Впоискахутраченногомышлени я “изглубин ы”



жүктеу 3.64 Mb.
бет9/19
Дата28.04.2016
өлшемі3.64 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   19
:

Ранним утром 22 июня они встретились на речке-вонючке. Дантес, только что искупавшись, еще загорал, в то время, как Пушкин, одетый во все черное, страшно потея, ходил взад и вперед по берегу и читал вслух стихи. Наконец, секунданты сделали разметку и вызвали дуэлянтов к барьеру. Первым должен был стрелять Пушкин, так как у него был еще дореволюционный, устаревшего образца пистолет, в время как Дантес был обладателем наисовременнейшего пистолета «Вальтер». Пушкин в последний раз вслух прочитал стихотворение «Памятник» и выстрелил. Пуля прожжужала мимо уха Дантеса и застряла в стволе покосившейся березы. Дантес перезарядил свой пистолет и сделал выстрел в воздух, но так как наверху была ветка древного дуба, пуля ударившись о нее, рикошетом полетела прямо в пушкинский живот и пробив его, застряла у него в позвоночнике. Именно по этой причине он не мог сделать ни шага, ни даже пошевелить рукой, чтобы ответить обидчику. Его беспомощностью воспользовались секунданты и уложили поэта на носилки и отвезли его на Помойку умирать. Больше всех хлопотал князь Вяземский. «Брось, брат, дело дрянь – прошептал ему Пушкин – еще день-два и все, на покой…» «Ах, Александр, дружочек, не умирай, как мы будем без тебя, солнышко!» - говорил, плача, Вяземский. «Да, прости… долгов я наделал много, это правда…но из тиражей моих книг отдадите… завещаю» «Да каких там тиражей, Саня, ведь мизерные тиражи, они даже и половины не покроют тех долгов, которые ты наделал» - причитал князь возле одра смертельно раненного поэта. «Брось, ты, это князь, на том свете сочтемся…» - сказал Пушкин. «Бредит, отходит…» - тихо сказал князь Вяземский и горько заплакал об утрате, потому что больше всех Пушкин задолжал денег именно ему, хотя и Жуковский, стоявший рядом, горевал не меньше его, ибо утрата для них была действительно невосполнимая и, если бы не царь, выплативший долги почившего поэта, не видать им своих денег, как своих ушей.

НЕВЕСТА ДОСТОЕВСКОГО


Федор Достоевский проигрался вдрызг. «Гребаная Германия… – чертыхался он про себя - Кстати интересное словечко «гребанная», надо будет употребить в романе… Что же теперь мне делать? Где взять бабло?» и тут его осенила гениальная идея написать роман о том, как он проигрался.

Сказано-сделано. Он купил в соседней лавке бумаге и чернил, заточил перо и сел писать роман «Игрок». Работа спорилась и через месяц роман был готов, он переслал рукопись его в Москву, издателю Каткову и получил за него приличный гонорар, который тут же просадил за рулеткой. «Гребанная Германия – подумал он – Что-то надо придумать…», но так ничего и не придумал. Он рассеянно смотрел по сторонам, словно ища помощи или совета со стороны. Вдруг внимание его привлекла фигура молодой красивой женщины, она пила минеральную воду из источника и улыбалась. Достоевский подошел к ней и сказал: «Какая сегодня хорошая погода, не правда ли?!» «Я Вас не понимай… я ошень плехо говорить по-русски…» - сказала дама, извиняющимся тоном. «Вы – немка?» - спросил заинтригованный писатель. «О я, я,я…! Их бин немка!»

«Немка! – подумал Достоевский – Это же надо! Как повезло! – Я…. есть Достоевский – обратился он к даме – я есть русский классик, писатель…» «Майн Готт! – воскликнула дама – Сам Теодор Достоевский!» «Простите, не Теодор, а Федор!» - поправил ее Достоевский. «Я !Я! ! Феодор, извините, битте!» «Не Феодор, а Федор!» - поправил ее снова писатель. «Я! ! Я! ! Фе…дор, простите, битте!» - извинилась та. «А Вас как зовут?» - спросил ее Достоевский. «Мой имя Инга, а фамилия – Зорге, Инга Зорге из Баден-Бадена» - выпалила она и покраснела. «Наверное, проститутка, - подумал классик – Не желаете ли прогуляться? – предложил он ей» «О я! я! шпацирен гееен, мит фергнюген» «Что она там лопочет? – подумал он, не понимая ни слова» «Я предлагаю Вам прогуляться со мной до фонтана и обратно, затем пойти пообедать и выпить вина в моем номере» - продолжал он, настойчиво приглашая даму. «Их бин зер данкбар фюр айнладунг…» - прощебетала она. «Ни хрена не понимаю…» – огорченно подумал Достоевский и решительно взял даму под руку.

Когда погуляв и пообедав, они с бутылкой рислинга пришли к нему в номер, Достоевский церемониться не стал и рассказал на ломанном немецко-русском языке Инге всю историю своего проигрыша в рулетку. «Понимай, я не имей денег даже заплатить за отель… Не смогла бы ты помочь мне и заработать мне денег?» «Но где и как Федор?!» - взмолилась та. «Есть самая древняя женская профессия, она называется проституция…» «О найн, найн! Нет!!! - вскричала немка и стала ломать себе руки - Только не это!» «Помоги мне, тогда женюсь!» - выпалил классик и у него похолодела спина, он вдруг представил себе, как привезет в Питер свою жену немку из Баден-Бадена и все друзья и знакомые просто ахнут от зависти. «О! Я ! Я!! Я согласна!» - закричала Инга и пошла на панель. К вечеру она принесла заработанное. Это было двести марок. Достоевский сунул немецкие деньги в карман и стремглав побежал в казино. К полуночи все деньги были проиграны и возвращаться в номер ему не хотелось, потому что там ждала его Инга. «Гребанная Германия! – подумал он, садясь на скамейку. – И зачем я пообещал ей жениться? Теперь прощай свобода. За преступлением всегда следует наказание!Я – идиот!» После этих слов в его воспаленном мозгу возникла идея написать два романа, один из которых бы назывался «Преступление и наказание», а другой «Идиот».

Сказано-сделано. На последние пфенинги он купил бумаги, чернил и днями пропадал в читальном зале городской библиотеки, где день за днем с утра до вечера писал свои романы. Когда они были готовы, он отправил их Каткову, от которого вскоре получил солидный гонорар. Он отдал двести марок Инге и снова поселился в номере гостиницы, решив жить по-новому, но не тут-то было. Вечером того же дня к нему пришла Инга и выложила на стол сразу пятьсот марок. «Откуда эти деньги?» - спросил он, чувствуя, как в нем закипает злоба. «Я рапотала… - извиняющимся тоном пролепетата Инга – много пришлось рапотать, я уставать и хотеть спать» – сказала она и легла спать. Соблазн был велик и классик не выдержал. Он прилег к Инге, потом долго мучался, снимая свое и ее белье и когда, наконец, снял последний носок и чулок, почувствовал, что сил у него больше ни на что не хватает. Он встал и шатающейся походкой подошел к письменному столу, достал листок бумаги, на котором написал: «Униженные и оскорбленные, бедные люди». «Это будет заглавие моих двух книг «Униженные и оскорбленные» и «Бедные люди» - подумал он и сел писать два романа. К утру оба романа были готовы и когда Инга встала и, умывшись, села завтракать, Достоевский стал читать ей оба романа. «Федья, ты – гений!» - сказал Инга и заплакала от счастья, потому что теперь ей не надо будет идти на панель. Того же дня Достоевский отослал рукописи романов Каткову в Москву с запиской: «Накатал всего за одну ночь. Нужны бабки. Твой ФЭ.ДЭ.» Романы долго не печатали, царя пугал социальный подтекст, но потом смирившись, царь дал добро и романы вышли в свет. Они принесли Достоевскому не только деньги, но и славу. Теперь его знала не только Инга, но и вся Германия, ему даже разрешили играть в рулетку бесплатно и тут случилось чудо, он стал выигрывать, выигрывать много немецких марок, он ими сорил, расбрасывая их направо и налево, раздавал многочисленные долги, милостыни нищим и всем тем, кто нуждался в деньгах. Когда деньги кончились, он сел за очередной роман и чтобы получить побольше денег, решил, что это будет самый большой его роман. Он долго думал над заглавием романа, но так ничего путного придумать не мог, как в дверь номера постучались. Вошел слуга, который принес ему свежую почту. Это был негр Лукас. «Вона как! - подумал писатель – Смотри-ка, черномазый, а все же человек, брат мне. Удивительно!» И тут ему пришла в голову блестящая идея написать роман о братьях, таких разных, но все же братьях и озаглавить роман так: «Братья Черномазовы». Роман принес ему уже не только европейскую, но и мировую известность. Его читали даже в Америке, где тоже существовали расовые проблемы, которые роман этот помогал решать. Инга ушла от него к другому русскому писателю, Тургеневу, который без ее помощи никак не мог начать свою писательскую, творческую жизнь. «Интриганка! – подумал Достоевский – Как только я прославился, стал богат и знаменит, сразу же ушла от меня к другому! Видите ли, я стал ей больше не нужен. Мразь!»

СНЫ ЛЬВА ТОЛСТОГО


Граф Лев Николаевич Толстой любил хорошенько вздремнуть. Как следует пообедав, он ложился на свою любимый еще с детства диванчик, укрывался пледом, закрывал глаза и считал до десяти. Дойдя до цифры восемь,он, сладко посапывая, засыпал. Спать он любил по двум причинам. Во-первых, он отдыхал после работы, а, во-вторых, именно в снах черпал материал для своих романов. Бывало он вскакивал с постели и быстро что-то записывал в записную книжку, затем снова ложился и засыпал. Проснувшись же долго сидел на диване, пытаясь вспомнить приснившийся ему сон. Когда это ему удавалось, он быстро записывал приснившееся и удовлетворенно мурлыкая садился за письменный стол писать. Так продолжалось очень долго. Иногда он разговаривал во сне и жена его, Софья Андреевна, брала в руки карандаш и листок бумаги и быстро записывала услышанное от спящего мужа. Бывало так он писал рассказы, а иногда даже повести, однажды же таким образом был написал целый роман, который назывался «Война и мир», за который его ругали критики, говорившие, что в самом заглавии романа кроется глубочайшее противоречие, ибо не может быть одновременно войны и мира, потому что должна быть или война или мир, но не два таких антагонистических явления сразу.

Но вот уже который день подряд графу Льву Николаевичу ничего не снилось и работа его застопорилась, писать было не о чем. Он стал спать без сновидений. В дальнейшем именно по этой причине с каждым разом ему все труднее и труднее было заснуть, приходила бессонница. Что только он ни делал: пил снотворное, считал до двадцати, обращался к врачам, но все было бесполезно: сны не снились и работа не шла. Что было делать? Он обратился к жене с просьбой, пусть теперь она записывает свои сны, а он будет из них черпать материалы для своих романов. Та согласилась и так родился один из самых выдающих романов Толстого, а именно «Анна Каренина». «Милочка, – обращался к жене писатель – а нельзя ли вместо трагического конца сделать конец счастливый, чтобы Вронский и Анна создали бы новую семью, родили бы детей?» «Что ты, что ты, Лева, никак нельзя, ведь это было бы противу сна, нет уж, голубчик, пусть она лучше умрет под колесами поезда!» «А если поезд сойдет с рельс?!» - возмутился писатель,но, скрепя пером и сердцем, согласился и сделал так, как она просила, хотя ему хотелось, чтобы Анна осталась жива, родила бы много детей и жила бы в счастливом браке с Вронским, но делать было нечего и пришлось ее бросить под колеса поезда. Но именно этот трагический конец романа положил начало славе Толстого, как знатока женской души. Правда, после этого сна Софьи Андреевны Толстой потерял не только сон, но и покой, ибо именно этот сон его жены пролил свет на ее подсознание и невольно выдал ее мысли и поступки. Он стал подозревать ее в измене. «Но кто же тогда Вронский? – думал он, сидя на диване, свесив ноги – Неужели этот князь Волконский?!» «Милочка, - обратился он к жене – поди сюда, у меня к тебе вопрос. Где ты была четвертого дня?» «Я была на ярмарке, ты же знаешь, Лева! – бодро ответила жена, вытирая о фартук руки – Мы там покупали збрую для лошадей и хомуты» «А скачки там были?» «Ну, конечно, были и знаешь, князь Волконский, упав с кобылы, сломал себе шею, которую ему долго не могли потом вправить». «Не потому ли он ее себе сломал, что во время скачек все время таращился на тебя?!» «Не знаю, право, но мне кажется, что ты утрируешь…Уж, как ты хочешь, Лева, но больше я тебе своих снов рассказывать не буду!» - решительно сказала жена и пошла на кухню жарить анчоусы.

С тех пор у Толстого начался творческий кризис, он перестал писать романы, а все больше писал рассказы для крестьянских детей, которые не могли их читать по причине своей неграмотности, но чтобы ее ликвидировать он построил им школу и, когда однажды корреспондент столичной газеты спросил писателя, почему и для чего он строит школу для крестьянских детей, которым она вроде бы ни к чему, он ответил: «Какой Вы, право, бестолковый! Ну, конечно же, затем, чтобы эти дети могли читать мои рассказы, написанные именно для них, чумазых».

СМЕРТЬ НЕКРАСОВА


Николай Алексеевич Некрасов любил выпить, очень любил выпить. Иногда его запои длились по нескольку недель кряду. В них охотно принимал участие его закадычный друг Добролюбов, иногда присоединялся критик Писарев. Толчком к запою могла послужить, например, обида, нанесенная Николаю Алексеевичу околоточным надзирателем или удар кнута проезжавшего мимо кучера. «Мать твою за ногу! – неслось с тройки – Поди прочь, козел!» Затем следовал удар кнута по лицу и слезы обиды и боли брызгали из водянисто-голубых глаз поэта. Ну разве он был виноват, что лицом походил на это сатанинское животное?! Даже если бы он сбрил бороду и усы, к чему, кстати, призывал его околоточный надзиратель, то все равно походил бы на это поганное животное. Дело даже было не во внешнем сходстве его лица с козлом, вся фигура его, весь облик сближали его с этим животным. Посадка головы, сутолость, откляченный зад, уши, напоминавшие рога, словом весь его вид и даже походка имели в себе нечто козлинное.

Следствием всего этого была глубокая депрессия, социальный протест и водка, водка, водка, которой поэт пытался заглушить обиду, оскорбление, нанесенное ему кнутом кучера. «Николя, ты зря так расстраиваешься, - утешал его Писарев - Вон немецкого философа Ницше тоже за человека не считают, членом моржевым обзывают, так он из-за этого Заратустрой стал, сверхчеловеком… И ты тоже так сделай, назло всем этим буржуям, восстань пророком!» «Держиморды! – кричал Некрасов – Это они кнутовищем забивают русский народ, топят его в болотах на свою потребу! Мы для них кто? Скот – вот кто мы для них, а они все такие важные и великие сидят на наших горбах и погоняют кнутовищем!» «Какая метафора! – воскликнул Добролюбов – Какое меткое слово! Надо в «Современнике» тиснуть!» «Со… временем… и это обсудим… – сказал заплетающимся языком Некрасов и стал, пошатываясь, снимать ботинки – Я вот сосну маленько, посплю, авось боль-то душевная и пройдет…»

Когда он вусмерть пьяный лег и вытянулся на кровати, Добролюбов, всплакнув, сказал: «Мученник, ты наш, страдалец, ну прямо Христос с креста снятый!»

ЛЕРМОНТОВ


«Сидор! Табуретку!» - закричал, сидя на лошади, Михаил Юрьевич Лермонтов своему денщику Сидору. Тот со всех ног, как пришпоренный, кинулся к поэту с табуреткой. «Ты что это такой заспанный-засранный?! Опять надрался?!» - накинулся на него поэт. «Никак нет, Ваше сиятельство, просто погода такая дождливая, в сон клонит…» - тараторил тот, подставляя табуретку. Потом помог поэту слезть с коня, стать на табуретку и спрыгнуть с нее на землю. «Поставь самовар, болван, да набей мне хорошенько пистоли и чубук, да смотри не перепутай, Кутузов: порох - в пистоли, табак - в чубук! А то опять, как в прошлый раз все наоборот сделаешь. Уж я тебя знаю, шельма!» - крикнул поэт и вошел в избу, в которой жил постое со своим полком. «Опять нетопленно! Пристрелю, гада!» - возмутился он, но, когда, взглянув на портрет Лопухиной, сразу как-то размяк и сник. Потом достал бутылку самогона, налил себе полный стакан и залпом выпил. Чай пить не стал, да и курить, палить из пистолей по мухам тоже. Его сморил самогон и он упал без чувств на кровать, не раздеваясь. Сидор с трудом стащил с него сапоги и форму, потом укрыл его черной буркой и вышел из избы спать в собачью будку. Будка была просторная по причине того, что здесь до него спала кавказкая овчарка, которую поэт в сердцах пристрелил, потому что та не впускала его в хату.

Больше всего на свете Лермонтов любил лошадей и блядей. Первых за то, что они несут его на себе во весь опор, вторых за то, что они не дают отпор. Вот Лопухина – это другое дело. Тут у него была с этим делом заминка. Аристократка, как и он, она внешне была похожа на лошадь, но внутренне в ней было нечто блядское и потому любовь поэта к ней была так сильна, что он не мог понять, кто перед ним: лошадь или блядь? Этот вопрос мучил его беспрестанно. Сколько раз он хотел ее оседлать, приручить ее дикий нрав, подчинить и покорить. Внутренне она была на все согласна, но, как только Лермонтов подходил к ней поближе и начинал сверлить ее своими черными глазками, она неслась от него во весь опор. «И фамилия у нее какая-то неказистая – думал в эту минуту поэт – а поди как кровь-то аристократическая играет! Какой норов показывает!» Что было делать? Как обуздать, как взнуздать ее? Этот вопрос не давал поэту покоя даже здесь, на Кавказе. Неважно, что во время похода он походя овладел и княжной Мэри, и Бэллой и еще какой-то чеченкой, но Лопухина оставалась непокоренной. Даже во сне он кричал и звал ее. На его крик в избу, точнее, в саклю вбегал денщик и убаюкивая поэта рассказывал ему сказку, как насрал дед в коляску. Поэт сладко причмокивая, крепко засыпал, а, чтобы он крепче спал, денщик вставлял ему в рот вместо соски чубук.

Вот и сейчас, проснувшись, Лермонтов встал недовольно морщась от привкуса перегара, пороха и табака, отдававшего во рту мочой и еще чего-то кислого. «Сидор! –закричал он что есть мочи – Самовар, ставь, подлец!» Он снова посмотрел на портрет Лопухиной. «Хороша, зараза! Эх, видит око, да зуб неймет!» В этот момент в избу вошел прапорщик Грушницкий. «Ты что это, Миша, не в духе?» - спросил он с порога. «Да надрался вчера с князем Хомутовым, мать его и продул две деревни, да полтыщи крепостных!» – сказал недовольно Лермонтов и осклабился. «Плюнь, брат, эка беда! Я вон свой городишко уездный проиграл в карты поручику Ржевскому и ничего, живу, а ты я вижу все Лопухиной любуешься?» При этих словах Грушницкого Лермонтов схватился за шашку: «Да я тебя, мать твою! Не смей называть ее имя!» «Да я же не имя ее называю, а фамилию, что ты, брат, кипятишься!» - извинялся Грушницкий. «Это неважно, забудь о ней!» «Да на кой она мне?! Моя лошадь лучше, чем твоя пассия!» «А что у тебя за скакун?» «О …это туркменских кровей лошадка… » «Продай, друг! Любые деньги дам!» - заголосил поэт. «И не проси!» - отрезал Грушницкий и вышел.

Лермонтов задумался и в итоге своих размышлений решил украсть коня у Грушницкого. Поздней безлунной ночью с денщиком он отправился в конюшню Грушницкого. Конь стоял в стойле и как-будто его ждал, он был даже нерасседлан. «Сидор! – прошептал поэт – Табуретку!» Сидор быстро и ловко подставил табуретку, на которую проворно влез поэт, чтобы затем ловко вскочить на коня. Лошадь, точнее, конь, а может быть лошадь? Да какая разница! Скакун одним словом во весь опор, не давая отпора, понес его по полям и равнинам Кавказа. «Стой! Стой, подлец! Хватит! Я уже накатался!» - кричал, что есть мочи поэт, но лошадь, словно не слыша его, несла его дальше. «О черт, я так могу себе шею сломать!» - лихорадочно думал поэт, соображая, что же ему делать, чтобы остановить коня. Была даже шальная мысль пристрелить коня, но от нее он наотрез отказался, потому что тогда он упадет на землю вместе с конем, точнее, с лошадью. А как правильно? Лошадью или конем? Об этом Лермонтов в тот момент совсем не думал,это ему было в тогда все равно. Он вспомнил о Лопухиной и мысленно с нею попрощался. «Эх жаль! – подумал он – Я так и не овладел ею!»

Конь вбежал в лес и остановился, как вкопанный. «Слава Богу! - подумал поэт – Но как я теперь с него слезу? Ведь здесь нет Сидора с табуреткой?!» Делать было нечего. Пришлось с коня спрыгнуть, но прыжок оказался таким неудачным, что он сломал себе ногу. Правда, кости потом у него срослись, но все же теперь он стал хромать и ненавидеть уже не только лошадей, но и людей и потому с того времени только по ночам мог выходить из дома, точнее, из сакли, днем же стеснялся, оставаясь сидеть все больше дома, точнее, в сакле, посасывая чубук, паля по мухам из пистолей и сочиняя стихи про любовь и одиночество, например, такие: «Выхожу один я на дорогу…»...

ВЛАДИМИР НАБОКОВ


Предки Набокова безбожно храпели. Храп был настолько ужасный, что не давал никому в доме спать и слуги беспрестанно по ночам, сидя у кровати своих бар, вынужденны были время от времени толкать их в бок и кричать: «Ваше сиятельство, повернитесь, пожалуйста, на бочок, Ваше Сиятельство, повернитесь, будьте так любезны, на бочок!». Баре нехотя переворачивались на бок и на время переставали храпеть. Именно по этой причине род Набокова получил такую звучную фамилию.

Писатель Набоков знал историю своего знаменитого рода и стыдился ее, ибо и он тоже страшно храпел, не давая никому спать, правда у него никого не было, кто бы мог его ночью толкнуть в бок и сказать, чтобы он повернулся на бок: ни жены, ни слуги, была только нимфетка Лолита, но та сама спала без задних ног и потому не могла его толкать, ибо сама не слышала ни своего, ни его храпа. Сколько раз он пытался ее разбудить, чтобы она стерегла его сон и при случае толкнула бы его в бок, чтобы он, повернувшись, перестал храпеть и таким образом избавился бы от своей пагубной, генетически унаследованной родовой привычки. «Лоли!!! – толкая нимфетку в бок, говорил Набоков – Толкни же меня в бок, не дай мне храпеть!», но та спала, как убитая, видно было, что день прошел в больших сексуальных трудах и утехах. «У… черт! – ругался писатель – Что же мне делать? Этак я на весь мир опозорюсь, если узнают о моем храпе!»

Но проходили дни и ночи и никакого спасения от храпа писатель найти не мог. «А ты смени фамилию! – предложила ему за завтраком Лолита – Может храп-то твой и прекратится…» «А что! Это мысль! – подумал Набоков – Ведь тогда моя новая фамилия будет соответствовать положению вещей, ведь сплю-то я не на боку, а все больше на спине! Взять, например, фамилию Спинелли!»

В тот же день он отправился в полицейский участок, где заявил о своем желании сменить фамилию «Nabokov» на фамилию «Spinelly». «А на что это Вам итальянская фамилия, ведь вы же русский? - спросил его констебль - И потом: весь мир знает Вас как «Nabokov”а» и вот теперь Вы хотите сменить свою фамилию на другую!» «Это литературный прием… - пытался объяснить писатель – Видите ли я хочу взять себе псевдоним…» «Ага… значит переходите на нелегальное положение, так сказать, хотите жить анонимно, но у нас в Америке это запрещено» - сказал полицейский и отказал Набокову в его просьбе. «Что ж – подумал писатель – придется уехать в Европу, там демократии побольше, все-таки колыбель культуры!»

Оставив беременную Лолиту в Америке, Набоков укатил в Швейцарию, где смог сменить еслм уже не фамилию (потому что и там ему запретили это делать по причине его мировой известности, ибо, если он сменит свою фамилию на другую, то кто тогда будет знать, что его книги – это его книги!), то хотя бы ударение на ней и, если раньше, в Америке, ударение стояло на фамилии на первом слоге, то теперь оно было на слоге последнем, что уже не так травамировало его чуткий слух, а, следовательно, и уши, да и благородства и аристократизма прибавляло, особенно это двойное «эф» на конце. «Nabokoff»! Звучит!

Храп у него уменьшился, храпеть здесь он стал гораздо реже и тише, можно сказать, мягче и нежнее, кстати сказать, и писать стал точно так же, как храпеть, ибо, как известно, каждый пишет, как он дышит, а дыхание у Набокова в Европе нормализовалось, климат все-таки, да и культура другая. «Что ни говори, а Европа – это тебе не Россия, не Америка, она облагораживает…» - думал он, сладко засыпая на боку.


ПРЕВРАЩЕНИЕ ФРАНЦА КАФКИ

Кафка почувствовал, как превращается в жука, в обыкновенного навозного жука. Ему стало жутко. “Господи! Ужас-то какой! – думал писатель – За что боролся, на то и напоролся! Ну напиши я рассказик о превращении человека ну хотя бы в тигра, то может быть в тигра-то сам и превратился, а теперь придется мне влачить жалкое существование насекомого…” Он с тоской посмотрел по сторонам, везде пустыня, никого. “Да рано-то еще как! – подумал он и посмотрел на городские часы на ратуше – Так и есть: только шесть часов утра. Хотя бы кого-нибудь на помощь позвать…” Он полз по мостовой Праги, лихорадочно соображая, что ему теперь делать. “Надо мне, наверное, написать сейчас о том, как жук превращается в человека!” – подумал он и стал что-то быстро лапкой карябать на песке песочницы, куда ненароком заполз.

Писал он долго и так, что пот капал у со лба на иероглифы, которые он царапал лапкой на песке. Он так увлекся работой, что не заметил детишек, игравших рядом. Их крик вернул его к бдительности. Он заполз под ограждение песочницы и с нескрываемым ужасом и явным интересом наблюдал за маленькими детьми. “Дети! А какие большие, ну просто великаны! А вот и взрослые идут к ним. Гулливеры! А я-то дурак так унижал и принижал их, а они вона: великаны, гиганты, титаны! Ну напиши я о них так, так может сам великаном, гигантом, титаном бы стал, а так что? Жук навозный! Эх…жизнь моя - копейка! – грустно размышлял Кафка, медленно уползая из песочницы.

Он полз в направлении собственного дома в надежде увидеть своих домашних, которые бы услышали и увидели его и может быть помогли ему снова стать человеком. Но тут, как назло, видит навстречу ему воробей скачет и не успел писатель сообразить, что к чему, как тот оказался рядом. “Абсурд!” – в ужасе подумал Кафка как тут же был съеден пернатым.

ГЛАЗ АДМИРАЛА НЕЛЬСОНА

В том морском бою адмирал Нельсон сражался, как лев! Он ни на шаг не отходил от пушки, все время требуя пороха и ядер. Заряжающий не успевал за ним заряжать пушку, как адмирал начинал снова и снова целиться в противника и поражать его огнем своего пылающего глаза и весом чугунных ядер, которые он посылал вдогонку взгляду своего глаза и тем проклятиям, которые он посылал противнику. Корабли врага тонули один за другим. «Лафа! – кричал адмирал – Пока везет, надо палить по врагу без устали, иначе фортуна может изменить нам и тогда нам конец!»

В тот день фортуна была действительно благосклонна к английскому адмиралу. Он потопил пять вражеских судов, не считая канонерок и буксиров. Не щадя сил своих, пороха, ядер, голоса и зрения он стоял у пушки и все время командовал, целился, морально подбадривал матросов. К концу дня он совсем охрип, а его правый глаз от постоянного прицеливания и прищуривания в судороге навсегда закрылся и он был вынужден надеть на него черную повязку, чем стал похож на пирата. Когда противник увидел его в таком виде, он окончательно дрогнул и на всех парусах стал уплывать, куда глаза глядят. Корабли английской эскадры долго мчались за кораблями противника, топя их в океане, как котят в ведре.

Битва у Трафальгара была окончательно выиграна и адмиралу королевой Викторией было присвоено звание сэра и лорда Трафальгарского, а в честь его была названа одна из центральных площадей в Лондоне, где его затем частенько видели, выходящим из паба в нетрезвом виде с пиратской повязкой на правом глазу и ругающимся, что площадь была названа Трафальгарской, а не Нельсоновской и тем не менее Черчиль и Чемберлен завидовали адмиралу, потому что в их честь в Лондоне не была названа не то что площадь, но даже улица или переулок, а ведь они сделали для Британии не меньше, чем адмирал Нельсон. Единственным утешением Черчиля было то, что ему еще при жизни поставили в лондонском Гайд-парке памятник во весь рост, где он иногда, куря сигару и сидя на скамейке, почитывал несвежий номер «Таймс». Таким его лондонцы и запомнили: простым, доступным и величественным одновременно, а об адмирале Нельсоне они со временем совсем позабыли, потому что уж слишком высоко он над ними вознесся, так высоко, что можно не то что глаз потерять, но, глядя на него, сломать себе шею. Как там у поэта? «Вознесся выше он главою непокорной Трафальгарского столба!»

М. ПРУСТ В ПОИСКАХ УТРАЧЕННОГО ВРЕМЕНИ

После смерти матери Марсель Пруст решил навсегда уйти из мира и погрузиться в мир поисков утраченного времени. С этой целью он обил пробковым деревом свою рабочую комнату. Теперь ни один звук из внешнего мира не смог проникнуть внутрь помещения, в котором отныне воцарилась мертвая, почти гробовая тишина и, если бы не скрип пера писателя, можно было бы подумать, что вы находитесь в могиле. Кроме того раз по десять на день Пруст мыл руки с мылом, боясь заразиться инфекционными заболеваниями, неделями он не выходил из дома, трудясь над своим эпохальным трудом, который так и назывался «В поисках утраченного времени». День и ночь он искал время, для чего направлялся даже в Сван, но найти время и там не мог. Оно ускользало у него прямо на глазах. «Куда уходит время? – размышлял он – Никак в толк не возьму. Ведь уже пробкой и стены все обил, и двери, и окна плотно зашторил, а время, как уходило, так и уходит»

Так размышлял он, ходя по комнате взад и вперед, словно маятник, потом вдруг садился за письменный стол и лихорадочно записывал свои мысли по этому поводу.

Так проходили дни, недели, месяцы, годы. Наконец, он закончил свой эпохальный роман и отнес рукопись в издательство. Главный редактор долго листал рукопись, затем поднял голову, снял пенснэ и спросил: «Скажите, мсье Пруст, ну время Вы все-таки нашли или нет? Я, читая Ваш роман, столько времени и сил потратил в его поисках, но его так и не нашел!» Пруст, разозлившись не на шутку, забрал рукопись и отнес ее в другое парижское издательство. Там его приняли радушно, книгу напечатали огромным тиражом. Она разошлась по всей Франции, затем и по всей Европе и миру. Все народы читали ее с восхищением, тратя на поиски времени уйму своего времени, но почему-то так и не находили его. Тем не менее Пруст получил Нобелевскую премию по литературе, на деньги которой решил нанять лучших частных детективов Парижа и все-таки довести начатые поиски времени до конца.

Искали они долго и упорно и все-таки к концу жизни писателя утраченное время было найдено. Его обнаружили в его ранней дневниковой записи, а именно в его высказывании о том, что вот только теперь, после смерти матери, он, наконец, нашел время, чтобы посвятить его его поискам!


МОЛОКО И ИМПЕРАТОР


По пыльной дороге, ведущей из Харькова в Таганрог, шел путник с котомкой за спиной и посохом в руке. Это был император Александр 1. Он отпустил бороду, был одет в рубище и никто кроме него не знал, что он – это он. Он бросил трон, жену, детей, семью, бросил все и решил искупить свой грех отцеубийства тем, что всю оставшуюся жизнь посвятит лишь одному единственному делу, а именно делу странничества и попрошайничества. С первым у него получалось неплохо, он проделал путь от Питера до Харькова без особых проблем, но вот с порошайничеством было посложнее, потому что никто, решительно никто ничего ему не давал и ему приходилось питаться тем, что находил он под ногами, а именно: травами, кореньями, плодами и акридами. Правда, с акридами тоже была беда: кузнечиков в тот засушливый год было мало и потому путнику приходилось прыгать за ними и бегать с сачком по лугам Малороссии с утра до вечера. На его счастье попадались бабочки, стрекозы и прочая мелкая живность, которую он засушивал впрок и складывал мелкими партиями в свою вместительную котомку. «Вот доберусь до Таганрога, - думал он – вволю накупаюсь в море, рыбкой побалуюсь…» Его размышления прервало мычание коровы. «Господи, радость-то какая! Молочка попью! Но как, черт возьми, ведь я никогда коров не доил и делать этого не умею?» - подумал озадаченно император Александр, как на его счастье видит, идет бабка с ведрами, «Видно хозяйка коровы!» – подумал он. «Матушка – обратился он к ней – дай, ради Христа, молочка!» «Никакая я Вам не матушка и никакого молочка я тебе не дам!» - отрезала бабка и, присев на корточки, стала доить корову. «Но, прошу тебя – взмолился он – я, хоть и бывший, но все-таки император, Александр 1!» «А… так это ты отца своего убил, нехристь?!» - спросила та. «Да… уж было дело, так я сам непосредственного участия в убийстве не принимал, это все граф Пален, мать его в кочерыжку, это он во всем виноват, это он меня подбил на отцеубийство и сам-то все это и совершил…» «У … волкодавы…- прорычала та - отцеубийцы! Всех вас на каторгу надо!» «Так я с себя вину не снимаю и искупаю ее, как видишь, странничеством и попрошайничеством…» - затараторил Александр. «А, значит, побираешься Христа ради… - пробурчала недовольно бабка – И не стыдно тебе?» «Сначала было стыдно, а потом привык, матушка». «Ну на уж, пей…» - сказала баба и подала Александру ведро. Тот выпил ведро молока, не отрываясь. «Здоров ты пить! – проворчала бабка - Работал бы так, как пил…» «Я с моим удовольствием, матушка, да не умею я работать, не обучен». «А молоко ведрами пить так умеешь!» - возмутилась та. «Да уж, матушка, умею, это умение я впитал в себя еще с молоком матери!» - сказал Александр и, поблагодарив бабку, пошел дальше.

НАПОЛЕОН НА ОТДЫХЕ


Битва под Ватерлоо затягивалась, Наполеон сердито швырнул свои белые перчатки на стол, где лежала карта. «Маршала Даву ко мне, быстро!» - закричал он и сел. Когда растерянный Даву вбежал в комнату, он растерялся еще больше, не видя Наполеона. «Да здесь я! Чтоб тебе повылазило!» - сказал Наполеон и встал со стула. Только теперь Даву рассмотрел Наполеона. «Простите, Ваше Величество. Со света не видно. Темновато здесь!» - залепетал Даву. «Где Мюрат?» - спросил его Наполеон, не давая очухаться. «М…м…Мюрат на правом фланге, Ваше Величество!» «Каком еще правом фланге! Черт Вас всех и по отдельности дери! Правый фланг давно прорван и теперь мы окружены с тыла и вот-вот враг будет здесь! Что вы там себе думаете?!» - закричал Наполеон и затопал ногами. Даву побледнел, он никогда не видел Наполеона в таком гневе. «Прикажете выступать и ударить врагу в тыл?» - спросил он. «Одна нога здесь, другая – там!» - заорал Наполеон. Даву, давясь, выбежал из комнаты, вскочил на коня и поскакал, что есть духу, на позиции. «Мюрата ко мне!» - закричал Наполеон. Через несколько минут Мюрат был доставлен в ставку. «Ты что же это, скотина, отступил? В штрафбат захотел?» - накинулся на него Наполеон. «Никак нет, Ваше Величество. Здесь моей вины нет, это все происки Нэя. Это он оголил фланг. Разделся догола и стал на глазах у неприятеля загорать!» - оправдывался Мюрат. «Нэя ко мне!» - заорал Наполеон так, что уже через минуту запыхавшийся Нэй стоял перед ним. «Ты что это, подлец, загорать во время боя вздумал?! Оголил правый фланг и выставил нас на посмешище, подставив под удар Мюрата?!» - закричал на него Наполеон, потрясая в воздухе кулаками. «Никак нет, Ваше Величество! Я разделся лишь потому, что вспотел ужасно, рубка была большая, ну а загорел я во время рубки, да и то, разделся я лишь до пояса. Вон другие так вообще вели себя, как эксгибиционисты, обнажились целиком» - оправдывался Нэй. «Кто, например?!» «Да хотя бы тот же Мюрат!» Мюрат, стоявший рядом запротестовал: «Не слушайте его, Ваше Величество! Я в это время вообще не был на позициях, а загорал на речке». Наполеон надел свои белые перчатки. «Покажите мне на карте место, где можно загорать, не попадаясь противнику на глаза!» - приказал он Мюрату. Мюрат, ткнув в карту пальцем, сказал: «Тута!». Наполеон, впившись орлинным взглядом в указанную Мюратом точку, прочитал: «Остров Святой Елены».

КОНЬ АЛЕКСАНДРА ВЕЛИКОГО


После индийского похода конь Александра Великого стал хромать. Причиной хромоты была плохо подбитая подкова. Гвоздь впился в копыто и приносил такую боль, что конь невольно начинал припадать на правую заднюю ногу и ржать. Александр не мог понять причины его хромоты и приказал тщательно осмотреть коня. Когда Буцефал, так звали коня, был всесторонне осмотрен и причина хромоты его была выяснена, о ней донесли Александру. “Что ж это такое! – возмутился тот – Буцифал хромает, а всем вам хоть бы хны! Кто подковывал коня?” Привели кузнеца. “Это ты подковал коня?” “Да, Ваше Величество.” “Так почему же ты так плохо его подковал, что он начал хромать?!” “Я не виноват, что он стал хромать. Я сделал все правильно.” “Так кто же тогда виноват?! Гвоздь?!” “Я все сделал правильно и не моя вина в том, что при ходьбе коня гвоздь глубоко проник в копыто коня и, ранив его, вызвал эту хромоту”. “Но ведь ты должен был учесть нагрузку и не забивать гвоздь так сильно”. “Ну не забей я гвоздь так сильно, Ваше Величество, подкова при ходьбе коня могла бы вообще отвалиться…” “Уж лучше бы она отвалилась при ходьбе…” – сказал Александр и задумался. Он думал о том, что если бы подкова отвалилась у коня при ходьбе, то, наверняка бы, тогда конь сбросил бы его на землю и он бы ушибся или чего доброго вообще бы погиб, а так, хоть гвоздь и ранил коня, но он все же продолжал ходьбу и Александр остался сидеть на коне! Значит, Буцефал ради него пожертвовал собой! В честь своего коня Александр приказал назвать один из индийских городов “Буцефалией”, а его жителей “буцефалами”.

СМЕРТЬ ГОГОЛЯ


Гоголь умирал мучительно долго. Причиной смерти великого писателя была простуда, которую он подхватил у камина, когда сжигал свою рукопись второго тома «Мертвых душ». Тяга в камине была такой сильной, что он схватил сначала насморк, а затем и кашель. Рукопись горела плохо, словно не желая уходить в небытие. Когда же она сгорела до тла, писатель только тогда понял, какую глупость он совершил. Он пришел в отчаяние. Он попытался было собрать пепел и восстановить написанное,но все было тщетно. Так, просидев битых два часа на полу, он окончательно заболел, сначала физически, а затем и психически. На полу его нашел слуга Божий, отец Никодим. «Вы что это, Ваше благородие, сидите на полу?» -спросил он у обезумевшего от горя и простуды писателя, который был весь в саже и копоти. «Пойдемте, я Вас умою» - сказал о. Никодим и, подняв Гоголя, понес его в ванную мыться. Долго лил он на него воду. Гоголь упирался, так как ни за что на свете не хотел мыться, ибо страдал водобоязнью, которой заболел еще в детстве, когда маменька купала его в тазу вместе с остальным бельем, которое тут же стирала.

С тех самых пор Гоголь возненавидел воду и чистое белье и потому сейчас брыкался изо всех сил, крича, что есть мочи, а о. Никодим лил на него воду и причитал: «Мой до дыр! Мой до дыр!» Потом, укутав гениального писателя в грязную, нестиранную простыню, положил его в кроватку сушиться. Гоголь лежал, уткнувшись носом в стену, и думал, что ему теперь делать: то ли умирать, то ли снова засеть за второй том «Мертвых душ»? «С этими душами я сам скоро Богу душу отдам» - думал писатель и был так сосредоточен, что не слышал, как пришли врачи, как они проводили консилиум, решая, что делать и как быть дальше, не чувствовал, как пускали они из него кровь, как ставили пьявки. Ничего этого он уже не ощущал, ибо целиком был погружен в свои мысли и воспоминания о детстве, о первой встрече его с Пушкиным и Лермонтовым.

Только кашель выводил его из сомнабулического состояния и возвращал к реальности, из которой он опять уходил в свои думы и воспоминания. Он видел маменьку и папеньку такими молодыми, а себя самого таким маленьким, что на глаза его наворачивались слезы. Иногда он кричал, как в беспамятстве. «Отходит…» - говорили профессора и качали сокрушенно головами. Им жаль было писателя, который даже не сможет заплатить им за визит и потому начинали с новой силой тормошить его, пытаясь возвратить его к жизни.

Гоголь всеми силами сопротивлялся, он во что бы то ни стало хотел снова погрузиться в свои воспоминания и потому просил, чтобы его оставили в покое, но все было тщетно: никто не мог и не хотел оставлять его в покое, потому что иначе, как считали профессора, он умрет, а так, глядишь, если тормошить, может быть и выживет и выжил бы, если бы не о. Никодим, который, причащая его, своим гнусавым голосом все повторял и повторял: «Упокой, Господи, душу раба твоего, Николая, упокой, Господи, душу раба твоего, Николая…» и так-таки ее навеки и упокоил.

ГРОМЫ И МОЛНИИ ПОЭТА
Тютчев любил грозу и особенно в начале мая, когда весенний первый гром, как бы резвяся и играя, грохочет в небе голубом. Он так любил грозу, что выходил из дома и стоял в поле, ожидая ее приближения. Слуга Ефим с клетчатым пледом в руках бежал за ним, крича: «Ваше сиятельство, укутайтесь, вернитесь в дом, простудитесь, да и гроза нешуточная надвигается!», но эти призывы не находили ответа в душе поэта и оставались им неуслышанными и он, гоня тростью слугу, продолжал стоять на ветру в открытом поле. Гроза надвигалась стремительно и быстро. Ветер гнал листву, развивал золотистые кудри поэта, срывая с головы его широкополую шляпу. В этот момент он был похож чем- то на английского барда Джона Леннона.

Не замечая всего этого, он продолжал стоять, закрыв глаза. Широко раскрыв ноздри, он вдыхал наэлектризованный воздух. К нему подошел его закадычный немецкий друг, доктор Вранке, который стал тащить его за руку. «Феодор! – кричал он – Ты простудишься! Ошень болеть будишь! Надо домой, пора пить теплый молоко!» Тютчев что есть силы упирался и домой идти никак не хотел. «Отстань, Фридрих! дай мне полюбоваться грозой!» - кричал поэт и тут ударила молния и сразила его друга, доктора Вранке, от которого осталась только кучка пепла, да карманные серебряные часы швейцарского производства. Тютчев поднял часы, открыл крышку и сказал: «Ты прав, друг: пора пить молоко!» и пошел в дом.

Выпив молока, он написал стихи о грозе, которые посвятил своему погибшему другу, доктору медицины Фридриху фон Вранке. Когда стихотворение было опубликовано и увидело свет, оно наделало много шума в прессе и вызвало целую бурю, да что там бурю, шквал восторженных откликов, чем-то напоминавших майскую грозу, правда, уже без молний, но ведь и в стихотворении молний не было, а был только гром, который еще и сегодня грохочет и гремит в нем.

МЕЛЬНИЦЫ СЕРВАНТЕСА

Писатель Сервантес с детства не любил ветрянные мельницы. Один их вид приводил его в бешенство. Родители пытались его лечить, но все было бесполезно. Болезнь лечению не поддавалась и мальчик по-прежнему приходил в бешенство только при виде ветрянных мельниц. Он вынимал из ножен игрушечную сабельку и стремительно нападал на первую попавшуюся ему на пути мельницу. Врачи относили заболевание мальчика к пережитому им в младенчестве потрясению, когда он, лежа в простудной лихорадке, со страхом наблюдал за махавшей над ним полотенцем служанкой, которая пыталась таким образом остудить у ребенка жар.

Когда мальчик вырос и стал писателем, ненависть к мельницам у него только усилилась и приобрела маниакальный характер. Теперь его частенько видели у мельницы с копьем наперевес, угрожавшим теперь не столько мельнице, сколько мельнику. На этот раз мельник вышел не только из мельницы, но и из себя и потому вежливо обратился к писателю с такими словами: «Идите Вы, батенька, домой! Не мешайте работать!», на что от того услышал только злобное шипение и обвинения в колдовстве: «Вы – чудовище! Я Вас уничтожу! - кричал писатель, набрасываясь на мельника – Вы средоточие зла и погибнете от моей руки!» «Ну что я Вам, идальго, сделал плохого?! Ведь я мелю зерно и получаю из него муку, чтобы кормить людей хлебом…» - оправдывался мельник. «Вы кормите нас не хлебом, а ядом, изрыгаемым этим чудищем!» - кричал Сервантес, продолжая потрясать у носа бедного мельника своим длинным копьем. Бой с мельницами продолжил герой его романа бравый идальго Дон Кишот и бой этот не был совсем бесплодным, ибо принес писателю не только хлеба в достатке, но и всемирную славу.

ЯЗЫК ТУРГЕНЕВА

Иван Сергеевич Тургенев очень любил русский язык. Бывало подойдет к зеркалу, высунет язык и любуется им. Потом подойдет к письменному столу и начнет что-то быстро-быстро и вдохновенно записывать этим языком, например, такое: «О великий и могучий русский язык…» и так далее по тексту.

Вообще языки он любил, особенно говяжьи, правда, любил и немецкий язык, а также французский. «Тимошка! – кричит он слуге – отвари мне, мерзавец, сегодня язык, да побольше перца туда брось, чтобы острый был, как бритва!» «Так, барин, Вы намедни его уже съели…» - стал оправдываться было слуга. «Не перечь, подлец, а то язык отрежу и станешь, как Муму, немой!» - кричит на него Тургенев. «А чей же я тогда стану, как не Ваш, батюшка?!» - недоумевает слуга. «Я имею в виду не не мой, а немой, то есть не умеющий разговаривать…» «Так я, барин мой, Ваш и разговаривать тут нечего…» Тургенев, потеряв дар речи, хлопая глазами, смотрит на слугу. «Я,, барин Вы мой, Вашему батюшке, да дедушке служил, да и Вам еще послужу, дай Бог… Меня Вы никак не сможете невашим сделать, уж и не говорите, а язык мой, язык режьте, хоть зарежьте, но я все равно Вашим, батюшка-светы, до самой моей смерти останусь…» - тараторил слуга. «Нет, велик, велик и могуч есть русский язык, он не то что до Киева, до сумасшествия довести может!» - подумал писатель и отпустил слугу на кухню.

ДОЛЛАРЫ ВАШИНГТОНА


Президент США Джордж Вашингтон одно время работал в американском казначействе, это было еще до того, как он стал президентом Америки. В то время он еще и не мечтал ни о каком президентстве, а рисовал эскизы купюр. Лучше всего ему удавались стодолларовые ассигнации. На них изображался американский орел во весь рост и голова мустанга. Вашингтон вообще любил прерии, дикий Запад, а Восток презирал. Из-за этого началась война между Западом и Востоком США, потому что мустанги и белые орлы водились только на Западе страны. Этого Восток Западу простить не мог.

Война дилась три дня и три ночи, с обеих сторон были громадные потери. Было убито два орла и три мустанга. Вашингтона взяли в плен и заставили нарисовать что-нибудь из восточных мотивов. Он нарисовал Шехерезаду. А когда он стал президентом Америки, в его честь его именем назвали столицу в восточной части США, а, чтобы Западу страны не было обидно, один из самых крайних северо-западных штатов для равновесия назвали его же именем.

Рисование купюр осталось тайным хобби у президента Вашингтона. Незаметно для себя он стал фальшивомонетчиком, то есть рисовал от нечего делать стодолларовые ассигнации, на которых стал уже изображать не только орлов и мустангов, но свою собственную личность, внизу которой для достоверности ставил факсмиле: «В Бога мы верим!». Узнав о тайной страсти супруга, жена его Розалия стала бить тревогу. Она вышла на балкон тогда еще не белого, а серого дома и стала бить в ржавое колесо кочергой.

На ее зов собрались горожане, которым она объявила о тайной и позорной страсти своего супруга, о его склонности к изготовлению фальшивых ассигнаций,для чего дала несколько купюр жителям города на пробу. «Похож!» -раздавалось со всех сторон. «Ну они же фальшивые!» - кричала супруга президента. «Не верим! Мы проверяли, они не фальшивые, на них президент точь-точь похож на самого себя!» - голосила толпа.

Видя, что горожан не переспорить, супруга вынуждена была с ними согласиться и с тех пор стодолларовые купюры с изображением ее супруга стали ходить по стране на законных и вполне легальных основаниях и считаться не фальшивыми, а самыми настоящими американскими долларами, потому что на них президент Вашингтон был похож на самого себя как две, а может быть и три, капли воды или виски.

СОБАКА АКАДЕМИКА ПАВЛОВА


Академик Иван Павлов все свои теории проверял на собаках. Была у него одна теория, согласно которой собака являлась другом человека. В эту теорию никто не верил, но все же академику Павлову хотелось доказать обратное, а именно то, что собака действительно является другом человека. Для этих целей был доставлен бульдог Марс. Он был помещен в лабораторию, где ему сделали гипофиз, иммунитет и инъекцию сыворотки Павлова. Павлов возбужденно прохаживался у клетки животного, потирал руки и чему-то улыбался. «Так-с, так-с… - загадочно произносил он – Дело идет на лад, на лад…» «Гав, гав!» - загавкал пес. «Ты что же это, голубчик, не согласен?» - поинтересовался у собаки Павлов. «Гав! Гав!» - снова загавкал Марс. «Что бы это могло значить?» - задумался академик.

Его раздумья прервал ассистент Бастрыкин. «Академик, - обратился он к Павлову – Марс перестал принимать препараты и пищу!» «Значит, объявил голодовку! В карцер его!» - приказал Павлов. Пса перевели в карцер. Когда же через шесть часов академик туда заглянул, он увидел, что собака, свернувшись в клубок, спит. «Не гавкает почему-то?!» - удивился академик и приказал собаку выпустить из карцера и перевести снова в лабораторию, где ей был сделан повторный сеанс гипноза и гипофиза. «Гав! Гав!» - загавкал пес. «Узнал меня, Марсик?! - обратился к собаке явно обрадованный Павлов – Друг ты мой, любезный, дружище!»

После сеанса гипноза и операции по удалению гипофиза Павлов приказал отпустить собаку. Пса развязали и выпустили из клетки. Марс стал кусать всех подряд, не разбирая ни ученых степеней, ни научных званий. Пару укусов получил и академик Павлов. «Пристрелите, гада!» - заорал он. Собаку пристрелили, а академик Павлов с тех пор стал злой, как собака, ведь его учение о том, что собака - друг человека не подтвердилось на практике.

НИКТО НЕ ЗАБЫТ , НИЧТО НЕ ЗАБЫТО!


Поэт Маяковский страдал амнезией, то есть частичной потерей памяти. Он стеснялся своего недуга и никому в нем не признавался. Так, чтобы не забыть своих друзей, он посвящал им стихи. Наример, своему другу Нетте он посвятил целую поэму, которая так и называется: «Товарищу Нетте: пароходу и человеку». Когда он принес в редакцию журнала это стихотворение, редактор сказал: «Это не то, товарищ Маяковский! Ну что это за фамилия такая? Нетте! Нетто – брутто какое-то!» «Но ведь я же посвятил стихотворение памяти человека с тем, чтобы его не забыли! А Вы говорите не то!» - возмутился поэт. «Ну посвятите его кому-нибудь другому, у кого фамилия красивая, например, мне!» «А как Ваша фамилия?» - поинтересовался поэт у редактора. «Некрасов!» - с гордостью сказал редактор. «Некрасивая фамилия какая-то!» - сказал Маяковский и отнес стихотворение в другую редакцию другого журнала. Там стихотворение поэта было напечатано.

Когда Сталин прочитал его, он приказал вызвать Маяковского в Кремль. Маяковский долго колебался: идти ему или не идти на прием к вождю или может быть лучше сбежать с Лилей Брик за границу к Эльзе Триоле, но потом, прочитав у кремлевской стены выбитые на могиле Неизвестного зэка слова: «Никто не забыт – ничто не забыто!», передумал и явился к Сталину на дальнюю дачу, находившуюся немного дальше дачи ближней. «Ты что же это?! – обратился к нему с явно грузинским акцентом Сталин – Нэ то пишешь?! Нетте надо писать не Нетте, а Нэтте и потом: кому и чему ты стихотворение посвящаешь? Пароходу или человеку?! Разберись, слушай, эээ…» «Но товарищ Сталин, - оправдывался поэт – Я же хочу сразу двух зайцев убить. Показать с тем, чтобы увековечить в памяти народной человека, именем которого назван пароход…» «Но если уже его имэнэм назван пароход, зачем ишо стыхы ему посвящат?! - не унимался Сталин – Посвяти их лучше мнэ! Только пышы правылно, по-руськы. Прочитай мою кныгу по вопросам языкознаныя. Там сказано: как говорыш, так и пышы, и, как пышеш, так и говоры! Э…». «Хорошо, товарищ Сталин! Сделаю!» - сказал Маяковский и написал поэму под названием «Хорошо!».

УЛЫБКА ПРЕЗИДЕНТА
Две крови слились у президента Обамы: белая и черная, ну не черная там, конечно, а красная, но все-таки черная. «Вот, черт возьми – размышлял президент США, сидя в Белом доме – Как все же интересно, две крови слились во мне: белая и черная, ну не черная там, конечно, а красная и все-таки черная… и сижу я черно-белый президент в Белом доме, ну не в Белом там, конечно, а в сером и все-таки, черт побери, в Белом доме я сижу! »

Он посмотрел в окно, там на лужайке пили воду воробьи из бассейна, солнце блестело в синем небе, а на зеленой траве играла любимая кошка Мишель, жены президента. Настроение у президента было прекрасное, если не считать метафизических размышлений о цвете его кожи, точнее, крови, что ни говори, а ему было нелегко: он не знал, куда себя отнести: к черным или к белым и потому относил себя и к тем и другим сразу, а это было трудно, так как не было здесь уверенности, а были вечные колебания то в одну, то в другую сторону. То ему казалось, что он колонизатор, то черный африканский раб. «Пушкину было проще…- размышлял президент – у него только 1/8 черной крови, а у меня половина. Он хоть и не стопроцентный белый, но белой крови в нем все-таки больше… А может быть мне сделать переливание крови и впрыснуть в меня все сто процентов этой самой белой крови?» – подумал он.

Обама вызвал к себе личного врача Робертсона и приказал ему все подготовить к переливанию крови. «Но господин президент! - запротестовал Робертсон, тоже кстати, негр по крови – От этого переливания Вы белым не станете и цвет кожи у Вас не поменяется!» «Я сам это знаю! Но зато у меня появится внутренняя уверенность, а это гораздо важнее цвета моей кожи!» - заявил Обама.

Когда ему сделали переливание крови и влили в него пять литров чистейшей белой крови, личный врач у него спросил: «Ну как, господин президент, появилась ли у вас внутренняя уверенность?» «Не знаю, Робертсон, не уверен, но мне кажется, что да…» - сказал Обама и улыбнулся своей обамаятельной, ослепительно белозубой улыбкой.


ЕКАТЕРИНА В ЛЕТНЕМ САДУ


Екатерина Вторая сидела в Летнем саду и читала сочинение Руссо о природе. Философ призывал вернуться к природе, повернуться к ней, так сказать, лицом, стать естественными и непосредственными. «А что?! – размышляла императрица – В этом что-то есть! Повернуться лицом к природе?! Это пикантно!» Она позвонила в колокольчик и вызвала слугу. «Поверни-ка, братец, мое кресло к деревьям. Я хочу быть ближе к природе!» - сказала Екатерина. Слуга повернул кресло, в котором она сидела на стовосемьдесят градусов от аллеи сада к деревьям и кустарникам, растущим сбоку. «Вот и славно! – сказала Екатерина – Теперь я буду естественной и непосредственной, как пастушка!»

КАРАМЗИН-ПУТЕШЕСТВЕННИК


Вот уже две недели Карамзин был в пути. Позади осталась Германия, Швейцария и Франция. Экипаж уперся в Ламанш. Ехать было нельзя и Карамзин задумался, что ему делать. Оставить лошадей во Франции и следовать в Англию по воде или все же повернуть оглобли и ехать на юг, в Италию? «Но, черт возьми, как обидно! – думал он – Ехал-ехал и на тебе Атлантический океан! Все же обидно прерывать путешествие из-за него и пересаживаться на барку! А может быть все-таки махнуть в Италию? На кой мне эта Англия?!» «Барин, а, барин, – обратился к историку возница – на кой ляд Вам эта Англия? Уж лучше едемте в Италию или хотя бы в ту же Испанию!» «Никак нельзя, голубчик, ведь Лондом рядом, надо ехать!» – говорит Карам. «Но, барин, какие могут быть у Вас дела в Англии, если в Италии теплее, да и вино, бабы там лучше и дешевле?!» - удивился возница. «Какой ты, право, глупый! – сказал раздраженно Карамзин – Как я могу ехать в Италию, предварительно не побывав на туманном Альбионе?! Уж раз стоим здесь, надо ехать, иначе не поймут! История мне этого, братец ты мой, не простит!» «Вот так история!» – вздохнул кучер.

ПОЯ С ПАСКАЛЯ


Блез Паскаль, знаменитый французский математик и богослов, уйдя в монастырь Пор-Ройяль, надел на себя железный пояс с острыми шипами внутрь для того, чтобы постоянно бодрствовать и молиться Богу. «Брат, ты бы этот пояс с себя снял – так обратился к нему монах Жюль – Ведь ей Богу, стыдно нам за себя, брат. Ты один из всех нас его носишь, а мы как бы филоним, Богу не служим, не бодрствуем, не молимся!» «Ах, оставь, брат, Жюль, - говорит ему Паскаль – мне пояс нужен позарез, если я его сниму, штаны спадут…» «А как же тогда шипы, кровь, пот и слезы, твое бодрствование и молитвы? Твои страдания, наконец?!» - спрашивает его монах. «Это все, братец Жюль, пустяки по сравнению с голой жопой!» - отвечает ему Паскаль.

ХИЖИНА МАРТИНА ХАЙДЕГГЕРА


Немецкий философ Мартин Хайдеггер свое знаменитое произведение «Бытие и время» написал, живя в хижине. Его сосед, который жил тоже в хижине, никакого такого философского труда написать почему-то не мог. «Скажи мне, Мартин, - обратился он к философу – почему ты, живя почти в такой же хижине, как я, написал такую книгу, которую знает весь мир, а я вот ничего такого написать не могу?» «Тут все дело в том, кто в хижине живет» - отвечает соседу философ. «Ну… я живу… точно такой же человек, как и ты и что?» - спрашивает его сосед. «Почти такой же, Генрих, почти такой же…» - отвечает философ.

ЛЕНИН В ОКТЯ БРЕ


Ленин шел по петроградской стороне делать революцию. Шел сильный дождь и вода попадала Ленину за шиворот. Он ежился, недовольно морщил лоб и ругался матом. «Как я не люблю осень, слякоть эту поганную, дождь! В такую погоду революцию не сделаешь. То ли дело май!» - картавя, ворчал он, проклиная все на свете. «Что это ты, Ильч, товарищ Ленин, все ругаешься?» – спросил его его напарник, большевик-электрик с Путиловского завода товарищ Петр. «Да вот, Петруха, революция на носу, а тут эта слякоть, дождь этот поганный!» - говорит ему Ленин. «На твоем носу, Ильич, я никакой такой революции не вижу…» «Да это я так… в фигуральном смысле…» - говорит Ленин. «А… если в фигуральном, тогда вижу» - говорит Петр.

ФЕЛЬДМАРШАЛ ПАУЛЮС


Фельдмаршал Паулюс шел сдаваться русским. За ним следовал адъютант, полковник Дитрих, который не хотел сдаваться русским и всячески отговаривал фельдмаршала от этого, как он считал, пагубного и рокового шага. «Не надо сдаваться…- говорил он фельдмаршалу – они Вас все равно убьют. Я знаю этих русских, они - варвары..» «Прекрати ныть, Дитрих – говорил ему Паулюс – Лучше помоги мне белый флаг поднять, а то подумают еще, не дай Бог, что я перешел в наступление…и пристрелят чего доброго… » «Вы, как себе хотите, а я сдаваться не пойду, я лучше застрелюсь!» - сказал Дитрих и стал доставать из кобуры пистолет. «Ни в коем случае не доставай пистолет, иначе русские подумают, что мы идем в атаку!» - закричал на него фельдмаршал. Дитрих, передумав доставать пистолет, сказал: «Вы там, как хотите, а я не буду сдаваться этим русским, они варвары, вот если бы это были американцы, тогда другое дело...» «А мне нравятся эти русские, они - хорошие солдаты, капитулировать перед ними почетно, а американцы твои – гавно и сдаваться им в плен - сущий позор!» - сказал фельдмаршал, высоко и гордо поднимая над головой белый флаг.

МЕЧТАТЕЛЬ УЭЛЛС


Английский фантаст Герберт Уэллс после посещения Советской России написал книгу «Россия во мгле», в которой назвал Ленина «Кремлевским мечтателем». «А вот приезжайте, батенька, к нам лет этак через двадцать и тогда увидим, кто из нас мечтатель!» - сказал ему на прощание Ленин. «И не мечтайте!» - сказал ему на прощаниеУэллс.

КОРОНА И АВОСЬКА


Английская королева Виктория потеряла свою корону и все никак не могла ее найти. Она металась по Виндзорскому замку в поисках короны, но все было тщетно. Короны нигде не было. «Куда же она запропастилась?! – думала она – Может быть вчера после банкета посеяла где-нибудь в парке?» Она вышла из замка и стала в парке искать корону. Ей повстречал садовник. «Джон, - обратилась она к садовнику – ты случайно мою корону не видел?» «Ваше Величество, как есть видел вчера на Вас, когда Вы шли с банкета» - отрапортовал бодро садовник. «Ну так где же я могла ее потерять?» -спросила королева. «А Вы ее подарили кухарке за то, что та вкусно приготовила индейку!» «То есть как это подарила?!» - возмутилась королева Виктория. «Да вот и она!» - сказал садовник и указал на идущую к ним кухарку. «Мэри! – обратилась к ней королева – Моя корона у тебя?» «Да!» – ответила кухарка. «Сейчас же отдай мне ее!» - приказала королева. Кухарка достала из авоськи корону и подала королеве. «Что это у тебя еще за сетка такая?» - спросила королева. «Это русская авоська, ее вчера мне русский посол мистер Гагарин подарил, отблагодарив меня за вкусный обед. Он так и сказал: «Возьми, Мэри, авось пригодится!» Как видите, Ваше Величество, пригодилась!» - сказала кухарка.

НИЦШЕ НА ПРОГУЛКЕ


Немецкий философ Фридрих Ницше пошел прогуляться в Альпийские горы. Он любил горные пргулки на свежем воздухе и потому после работы за письменным столом прогуливался регулярно. Он брал с собой необходимое альпийское снаряжение, на ноги надевал гетры и горные ботинки, брал в руки ледоруб и страховочную веревку и отправлялся в путь. На этот раз он решил перейти Чертов мост и пройти местами боевой славы русского генералисимуса Суворова, нрав которого и характер были Ницше по душе. Подниматься пришлось долго. Он карабкался по узким козьим тропам вверх, в кровь раня руки, натирал ботинками на ногах мозоли, словом страдал, как только мог… «Ну и характер был у этого Суворова! – думал он, цепляясь за очередной скалистый выступ – Кремень-мужик! Одно слово: русский мужик! Целую армию перетащил через Альпы, чтобы ударить Наполеону в тыл!»

Ницше посмотрел вверх и увидел за облаками перевал Сен-Готард! Это была искомая им цель, ведь перейди он через него и он на другом конце Швейцарии! Но прежде, чем идти дальше, Ницше присел на большой валун, достал из рюкзака бутерброд и стал есть, потом выпил кофе из термоса, достал из кармана куртки записную книжки и стал что-то быстро записывать и тут, как назло, ему помешали шаги незнакомца. Ницше оторвал взгляд от книжки и, щуря свои близорукие глаза, посмотрел на незнакомца. «Кто ты, странник?!» - спросил у него Ницше . «Я – Заратустра!» - ответил тот загадочно. «Ты перс?» - спросил Ницше. «Я - арий» - ответил тот. «Значит, перс! Чего же ты хочешь?!» «Чтобы ты написал обо мне» «Но я же тебя совсем не знаю!» - воскликнул Ницше. «А ты только начни писать и сразу все станет ясно и ты меня узнаешь» - сказал незнакомец и скрылся.

Долго сидел в глубокой задумчивости философ, пытаясь понять всю глубину сказанного Заратустрой. Уже солнце село за перевал Сен-Готард, уже стало смеркаться, а Ницше все сидел и размышлял над словами персидского пророка. Потом лицо его просветлело, он понял смысл сказанного гостем. «Лиха беда начало! – думал он – Главное начать, а там была-не была, может быть что-нибудь получится!»

Лезть вверх ему расхотелось, Суворов его больше не интересовал, потому что теперь только Заратустра владел его воображением. Ницше стал медленно вслед за светилом спускаться с горы вниз.

На расспросы соседей по пансионату об увиденном Ницше упорно молчал. "Вы, наверное, встретили снежного человека – интересовались те – Так мы тоже его видели, но для этого незачем Вам было лезть в горы и рвать одежду, он тут повсюду бродит… Ведь Швейцария же – это горная, альпийская страна и ничего тут странного нет…" «Обыватели!» - подумал Ницше и с головой ушел в работу над книгой о Заратустре. Работа спорилась, словно это не он писал, а сам Заратустра, а Ницше только записывал за ним, даже заглавие его книги говорило об этом: «Так говорил Заратустра».

Когда работа над книгой была закончена, Ницше облегченно вздохнул. «Слава Богу! – подумал он - Хотя нет, постойте, ведь теперь Бога нет, ведь Бог умер! Ведь именно так говорил Заратустра, ну все равно славно, что я теперь могу снова идти наверх к вершинам и совершать свой суворовский переход через Альпы!»

С тех пор его никто не видел. Говорят, что он, перешедши через Альпы, попал в Италии, где, став по ту сторону добра и зла, окончательно сошел с ума, и потому в Швейцарию, по крайней мере в здравом уме, больше не возвращался.

ВОЛЯ АРТУРА ШОПЕНГАУЭРА


Немецкий философ Артур Шопенгауэр обладал недюжинной даже для немца силой воли. Ее силе не могло ничего противостоять. Все началось с детства, когда маленький Артур начинал требовать того или иного от своих родителей: то в приказном порядке требовал купить ему дудочку, то собачку, то велосипед. Его требования родители моментально выполняли, так они хотели развить в нем врожденную способность волить. Когда философ подрос, родители умерли и потому уже было некому выполнять его капризы, а их у него накопилось превеликое множество: то подай ему симпатичную блондиночку с большими сиськами, то торт с шоколадной глазурью и цветочками из крема взбитых сливок, а то вдруг и совсем уже ни в какие ворота: ехать в Индию и там попить молочка юной буйволицы. «Что же делать? – размышлял юный философ – Кто может выполнить мои волевые требования?» Вопросы его не находили разрешения и загонялись им внутрь.

Конечно, деньги на все это у него были, родители оставили ему громадное состояние, но дело было не в нехватке средств, а в том, что не было никого, кто мог бы их выполнить. «Кант прав, что ни говори, а мир – это всего лишь мое представление о нем, но не сам он – размышлял философ – Ну вот я желаю того или другого, но не представляю, кто бы мог мне все это дать…»

Размышления философа прервала служанка, пришедшая в его кабинет убираться. «Убирайся отсюда! Ты мешаешь мне работать!» - закричал на нее тот. «Зря Вы меня гоните, господин Щопенгауэр! – сказала та – Я могу дать Вам то, чего Вы так страстно желаете!» «Ты? – удивился философ – Ты - всего лишь мое представление, форма, так сказать, явление!» «Ах вот вы о чем?!» – удивилась та и стала раздеваться, обнажая философу свою сокровенную сущность.

ЛЕВ ТОЛСТОЙ НА ОХОТЕ


Лев Толстой любил поохотиться. Животных он любил и убивать ни за что не хотел, а вот с ружьем расстаться никак не мог и потому по привычке брал его с собой на прогулку. «И охота Вам барин с собой ружье таскать, если Вы в зверье не стреляете?!» - спросил его лакей Макарка. «Если ты, подлец, будешь задавать глупые вопросы, я не буду брать тебя на охоту!» - говорит ему Толстой. «Постой… постой… - думает про себя писатель - если я не буду брать с собой Макарку, то на кого тогда я буду охотиться?».
МОЦАРТ И САЛЬЕРИ
Вольфганг-Амадей Моцарт сидел за роялем и играл ночную серенаду. «Милая вещица!» - сказал Сальери, подойдя к нему. «Да это я вчера ночью сочинил, так, сидя в туалете, и сочинил…» - говорит Моцарт, не прекращая играть. «Ты что это музыку сочиняешь в туалете?!» - возмутился Сальери. «Да, брат, там хорошо сочиняется, там, брат, такая музыка, восторг, а не музыка!»

АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ И ЗОЛОТАЯ РЫБКА


Князь Александр Невский, прозванный так в честь за победу на Неве, сидел, задумавшись на берегу Ладожскогоозера. Он думал о том, что вот он дал горожанам свободу от немецкого ига, а его так и не наградили орденом Дружбы народов. "Несправедливо все это… – размышлял Невский – несправедливо! Я , можно сказать, жизнь положил за брата своя, а мне ордена не дали, государственной премии лишили, пенсию платят мизерную, вон рыбой питаюсь, совсем отощал, как воевать-то, жить теперь буду?"

Думает думу, как вдруг в неводе видит золотая рыбка плещется, на волю, значит, просится: «Отпусти ты меня, князюшка, дай мне волю, а я тебе дам, чего ты сам себе пожелаешь!» «А чего же мне пожелать?» - спрашивает у нее Александр Невский. «Ну того, чего ты хочешь!» - отвечает ему золотая рыбка. «Орден хочу и госпремию!» - говорит Александр, как вдруг на его рубахе появился орден Дружбы народов, а в кармане пухлая пачка долларов. «Я исполнила твое желание, князюшка, теперь отпусти меня!» - просит его золотая рыбка. «Ишь чего захотела!» - говорит князь.


КЛЯТВА ЧИНГИСХАНА


Великий полководец Чингисхан сидел в юрте и пил кумыс. Со своими сыновьями. «Надо Русь брать!» - сказал Чингисхан - Гадом буду, а Русь возьму, испепелю, сожгу до тла ее храмы, а баб в плен возьму, насиловать буду!» «Ты, батя, только Русь возьми, а уж насиловать баб мы будем сами» - говорят ему сыновья.

АКСЕНОВ В КРЫМУ


Русский писатель Василий Павлович Аксенов любил отдыхать в Крыму. Он купался в бухте, пил вино и писал роман, писал о том, как он купался в бухте, пил вино, писал роман и в море.

УХОД ТОЛСТОГО

Толстой решил уйти из дома. Он собрал в катомку свои вещи: смену чистого белья, пожелтевшие от частого употребления зубные протезы, бутерброды с сыром, ибо он был вегетарианцем и термос с кофе без кофеина, туда же положил рукопись романа, авось в дороге пригодится, например. костер разжечь или еще по какой другой надобности, потом погасил свечи и вышел из дома.

На улице светила Луна и гавкали собаки. «Не дай Бог жену разбудят!» – подумал они лихо, по-молодецки перемахнул через плетень и оказался на улице: иди, куда хочешь! Но куда идти? Ясного плана у него не было и он крепко задумался. «А …. Была-небыла! – решил он – Пойду, куда глаза глядят!» Смотрит, идет по улице добротная такая бабенка. «А не пойти ли и мне за ней! – подумал он – Может быть она приведет меня к истине?» И пошел.

Идут они, значит, по улице, идут, а вокруг все темнее становится. Страшно. Бабенка прибавила ходу и Толстой за ней. Бежит… с ног валится. Даже палку в нее бросил. «Стой! – кричит – Я за тобой не угонюсь, не поспеваю! Скажи мне хотя бы, куда ты бежишь, куда меня за собой тащишь?!» «А Вы куда, барин, бежите?» - спрашивает та. «Я из дому от жены бегу, от детей, бегу куда глаза глядят!!!» - кричит он ей. «И куды ж они у Вас глядят?» - спрашивает та. «Да на тебя же они и глядят! А как я тебе?» - спрашивает он ее находу. «Глаза бы мои на тебя, старый хрен, не глядели!» - отвечает бабенка и ходу. Так, на бегу, сильно вспотев и простудившись, Лев Николаевич и умер на первой попавшейся ему на пути железнодорожной станции.

ШАРЛЬ де ГОЛЛЬ


Генерал Шарль де Голль по происхождению был аристократом, он этом говорит приставка «де», которая стоит между именем его и фамилией, ну это, примерно, как если бы мы сказали Шарль фон Голль. Эта приставка была дана ему от рождения, то есть была приставлена ему, точнее, к его фамилии навека, на всю его жизнь. Он ею очень гордился и, если кто-нибудь называл его фамилию без этого «Де» он сильно обижался, чувствуя себя задетым, раздетым, если не голым.

ПСЕВДОНИМ БАЛЬЗАКА


Французский писатель Оноре де Бальзак не был аристократом, но почему-то считал себя таковым, самовольно приставив к своей фамилии приставку «де», потому что считал, что как писатель имеет право на эту, граничащую с псевдонимом, вольность.

АД ДАНТЕ АЛИГЕРИ

Когда возраст у Данте перевалил за середину, он оказался в сумрачном лесу, из которого до сих пор не может выйти.

ГОМЕР И ЕГО ГЕРОИ

Великий Гомер написал две поэмы: «Илиаду» и «Одиссею», в которых воспел подвиги древнегреческих героев. Он жил в те времена, когда эти герои еще были живы, по крайней мере, на страницах его произведений. Когда же он умер, умерли на страницах его произведение и его герои.

ПОДВИГИ ГЕРАКЛА

Геракл во что бы то ни стало хотел совершить подвиги. Он считал, что если он их не совершит, о нем назавтра же забудут потомки.

Первый подвиг его был в том, что он почистил конюшни и заодно их владельца царя Авгия.

Второй подвиг Геракла заключался в убийстве им гидры, то есть своей тещи.

Третий подвиг Геракл совершил, убив через клетку в зоопарке льва.

Четвертый подвиг его был в том, что он убил в клетке канарейку.

Пятым подвигом героя можно считать угон стада кентавров, приняв их за чистопородных лошадей.

Шестой подвиг Геракла был в том, что он из рогатки перебил всех ворон в округе Афин.

Седьмым подвигом героя было то, что он поймал крито-микенского быка за яйца.

Восьмым подвигом его стало убийство им канибала-садиста, которого он прежде, чем убить и съесть, долго пытал и мучал.

Девятый подвиг Геракла запомнился потомкам тем, что он, сняв пояс с Ипполиты – царицы амазонок, не успел лишить ее девственности по причине своей преждевременной эякуляции.

Десятым подвигом Геракла было то, что он угнал стадо коров, искусно прогнав его между телеграфными столбами, названными позднее Геракловыми, или Геркулесовыми. По дороге же домой в скифской степи он сочетался браком то ли с юной девой, то ли со старой змеей, от которой затем и родились его сыновья – сорванцы скифы.

Одиннадцатый подвиг Геракла состял из нескольких маленьких подвигов, а именно: Геракл своровал яблоки из сада Гесперид, не порвав при этом пифагоровы штаны, затем вступил в противоборство с Антеем, точнее, с его диваном, и, чтобы одолеть последний, ему пришлось оторвать его от Антея. Когда же обессиливший Герекл заснул, на него напали пигмалионы, которых он собрал в шапку и продал на базаре по рублю за штуку. Затем на Кавказе он освободил Прометея от зеленого змия, терзавшего его циррозную печень. И, наконец, Гераклу удалось морально поддержать самого Атланта, державшего на своих плечах небосвод.

Двенадцатый и последний подвиг Геракла состоял в том, что он не совершил никакого подвига.

Вообще подвигов у Геракла было больше,я привел лишь небольшую их часть, но и их достаточно для того, чтобы понять, с кем мы имеем здесь дело: в Геракле мы имеем дело с тем, с кем лучше вообще никаких дел не иметь!

КОРАБЛИ АДМИРАЛА НАХИМОВА
Все корабли, названные именем адмирала Нахимова, шли ко дну один за другим, но в этом был не виноват, а те, кто их назвал его именем, а, как известно, назвался груздем, полезай на дно.

СВЯТОЙ АЛМИРАЛ


Адмирал Ушаков решил бросить службу и уйти в монастырь. Он подал рапорт об увольнении и ушел в монастырь, но и там стал служить, служить Богу, потому что без службы он вообще жить не мог.

ШАПКА- НЕВИДИМКА АИДА


У бога преисподней Аида была шапка-невидимка, которой он очень дорожил. Бывало наденет ее на голову и ищет потом.

ЗОЛОТО КОЛЧАКА


Больше всего на свете адмирал Колчак дорожил своим золотом. Хлебом его не корми, а дай только на золото поглядеть. Но пришла революция, большевики, и золото надо было спасать. Колчак собрал золото в вещьмешок и был таков. Долго шатался он по тайге, ночевал, где придется, питался кореньями и ягодицами, но золото свое сохранил и пронес до китайской границы в целости и сохранности. «Теперь главное перейти границу и положить золото в банк, чтобы потом финансировать борьбу с большевиками…» - думал он, пересекая границу. Как вдруг перед ним появился китайский пограничник. «Что несешь?» - спрашивает он у Колчака. «Золото несу!» - отвечает тот. «Дай поглядеть!». «Дам, а ты хлеба мне дашь?!» - спрашивает адмирал.

ОЧИЩЕНИЕ АВГИЯ


Царь племени эпеев в Элиде, сын Гелиоса, а может быть и Посейдона или Эпея с Форбантом, и Гирмины Авгий владел несметными стадами скота. Со временем весь скотный двор его превратился в компост, издававший чудовищный запах на всю Элиду. Авгий пригласил Геракла и предложил ему за десятую часть навоза почистить его скотный двор. Недолго думая, Геракл изменил русло протекавшей рядом реки и направил ее течение прямо на скотный двор Авгия, смыв с него не только навоз, но и самого хозяина, от чего тот чуть не захлебнулся. После этой процедуры Авгий вернулся к жизни весь омытый и чистый, недаром даже значение его имени переводится как «сияющий». С тех самых пор навоз в Герции стал применяться в качестве удобрения для полей, которые стали называться «авгиевыми».

СМЕРТЬ АГАМЕМНОНА

Сын Атрея и Аэропы, предводитель греческого войска, взявший Трою Агамемнон после возвращаения домой погиб от руки своей собственной жены Клитеместры, которая, заманив его в бассейн и завернув в простыню, утопила, так как тот совсем не умел плавать, потому что в детстве этому его никто не научил,а в море сам лезть он побаивался, так как панически боялся воды и потому для передвижения по ней все больше предпочитал пользоваться кораблями, да и то с вооруженной до зубов командой.
ЧЕРТ ИЗ ТАБАКЕРКИ

Вместе с сестрами Аглавра получила от Афины ларец со спрятанным там младенцем Эрихтонием, рожденного землей от семени кузнеца-мастурбанта Гефеста. Нарушая запрет Афины, она вместе с сестрами Герсой и Пандросой открыла сундук и обнаружила в нем не ребенка, а змееподобное чудище. В ужасе бросились три сестры с Акрополя и, пробороздив носом землю, погибли, оставив после себя лишь мокрое место, на которое по утрам теперь выпадает, как слезы, роса. Не случайно, что уже в их именах была зашифрована их судьба: Аглавра - «Полебороздная», Пандроса - «Всевлажная» и, наконец, Герса, что означает «Роса». С тех пор подобный ларец с сюрпризом стал продаваться во всех туристических магазинах Греции и Евросоюза, открыв который многие туристы бросаются, очертя голову, в разгульную жизнь, бороздя, как их античные предшественницы, носом мостовые Европы.


АДМЕТ-ВОЗНИЧИЙ

Царь города Фер в Фессалии, сын Ферета Адмет хотел взять в жены дочь царя Пелия Алкестиду. Условием же брака отец невесты выставил требование, чтобы Адмет впряг в одну колесницу льва и вепря, но так как этого сделать было невозможно, ибо лев съел бы вепря, Адмет запряг вепря спереди, а льва сзади и таким образом лев, гонясь за вепрем, тащил колесницу. За это ноу-хау Пелий исполнил желание Адмета и выдал за него свою дочь, но только с одним условием: если в одну из своих колесниц он впряжет самого жениха, а спереди него - его невесту и таким образом уже Адмет, гонясь за дочерью царя, вынужден будет тащить за собой колесницу тестя, а позднее и воз собственных семейных проблем.


СТРАСТИ ПО АДОНИСУ


Адонис - сын кипрского царя Киниры и его дочери Мирры - символ умирающей и воскресающей природы. Повсюду в Греции было принято отмечать праздники в честь умирающего осенью и воскресающего весной Адониса, для чего устраивались оргии со жрицами любви, которые в первый день осени радовались тому, что Адонис, наконец, умер и они могут быть до весны свободны, весной же они горевали, оплакивая его воскрешение, потому что должны были до самой осени участвовать в так надоевших им садомазохистских оргиях.
НЕМИНУЕМЫЙ АДРАСТ

Царь Аргоса Адраст носил с гордостью свое имя, которое обозначало, что он есть как сама судьба «неминуем» и «неизбежен» и потому все те, кто ему повстречается на пути, будут иметь дело со стихийными силами природы. Когда однажды он со своим сыном Гиппоноем пек картошку в костре, он, не удержав равновесия, упал в огонь, увлекая туда и своего сына, который при всем своем желании уже не мог избежать неизбежного - ни своего отца, ни своего конца.


Я БЛОКО РАЗДОРА


Красивый юноша с осрова Кеос Аконтий влюбился в прекрасную девушку и, чтобы жениться на ней, послал ей яблоко с надписью: «Клянусь Артемидой, я стану женой Аконтия». Он думал, что прочитав вслух эту надпись, она уже тем самым поклянется богине выйти за него замуж, но он горько ошибся, потому что девушка съела яблоко молча, ибо читать она не умела.

ОХОТНИК АКТЕОН


Искусный охотник Актеон любил подсматривать за купающейся Артемидой, та, застукав его за этим постыдным занятием, превратила его в оленя в надежде на то, что хотя бы это заставит его забыть о столь пагубной привычки, но не тут-то было. Превратившись в оленя, Актеон стал подсматривать за купающимися оленихами.


ПОДВИГ АЛКЕСТИДЫ

Супруга Адмета Алкестида очень любила своего мужа и, узнав о том, что ему уготована ранняя смерть и что существует возможность ему ее избежать, если вместо него кто-нибудь другой сойдет в Аид, решила вместо него умереть. Когда она сошла в царство мертвых, ее самопожертвованием была так потрясена Персефона, что она возвратила ее, точнее, то, что от нее осталось, обратно мужу.

ВОЙНА КЛАНОВ

Гигант Алкионей обладал незаурядной физической силой и мог не только угнать стадо коров, но и стадо иномарок. Только Геракл мог одолеть брутального мафиози, да и то с большим трудом, ибо пока тот находился на своей территории, он и для Геракла был не по зубам, но стоило Гераклу вытеснить Алкионея с его территории, как он им был тут же убит.
ДНИ ЗАТМЕНИЯ
Мать Геракла и Ификла, Алкмена была чрезвычайно красива и этим привлекла внимание к себе хозяина Олимпа - Зевса, который не упустил момента и, когда муж красавицы уехал в командировку бить врагов и совершать свои многочисленные подвиги, Зевс явился к Алкмене и пока длилась их брачная ночь, солнце трое суток не поднималось над землей. «Опять на Зевса затмение нашло!» - шептались в народе.
НЕИСЦЕЛИМОЕ БЕЗУМИЕ АЛКМЕОНА

Сын Амфиарая Алкмеон, отомстив матери за убитого ею отца, впал в безумие, от которого его исцелили боги, правда, ненадолго, ибо вскоре им снова овладело безумие: он страстно влюбился в дочь речного бога Ахелоя, лягушку Каллирою. От этого безумия его не смогли исцелить даже боги, ибо и они, как и он, в любви теряли свой разум.


СХОЖДЕНИЕ ВО АД


Сыновья Ифимедии и Посейдона братья От и До были чрезвычайно сильны и велики и потому могли силой тягаться с богами и делать им всяческие пакости. Конец их шалостям положили стрелы Аполлона, который отправил их в преиподнюю, но и там они не перестали по мере сил пакостить богу пекла Аиду.

МЕДВЕЖЬЯ УСЛУГА АРТЕМИДЫ


Бог реки Алфей влюбился в спутницу Артемиды, в нимфу Аретусу, которую в образе охотника денно и нощно преследовал. Чтобы избавить Аретусу от надоедливого кавалера, Артемида превратила ее в источник, с которым-то и слился потом в счастливом браке сообразительный Алфей.

ДЕВЫ – ВОИТЕЛЬНИЦЫ И РОДИТЕЛЬНИЦЫ

Племя женщин-воительниц - амазонки брачевались с мужчинами только по большой нужде.

РОГ ИЗОБИЛИЯ АМАЛФЕИ

Нимфа или коза (до сих пор неизвестно) Амалфея кормила своим молоком Зевса, когда тот скрывался у нее в пещере, прячась от жены. Однажды в процессе кормления Зевс неосторожно сломал кормилице рог, который тут же он превратил в рог изобилия, из которого уже стал кормить саму кормилицу.

ВЕЛИКАН АМИК
Великан, сын Посейдона Амик не отличался гостеприимством и в основном нападал на чужеземцев, посещавших Вифинию, убивая их одним ударом кулака. Когда алконавты прибыли в его страну, чтобы пополнить запасы спиртного, он взамен потребовал от них, чтобы кто-нибудь из них сразился с ним в кулачном бою, о чем вскоре пожалел, ибо алконавты во главе с Полидевком так отделала его, что теперь только при одном виде чужеземцев у него начинало сводить челюсть в гостеприимной улыбке.

АМФИКТИОН В АФИНАХ

Амфиктион до того ненавидел своего тестя Краная, что, когда он его сверг, столицу Аттики из Кранаи переименовал в Афины, афиняне же до того любили свой город, что, даже свергнув Амфиктиона, переименовывать город все же не стали.

БЛИЗНЕЦЫ – БРАТЬЯ

Сыны Зевса и Антилопы Гну, близнецы-братья Амфион и Зет строили по поручению отца городские стены в Фивах. Амфион таскал камни и ложил кладку, а Зет своей игрой на лире помогал ему работать.

АХИЛЛЕСОВА ПЯТА

Герой Ахиллес был абсолютно неуязвим, но имел только один маленький недостаток, делавший его уязвимым – геморрой на пятке.

ПРОЩАЙ ОРУЖИЕ


После смерти Ахиллеса его доспехи по решению суда перешли к Одиссею. Этим был очень недоволен отважный воин, великан Аякс. Теряя рассудок, он кончает жизнь самоубийством, бросившись на меч Ахиллеса и тем разрешая спор об оружии. За что, как говорится, боролся, на то и напоролся.

ВСЕВИДЯЩИЙ ГЕЛИОС


Бог Солнца Гелиос, видя все дурные дела богов и людей, не видел при этом своих собственных темных пятен. Воистину: в чужом глазу мы видим и соринку, в своем не видим и бревна!

ИМЯ АПОЛЛОНА

Бог Аполлон сидел и размышлял над происхождением и значением своего имени, но все никак не мог его найти. Благодаря этому занятию он стал знаменитым на всю Грецию гадателем и прорицателем.

ЭДИПОВ КОМПЛЕКС ПО ФРЕЙДУ


Эдип убил своего отца, чтобы, наконец-то, жениться на своей матери.

ОДИН В ПОЛЕ


Бог войны Один, хоть и был один, но был в поле воин.

АРЕС И АФРОДИТА


Свирепый бог войны Арес, отбив Афродиту у мужа, отбил тому и почки.

НИТЬ АРИАДНЫ


Ариадна, распутав нить Тесея, сама в ней окончательно запуталась.

АРТЕМИДА-ОХОТНИЦА


Богиня охоты Артемида предпочитала проводить время на природе в окружении своих спутниц и до нее охотниц.

КРУГЛЫЙ ДУРАК


Король Артур, проиграв в карты Грааль, почувствовал себя за своим круглым столом круглым дураком.

ГОРЕ АСКЛЕПИЯ


Бог врачевания Асклепий умел воскрешать мертвых, но, когда он умер, его самого воскрешать уже было некому, потому что свой секрет воскрешения он унес собой в могилу.
БЕЛЛЕРОФОНТ ПОВЕРЖЕННЫЙ
Герой Беллерофонт имел безумно преступную мысль долететь на крылатом Пегасе до вершин Олимпа, но по дороге на небо строптивый конь сбросил седока на землю.

ВОЗНЕСЕНИЕ ГАНИМЕДА


Пастух Ганимед был незаслуженно вознесен Зевсом на Олимп славы в качестве виночерпия.



1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   19


©netref.ru 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет