Впоискахутраченногомышлени я “изглубин ы”


ВЕСЕЛАЯ МИФОЛОГИЯ, ИЛИ СМЕХ И НЕ ТОЛЬКО…



жүктеу 3.64 Mb.
бет6/19
Дата28.04.2016
өлшемі3.64 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

ВЕСЕЛАЯ МИФОЛОГИЯ,

ИЛИ СМЕХ И НЕ ТОЛЬКО…


( ИЗ ЖИЗНИ БОГОВ, ГЕРОЕВ И ЦАРЕЙ, А ТАКЖЕ

ПРОСТЫХ И ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ )

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СВИДЕТЕЛЬ




  • Ну чего вылупился? Не узнал что ли, совсем оборзел! – с вызовом сказал он и зло сплюнул на пол. Я заметил мгновенный блеск золотой фиксы во рту, засиявшей в темном углу комнаты и ослепившей меня своим солнечным блеском. Лица незнакомца я не рассмотрел, зато хорошо видел его желтые, пустынные ботинки, которые он по-американски выставил вперед, положив ногу на ногу. Это были прекрасные ботинки из свинной кожи с протектором, напоминавшим автомобильные шины. Я заметил даже название фирмы, красовавшееся сбоку: «CAMEL TROPHY» - прочел я. Он перехватил мой взгляд и снова нагло с вызовом сказал:

  • Да ты я вижу онемел! Чего молчишь? Мои ботинки больше стоят, чем стоишь ты вместе со своей библиотекой!

  • Почему Вы так со мной разговариваете? – неуверенно возмутился я, точнее, попытался возмутиться, но язык словно приклеелся к небу. Не знаю, почему, но я так оробел, словно сдавал экзамены по математике.

  • С тобой не разговаривать надо, а бить, вошь интеллигентская. Ты чего это небо коптишь жизнью своей бесполезной? Кому нужны твои книжки? На что ты свое время и силы тратишь? Ты думаешь, что твои книжки что-нибудь стоят, что-нибудь в этой жизни изменят? Ровным счетом ничего, потому что еще никто книжками ничего не изменил в этом мире, но только поступками. Понял?

  • Как Вы попали ко мне в квартиру? Я сейчас милицию вызову! – крикнул я и в отчаянии бросился к телефону.

  • Я тебе так вызову, что не милиция, а скорая приедет ! – сказал он и встал с дивана и тут я рассмотрел его лицо, точнее, то, что было вместо него, а вместо него ничего не было. Лица не было. Была голова и щель вместо рта. Я обомлел. Ноги мои подкосились и я сел на стул.

  • Что? Не нравлюсь? – усмехнулся рот.

  • Кто Вы? – выдавил я.

  • Я? Никто и звать меня никак…- сказал рот.

  • То есть как это никак?

  • Слушай, пошел ты в жопу со своими расспросами. Мне в Чечне лицо осколком мины снесло. Остался только рот. Про Чечню слыхал?

  • Да слышал про войну…

  • А я воевал там с чехами... – сказал он и закурил. Потом снова сел на диван, положил ноги на стол и сказал:

  • Ты в Чечне был?

  • Нет, только по телевизору видел…

  • «По телевизору»... Ты поезжай туда и посмотри.

  • Зачем мне туда ехать?

  • Ну ты же книжки пишешь, должен же знать сам, что и как, так сказать из из первых уст...

  • Ну я же не о Чечне пишу!

  • А о чем?

  • О философии, о смысле жизни, о Боге…

  • А как же мы? Как Чечня? Война? Кто о нас, о войне напишет?

  • Так Вы и пишите как свидетель событий…- начал было я.

  • Да, если бы я умел писать, да, если бы и умел, так нечем !

И тут я заметил, что вместо рук у него были культи с крючьями. От увиденного у меня похолодело все внутри.

  • А Вы на диктофон наговаривайте…- попытался я ему что-то посоветовать.

  • А может быть на телефон? Я же к тебе и пришел затем, чтобы тебе надиктовать, а ты бы написал. Сможешь?

  • Давайте попробуем – сказал я и взял ручку и бумагу.

  • Пиши! – коротко сказал он.

  • Диктуйте! – сказал я и приготовился записывать.

  • Сейчас продиктую – сказал он и вытащил из кармана гранату и выдернул кольцо.

СИЛА ВОЛИ

Иван Петрович Гомоза решил во что бы то ни стало похудеть, вообще изменить образ жизни в лучшую, здоровую сторону, то есть перестать много есть, пить водку и курить, ибо он чувствовал, как порочная жизнь словно болото постепенно засасывает его, лишая его будущего и перспектив. Гомоза был человеком не робкого десятка и порох в пороховницах у него еще был и был огогого какой сухой, поэтому от слов он перешел к делу. Он взвесился. У него было 120 кг живого веса, что на тридцать кило было больше, чем он весил всего лишь пару десятков лет назад. «Боже, - пробормотал он – как я опустился!» «Ты чего это там бормочишь?» - услышал он голос жены за спиной. «Да вот, милочка, решил похудеть, так сказать, начать жить по-новому, чтобы был я как раньше: стройный и красивый…» - начал он. «Ты что это Иван, на старости лет свихнулся? Опять за старое? Хочешь за молодухами приударить?! Смотри у меня!» - сказал жена и поднесла к лицу Ивана Петровича увесистый кулак, ибо сама Ксения Львовна была женщиной крупной и аппетитной, как большая жареная котлета, запахом которой она вся пропахла. «Что ты, что ты, дорогая… Это я все для здоровья!» - оправдывался Гомоза. «А здоровье тебе на что? На молодых девок тратить? Знаю я тебя - гремела Ксения Львовна – Ты еще скажи, что пить, да курить бросишь, да еще чего доброго на этот фитнес-митнес запишешься, чтобы быть поближе к молодкам! Я тебе дам, здоровье!» – сказала она и шлепнула Ивана Петровича по спине так, что он слетел с напольных весов, как пушинка. «Хватит дурить, пойдем обедать, я там борщ с мясом приготовила, да котлет нажарила!» - сказала она и ушла на кухню.

При мысли о борще и котлетах у Гомозы засосало под ложечкой и обильно потекли слюнки. Он не знал, что ему делать. Если он сдастся, он перестанет себя уважать, а если не сдастся, его перестанет уважать жена, а это уже грозило ему крупными неприятностями. Он задумался. «Ты идешь или нет? Борщ же стынет, да водка греется!» - раздался голос жены из кухни. Делать было нечего, надо было идти обедать. Иван Петрович сел за кухонный стол. На столе стояла миска горячего борща с говядиной, рядом стоял запотевший стакан водки и соленный огурец сверху, как он любил еще с детства. Гомоза тоскливо посмотрел на весь этот натюрморт и ему стало совсем плохо, ибо он чувствовал, что устоять перед борщем и водкой, да еще с котлетами и соленым огурцом он не сможет и придется сдаваться на милость победителя, коим и была его супруга. Что-что а готовить Ксения Львовна умела и слава о ее кулинарном искусстве, как запах ее котлет, разнеслась далеко за пределы их дома. Гомоза взял стакан, выпил водку и, крякнув, закусил соленым огурцом. В это время Ксения Львовна поднесла ему нарезанного чеснока с салом. Ну а затем он принялся за борщ, за мясо, за котлеты и так далее.

Когда обед был закончен, он встал, поблагодарил жену и ушел к себе в комнату, где закурил и стал задумчиво смотреть в окно, наблюдая, как на снегу две вороны дерутся за горбушку хлеба. Потом вернулся на кухню и сказал решительно: «С завтрашнего дня, Ксюша, будем есть овсянку!» «Ты что совсем рехнулся? Хочешь, чтобы я похудела и ты меня бросил! Не бывать этому! Я ж тебя, как облупленного, знаю, тебе же нравятся только пышные, сисястые женщины!» - набросилась на него жена. Крыть было нечем. Гомозе действительно нравились женщины с пышными формами и, как правило, глядя на них у него разыгрывался аппетит. Гомоза снова ушел в кабинет. Закурил и задумался. Он чувствовал, что попал в тупик, выхода не было. Жена, как гиря, тянула его ко дну, но так как он любил жену и ни при каких обстоятельствах оставить ее не мог и не хотел, он почувствовал, как отчаяние словно пожар охватывает все его существо. Он посмотрел на икону, на строгий лик Христа, предупреждавшего не делать глупостей, и ему стало совсем худо. Из кухни доносился аппетитный запах приготовляемого женой любимого им форшированного перца. Гомоза, метнувшись к сейфу, достал охотничье ружье. «Ты что это на охоту собрался?» - услышал он за спиной голос супруги. «Да вот решил почистить, смазать…» - сказал он робко. «Ну, ну, только не балуй, патроны я все равно спрятала» - сказала она и ушла. «Даже застрелиться не дают! Ладно, - подумал он - я все равно не сдамся!» «Ваня, что ты там застрял?» - услышал он голос жены, доносившийся теперь уже из спальни и Гомоза несмотря на всю силу своей воли, почувствовал, что устоять не сможет и что все равно придется ему идти сдаваться на милость победительницы. «Все-таки воля у нее посильнее моей будет…» - думал он угнетенно, идя к жене в спальню.

ОБЫДЕННОСТЬ

Илья Семенович Фрадкин ненавидел обыденность, ненавидел с самого утра, потому что жизнь его начиналась всегда банально до рвоты, да так собственно и заканчивалась, особенно после того, как он вышел на пенсию. Время тяготило его своей пустотой и бессмысленностью. Он с тоской думал о том, чем займет эту пустоту и каким смыслом заполнит эту бессмыслицу. Ему все так надоело, что мысль о самоубийстве ему казалась спасением и только нежелание причинить боль своим близким останавливала его от последнего шага. Скука жизни душила его так, что часами он мог сидеть в кресле, как парализованный, и, если бы не его открытые глаза, со стороны можно было бы подумать, что человек этот спит или умер.

Нежелание ничего делать или предпринимать, презрение, а то и отвращение к действию можно было бы назвать ленью как главной чертой его характера, но стоило какой-нибудь шальной мысли прийти ему в голову, как Илья Семенович вдруг оживал и спасительная надежды разгоралась в его душе быстрее пламени. Ну, например, он был глубоко уверен, что все в жизни тщетно, что у него нет будущего кроме мрака смерти и забвения, что силы его истощены и что ему уже ничего и никого не надо, что ему все смертельно надоело, что все кончено, проигранно, что что бы он не предпринял, все будет напрасно и потому не стоит на это и силы тратить, но стоило ему от скуки открыть наугад книгу, ну, например, один из пыльных томов Ницше, лежащих у него на столе, и прочитать наугад бросившийся в глаза афоризм немецкого философа, ну, например, такой: « В горах истины ты никогда не карабкаешься зря, ибо или ты уже сегодня взберешься выше или, поупражняя свою силу, ты это сделаешь завтра», как вдруг мысль его зажигается и теплой волной веры охватывает все его существо словно он получает некий энергетический толчок извне и он понимает, что Ницше прав и не стоит отчаиваться и опускать руки, что скука, бессмысленность, пустота жизни суть не проявления и внешние определения самой жизни, а, в первую очередь, проявления и внутренние определения тебя самого и что, если у тебя появляется такая ницшевская вера и надежда в то, что нет и не может быть тщетности твоего действия и труда, то тогда нет ни обыденности, ни пустоты, ни скуки, ни бессмысленности, ибо эта мысль философа возжигает в тебе стремление к преодолению всего этого и уже не во внешнем мире, но внутри тебя самого, а если такое преображение происходит с тобой внутри, тогда ты начинаешь заполнять собой и внешний мир, и жизнь, и время, которые тоже начинают на твоих глазах преображаться и зажигаться огнем твоей веры и надежды, которые суть не пустые иллюзии, но проявления торжества самой вечной и божественной истины и тогда все вокруг становится заполненным ее светом и теплом, ее смыслом. Ведь и сам Ницше – это только вестник, который, добыв эту истину передает ее огонь тебе, чтобы и ты возжегшись, зажег бы другого, того, кто, как ты, сидит сейчас в кресле придавленный своей пустотой и бессмысленностью собственного существования, отравляя, как ядовитая жаба, все вокруг.

Не жизнь, не мир, не время пусты, бессмысленны и тщетны сами по себе, но ты сам, ибо именно своей пустотой, бессмысленностью и тщетностью существования ты их обессмысливаешь, обессоливаешь, но если ты сам «соль», тогда ты все и вокруг себя сделаешь соленым. Все в тебе, никто и ничто извне не осолит тебя, но только может подобно Ницше пробудить в тебе и тебя к действию и тогда обыденность и скука исчезнут подобно дымке, потому что они есть только проекция твоего внутреннего состояния и, если его нет, если оно изменилось, изменился и весь внешний мир вокруг тебя и из обыденного и скучного он превращается как по мановению волшебной палочки в мир таинственный и наполненный смыслом, в мир магический и светлый.

Так и жил Илья Семенович Фрадкин и жизнь его была похожа на синусоиду, то она поднималась высоко вверх, то падала глубоко вниз и то и другое он переживал как подъем и падение его самого,и единственное, что бы ему хотелось, так это чтобы падений было поменьше и чтобы он мог все время карабкаться вверх, потому что ничего напрасного и тщетного в мире вечной истины, в мире духа нет и что никогда не следует оставлять этого восхождения вверх, никогда не следует отчаиваться и считать, что все напрасно, но снова и снова делать попытки взобраться выше, не сегодня, так завтра и тогда твои усилия увенчаются успехом и ты взберешься на ту высоту, где уже не будет ни верха, ни низа, ни подъемов и падений, ни времени, ни жизни и смерти, но все будет небо вечной истины и вечной жизни, небо вечного света, смысла и добра. Но чтобы достичь эту высоту, надо без устали карабкаться вверх, ибо только тогда ты достигнешь истину, ее небо.

Фрадкин смотрел в окно и то, что еще минуту назад казалось ему серым, пресным и скучным, становилось вдруг прекрасным, волшебным, наполненным глубокого смысла: и эти деревья, погруженные в зимний сон, и этот снег словно саван покрывающий землю, и эти черные птицы, греющиеся на крышах домов, и этот белый свет, льющийся откуда-то сверху – все представало в его глазах уже совсем иным, чем это было еще мгновение назад, потому что иным, другим стал он сам. И отвращение, ненависть к миру в нем сменялись любовью, презрение – восхищением, равнодушие и безразличие – интересом, скука - радостью, обыденность – новизной и обновлением, страх – бесстрашием и открытостью, недоверчивость – доверием и благодарностью за то, что ты все это видишь и понимаешь, осознаешь и переживаешь как чудо преображения себя и мира уже здесь и сейчас и не во сне, а наяву, за то, что ты не спишь, а бодрствуешь и потому силы возвращаются к тебе и желание работать, постигать и познавать истину независимо от времени и места, ибо только тогда ее и можно познать как вечную и бесконечную, как истину не земную, а небесную, божественную. И обыденность, которая минуту назад, как короста, душила и угнетала тебя, исчезала как дым, как ночное наваждение или дурной сон.

Слезы умиления и счастья омывали лицо Ильи Семеновича, как дождь, глаза его искрились счастьем и восторгом, светом какой-то высшей мудрости, ему снова хотелось жить и даже предстоящая смерть ему не казалась больше такой уж страшной, но, наоборот, была даже желанной, ибо если жизнь полна смысла, то как может смерть ее обессмыслить? Ведь из того, что все умрут, совсем еще не следует, что у всех одна и та же смерть, как и не следует того, что у всех одна и та же жизнь. Одно дело умереть «от водки и от простуд» и совсем другое дело – карабкаясь «в горы истины». Факт предстоящей смерти не должен убить жизнь, сделать ее пустой и бессмысленной, напрасной, ибо таковой мы ее делаем, как и нашу смерть, сами. Смерть может и должна сама иметь смысл, если этот смысл имеет жизнь; если же жизнь бессмысленна, то тогда и смерть бессмысленна. Не смерть обессмысливает жизнь, делая ее бессмысленной и тщетной, но мы сами. Если же происходит обратное и мы реализуем смысл в своей жизни, то и сама смерть наша уже будет совсем иной, чем если бы мы этого не делали, ибо она будет иметь другой смысл, ибо она сама будет продолжением нашей жизни, а не ее концом, это будет уже другая смерть. Нет общей для всех жизни, как и нет общей для всех смерти. У всех жизнь разная, как и разная смерть. «По вере да воздастся вам…» Жизнь, как и смерть, это только форма и от нас зависит, чем и как мы их заполним, какое содержание внесем, какой смысл, ибо смысл жизни не дан нам сверху, как подарок, но он нам задан и наша задача своей жизнью и смертью его реализовать, найти, пройти как путь и потому путь этот не есть нечто объективно и независимо от нас существующее, но субъективно, нами самими реализуемое его сотворение, которое и заключается в том, чтобы мы стремились к обретению истины, то есть к пониманию, осмыслению того, чего мы еще не понимаем, не осмысливаем, не знаем... В этом и заключен дорлжно быть для человека смысл его жизни, в познании, в понимании и осмыслении истины, в ее претворении в собственной жизни, то есть опять же в ее достижении. «Пенсионер! – подумал Фрадкин – Слово-то какое, словно название неизлечимой болезни, словно приговор…Смешно ей-Богу! Покой нам только снится. Все еще впереди, ничего еще не потеряно, не кончено, но только, только обретается, начинается…Ницше прав: нет плохой жизни, есть плохой, слабый человек… »


НАСЛЕДНИК

Петр Анатольевич Горемыкин не находил себе места. С тех пор, как умерла его жена и он остался один, совсем один на белом свете, мысль о наследнике не покидала его и мучила, лишая сна и сил. Никогда раньше вопрос этот его так не теребил, все-таки была жива еще его жена и он думал, что умрет раньше нее и она, именно его Ання, наследует все его имущество. Но вот Анна Васильевна умерла первая и Горемыкин, слоняясь по своему большому дому, не мог взять в толк: кому это все достанется? Ведь ни родственников, ни даже близких людей, а уж тем более друзей, кроме собаки Жульки, да кота Васьки, у него не было. Петр Анатольевич днями напролет ломал себе голову, куда деть все это добро. То вдруг ему приходила в голову шальная мысль, все продать и прокутить, но пить он не любил, а уж кутить тем более, ну и потом, продай он дом, где тогда он будет жить? А дом у него был большой, двухэтажный, да плюс флигель, сарай, банька, ну и прочее хозяйство. Куда и кому это все достанется после смерти? После службы во флоте на подлодке он страдал бесплодием, поэтому детей у него с женой не было, а брать ребенка из детдома они не решались, Бог знает, какие у него окажутся гены. Родители его и жены давно умерли, вот и остался он один -одинешенек, если не считать Жульки и Васьки, но им-то наследство не оставишь, мы же не в Америке живем. «Ну для кого я это все строил, наживал, кому теперь это все мое нажитое горбом добро достанется…» - думал Горемыкин, страдая от бессонницы. Он смотрел в черный квадрат комнаты, бессмысленно хлопал глазами и чувствовал, как горячая слеза стекает у него по небритой щеке. Ему так было жаль своего имущества, что хотелось выть и он, уткнувшись в подушку, глухо, с надрывом начинал плакать. Он представил себе, как чужие люди будут хозяйничать у него в доме, как будут пользоваться всем на дармовщину и от этих мыслей ему становилось совсем плохо. «Надо снова жениться и взять женщину с ребеночком!» - пришла в голову спасительная мысль. Слезы быстро высохли на щеках, он быстро встал, включил свет и стал ходить по комнате взад и вперед, лихорадочно думая, что надо ему предпринять. Потом вспомнил об объявлениях в газете, где сообщалось о желании женщин познакомиться с мужчинами. Он нашел нужную газету с объявлениями и стал среди ночи звонить. «Да…- послышалось в трубке – слушаю Вас…» «Я насчет знакомства…- неуверенно пролепетал Горемыкин – Тут вот Ваш телефон…» «Сто баксов час, триста за ночь, папаша, и я Ваша» - услышал он. «Какие еще баксы?» - удивился он. «Ты чего это хрен старый, совсем спятил? Доллары за интимуслуги, конечно» - вознегодовала девица на другом конце провода. «Фу ты, черт!» - выругался Горемыкин, положил трубку и сплюнул. «Не туда попал – подумал он – Там ребеночком не разживешься». Он вспомнил о соседке Любови Дмитриевне Кочерышкиной. Она тоже жила одна, правда, с дочкой Галей, но она не в счет. «Вот кабы на ней жениться?!» - подумал он и утром, побрившись и поприличнее одевшись, отправился к соседке. Та была одна, дочь ушла на работу. «Слушай, Дмитриевна, у меня к тебе вопрос…» - начал он с порога. «Какой вопрос, Петр Анатольевич, я тебя слушаю. Тебе что, денег надо?» - спросила та. «Да нет, я по-другому поводу. Выходи за меня, а?» «Да ты в своем ли уме, Петро, в нашем-то возрасте!» - возмутилась соседка. «Да я не о том, просто вместе жить…»

«А если не о том, то и говорить нечего. Я и так вместе живу с дочерью, зачем мне еще ты сдался? Обстирывай тебя, корми, ухаживай, ублажай, на кой мне это?» «Мне наследник нужен, пойми, некому хозяйство оставить» «Мне оставь, напиши завещание и оставь…» «Ну вот я и того… женимся и напишу, составлю, так сказать, завещание на твое имя» «Да на кой жениться, ты его так просто возьми и составь на мое имя, а мы с Галкой ужо присмотрим за твоим хозяйством». Ну поговорили они и пошел Горемыкин домой обмозговать предложение соседки. «Что же это получается – думал он – хозяйство, значит, оставить, а я хоть пропади? Нет, так не пойдет. Ну что же, тогда никому ничего не достанется!» - подумал Горемыкин, пошел в гараж, достал канистру бензина, облил им все свое добро и подпалил. Когда все до тла сгорело, его, собаку Жульку и кота Ваську взяла к себе жить соседка Марья, женщина одинокая, вдова со стажем: «Вот и славно, Петя, - говорила она, улыбаясь – Живи у меня, касатик, а то помру и некому будет дом оставить. Будешь наследником,а я уже и завещание на тебя составила».


АМНЕЗИЯ

Григорий Меленьтьевич Бекеша с детства страдал амнезией, то есть попросту потерей памяти. С возрастом его болезнь, то есть потеря памяти стала прорессировать. Детства он вообще не помнил, так отдельные куски, как острова в тумане, всплывали в океане забвения и потом снова куда-то исчезали. Он не мучался этим своим недостатком, ибо считал, что чем меньше помнишь, тем крепче спишь, но все-таки бывало до слез обидно, когда иногда собравшись с друзьями детства, он становился свидетелем своей беспамятности. «Помнишь, Гришка, как мы в бане за голыми бабами подглядывали, а ты с карниза свалился?» - обращался к нему Жора Малый, закадычный друг Бекеши еще с детсада. «Дадада… припоминаю, ну я тогда и пребольно же ударился о землю…» «О какую землю? Ты что не помнишь, как тогда ты свалился прямо в речку?» «А…дададада… Ну и смеху было…» «Да тогда нам не до смеху было, мы тебя тогда еле спасли. Ты же тонул! Ты что не помнишь?» «А…дададада… – тонул, точно, чуть не умер, еле откачали» «Кой черт, откачали, тебя же в реанимацию тогда утвезли, клиническая смерть, с мозгом у тебя еще что-то было… » «Дадада… было …. Было… точно было.. помню лежу я в реанимации…» «Да кой черт помнишь, ты же в коме был, я же говорю… клиническая смерть… с мозгом еще что-то у тебя было…» «Точно, как сейчас помню, было что-то с мозгом, врачи еще говорили…» «Да ты же без сознания лежал, как ты мог что-то помнить!?» «Да это мне потом врачи рассказывали, что да как…я это хорошо помню» «Ну и что они тебе рассказывали?» «Я сейчас этого уже точно не помню, но то, что они мне что-то рассказывали, помню точно…»

КНИГОЛЮБ


Книголюб Тимофеев любил покупать книги и ставить их на полки. Книг у него было много, все стены квартиры были уставлены стелажами с книгами. Корешки блестели золотом и серебром. Книги была его страсть. Читал он мало, больше смотрел телевизор, но книги любил сильнее, чем телевизор, который был у него старенький и подслеповатый. Он мог часами любоваться книгами, брать в руки, стирать с них пыль, перелистывать и даже нюхать. Книги пахли бумагой и клеем, но Тимофееву казалось, они пахли знанием. Он вдыхал их запах, закрывал глаза, получая при этом почти сексуальное наслаждение, словно он общался не с книгой, а с женщиной.

Все продавцы книжных магазинов были друзьми Тимофеева, они осталяли для него литературные новинки, экземпляры получше. Жил он одиноко, но одиночества не ощущал, потому что был окружен книгами, которые заменяли ему людей. Он даже разговаривал с авторами книг вслух. Например, брал в руки том Пушкина и говорил: «Ну что, брат, Пушкин! Как дела? Как жизнь? Спасибо тебе за то, что ты у меня есть, что я могу тебя прочесть…» и начинал читать нараспев такие бессмертные строки поэта: «Мороз и солнце, день чудесный, еще ты дремлешь друг прелестный, пора красавица, проснись!» «Чудесные, прелестные стихи ты оставил нам, брат, Пушкин, спасибо тебе за них!» - говорил, прослезившись, Гаврила Аркадьевич, так звали нашего героя, и ставил том Пушкина снова на полку. Так он и жил от одной покупки книги к другой и всякий раз радовался, как ребенок подарку, новой книге. Как-то его друг, сосед по площадке, Ерофей Павлович Чухонцев зашел к нему на огонек.

Сидели пили чай, потом выпили по рюмке перцовки, которую приготовил сам хозяин квартиры, а надо сказать, он знал в этом толк, но никому рецепта не давал. Он покупал в аптеке перцовую настойку и разбавлял ею водку. «Да… добрая у тебя, Гаврила, настойка! – нахваливал сосед – И как ты ее делаешь, не пойму?! Вкус у нее такой, что не вздохнуть - не перднуть!» «Это большой секрет, можно сказать, мое ноу-хау! Все дело в пропорциях, Ерофей Павлович!» «Скажи мне Гаврила, зачем тебе столько книг? Ведь у тебя в квартире можно сказать целая библиотека! Ни пройти - ни проехать!» - спрашивал тот. «Темный ты человек, Ерофей. Книга – наш друг, она - источник знаний! Это еще Горький сказал, а знание – это что? Это сила! Кто сказал? Бэкон». «И ты их все прочитал?» «Ну все не все, а почитал кое-что…» «Поделился бы прочитанным» «То есть как это поделился?» «Ну рассказал бы что-нибудь из прочитанного» «Э… вон ты куда, Ерофей! – возмутилсяТимофеев – Чтение – это особенный процесс, тут словами не передашь. Знаешь, когда я беру в руки книгу, я испытываю внутри себя такой священный трепет, будто молодку обнимаю, или там молюсь в храме. Внутри что-то такое небесное загорается и книга ладаном начинает пахнуть. А строки, слова, текст! Да тут целая симфония! А ты говоришь, поделись, расскажи! Этого словами не передашь!» «Да… Дай что-нибудь почитать на досуге, вона у тебя сколько книг!» - просит Чухонцев. А надо сказать, что Тимофеев страсть как не любил давать кому-нибудь свои книги. Однажды ему не возвратили девятый том из полного собрания Чехова, так он с тех пор никому ни одной книги не дал. «Ты можешь мои книги у меня дома читать, а я с собой не даю!» «Да что ты, Гаврила! Я же тебе обязательно верну!» «И не проси!» - сказал Тимофеев, как отрезал. «Тьфу, чтоб ты сдох со своими книгами!» - в сердцах ругнулся Чухонцев и, уходя, в качестве мести тайком прихватил с собой томик Шопенгауэра.



1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет