но являются проявлением доверенного и предписанного общине служения» /1,271-272/.Тезисы «Воззвания» вызвали ярость у гитлеровского руководства. Осенью 1934 года Барт был смещён с профессорской должности в Боннском университете, и в 1935 году он возвращается на родину. Но и в нейтральной Швейцарии Барт не оставался нейтральным, безучастным к происходящему в Германии, в Европе, в мире.



1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет