W: Studia Rusycystyczne Akademii Świętokrzyskiej, tom 15, Kielce 2005, s. 67-76. О. Лещак, С. Лещак



жүктеу 174.62 Kb.
Дата26.04.2016
өлшемі174.62 Kb.
: strony -> Oleg.Leszczak
Oleg.Leszczak -> Между единством и множественностью, или спор о методологической позиции русских пражан
Oleg.Leszczak -> Языковое клише

w: Studia Rusycystyczne Akademii Świętokrzyskiej, tom 15, Kielce 2005, s. 67-76.

О. Лещак, С. Лещак

К ПРОБЛЕМЕ ИДЕНТИФИКАЦИИ, КВАЛИФИКАЦИИ И ТИПОЛОГИЗАЦИИ ЛЕКСИЧЕСКИХ ЕДИНИЦ

(опыт методологического анализа)

1. ВВЕДЕНИЕ

Существует ли в языкознании хоть одна проблема, хоть один вопрос, который можно считать полностью решенным? Есть ли хоть одно понятие, которое можно считать общеприемлемым и не вызывающим сомнений? Есть ли хоть один термин, который можно было бы считать общепринятым и однозначным? Есть ли хоть один лингвист, который бы смог утвердительно ответить на эти вопросы и аргументированно доказать свой ответ?

Можно сказать, что лингвистика выработала огромное количество понятий и терминов, при помощи которых за прошедшие столетия и тысячелетия было поставлено огромное количество вопросов, сформулировано великое множество теорий и концепций. Но ни одна из них не стала общепринятой или даже доминирующей. Парадокс нашей науки заключается в том, что бытовые мифы в ней до сих пор доминируют над собственно научными или, если выражаться мягче, познавательными концепциями.

Таким образом, спорным является буквально все. Однако есть вопросы более и менее важные. Одним из таких «более важных» вопросов мы считаем вопрос о лексических единицах, а конкретнее, о лексических знаках, т.е. тех единицах, при помощи которых мы можем сообщить нашему собеседнику о какой-то порции информации (в самом широком смысле термина «информация»). Понятно, что уже само признание наличия в языковой деятельности таких единиц предполагает процедуру дискретизации знания (информации), во всяком случае, того знания, которое составляет основу нашей коммуникативной интенции. Можно ее называть понятием или представлением, переживанием или мыслью, эмоцией или волеизъявлением. Важно лишь то, что для признания наличия в языке лексических знаков просто необходимо принятие тезиса о членимости нашего информационного корпуса данных или, как его еще принято называть, нашей картины мира.

Уже здесь кто-то (например, последовательный и радикальный номиналист или терминист) может возразить, что это вовсе не обязательно, поскольку для расчленения семантического, информационного континуума достаточно иметь дискретные сигнальные отрезки, т.е. звуковые комплексы. Согласно такой концепции лишь в контексте таким сигнальным отрезкам приписывается некоторое диффузное и аморфное значение, а вне речевого контекста они не обладают значением. Однако опыт анализа речи говорит о чем-то совершенно противоположном. Во-первых, почему одни сочетания звуков сохраняются в памяти в виде акустических образов, а другие нет. Во-вторых, почему одни сочетания, например брак (Они вступили в брак и Завод выпустил брак) мы не ассоциируем с одной и той же коммуникативной интенцией (иначе говоря, для нас это совершенно отличная информация и совершенно разные слова), а другие, например, идти, шел, пойду, несмотря на их полное артикуляционно-акустическое отличие, ассоциируем с принципиально одной и той же информацией, т.е. с информацией о пешем передвижении живого существа в среднем (нейтральном) темпе. В-третьих, почему мы гораздо чаще сталкиваемся с проблемами «как об этом сказать?» или «как это назвать?», чем с проблемами «что можно назвать таким звуковым комплексом?» или «что бы выразить таким потоком звуков?». Тем не менее, бытовой миф, который можно выразить словами «каждое слово имеет значение» настолько глубоко поразил мозг современного лингвиста, что нужны просто невероятные усилия воли и интеллекта, чтобы не представлять себе лексические единицы как некие звуковые комплексы, к которым, как к доске кнопками, присоединены какие-то значения, или же как сосуды, наполненные содержанием. Уберите значение из слова. Что останется? Почему штрих – это слово, а шхрит, шртих, ртишх, хритш, трихш или тиршх – это произвольные наборы звуков? Наверное потому, что оно значимо. Оно и есть значение, снабженное различными формами, объединенными по устоявшемуся в данном языке принципу: фонетическому, деривативному, грамматическому и т.д.

Заметим, что наиболее поверхностная форма слова, т.е. его внешняя, фонетическая форма, состоящая из т.н. членораздельных звуков (или, точнее, из акустических образов) представляет собой не физический или физиологический, а психофизиологический и семиотический феномен. Здесь важны не сами физические звуки, а их акустико-артикуляционная функция, т.е. та информация, которая их делает звуками человеческой речи, звуками какого-то этнического языка, которая определяет, в какой последовательности они должны выстраиваться в речи, когда и какими звуками могут или должны быть заменены, например вода, вод, воде, воды. Информация о типе звука и его функциональных отношениях с другими звуками (в этой же морфеме или морфе, в других морфемах или в соседних морфах) – это элемент формы или значения? Если слово «значение» мы понимаем как информацию об участке картины мира, о котором мы информируем, т.е. как лексическое значение, то, конечно формы. А информация о том, какие морфы в какой форме данного слова должны быть использованы? Тоже формы. А информация о том, какую форму данного слова мы должны использовать в данной синтаксической позиции? Тоже элемент формы. А информация о том, какую синтаксическую позицию должно занять данное слово в том или ином случае выражения нашей интенции? Тоже. Получается, что форма слова – это чистая информация, поскольку единственный материально-энергетический элемент, который мог бы претендовать на роль компонента формы лексической единицы – поток звуков – вообще должен быть элиминирован из лингвистического исследования. С физической стороны одно и то же слово или один и тот же фразеологизм могут быть озвучены десятком людей совершенно по-разному. Тембр, темп, громкость, тон и прочие факторы физиологии речи порождают эффект полной уникальности каждого произносимого звукосочетания. Это уже не лингвистика, а акустика речи, т.е. физика.

Оказывается, что Соссюр был совершенно прав, когда считал, что обе стороны знака – психические феномены по своей онтологии. Сейчас эту фразу Соссюра можно было бы перефразировать и сказать, что и значение, и форма знака – это информация.

Усложняется от этого проблема определения лексической единицы, а также обнаружения ее границ и типов?
2. ПОСТАНОВКА ПРОБЛЕМЫ

Проблема 1. Что такое лексическая единица?

Проблема 2: Что собой представляют границы отдельных единиц или чем одна единица отличается от другой?

Проблема 3: Какие могут быть типы лексических единиц и каковы критерии различения этих типов?

Предложим также несколько аксиом, необходимых для решения сформулированных проблем и вытекающих их методологических оснований функционального прагматизма.



Аксиома 1 («внешняя квалификация»): каждая лексическая единица обладает прагматической и структурной значимостью, т.е.:

а) определяется целями, которым служит, и

б) определяется другими, связанными с нею единицами.

Аксиома 2 («внутренняя квалификация»): каждая лексическая единица обладает значением (информирует о чем-то, является знаком какой-то информации) и формой (информирует каким-то образом, выражается каким-то сигналом).
Понятно, что и предложенные аксиомы и сформулированные проблемы обладают частным характером, так как исходить следовало бы из определения онтологического статуса лексической единицы как семиотической функции и из установления ее места в языковой деятельности. А может быть в языке? А может – в речи? Или в речевой деятельности? Оказывается, что и этого недостаточно, и начинать следует с определения глобального объекта лингвистики. От того, что мы определим как макрообъект и как мы этот макрообъект определим, какие его атрибуты выделим или припишем ему, как расчленим наш объект, зависит то, о чем мы с вами будем говорить, употребляя термин «лексическая единица».
3. СОМНЕНИЯ

Уже на этом этапе могут возникнуть сомнения относительно правомочности и корректности такой постановки проблемы и несогласия с выдвинутыми аксиомами.

Мы не знаем даже самого простого и необходимого: о чем мы вообще говорим? О слове? О фразеологизме? О клише? О клишированном предложении? О прецедентном тексте?

А может быть, о словоформе, словосочетании, предложении и тексте? А с чем является объект нашего анализа онтологической точки зрения: вещью или понятием? Это нечто, некий объективно существующий во времени и пространстве энергоматериальный предмет или виртуально бытующая информация? Если это информация, то является ли она субстанциально стабильной и самостоятельной сущностью, или же это действие, поступок или событие? А может быть это только связь, отношение, функция? Это только самая общая онтологическая проблематика, которая почему-то обычно отсутствует в лингвистических работах. Позитивизм и утилитаризм полностью вытеснили онтологию языка из лингвистики. А ведь без ответа на эти базовые вопросы мы в принципе не можем ответить на вопрос «чем мы занимаемся, что изучаем?». Ведь в зависимости от того, какой ответ мы дадим на онтологические вопросы, мы будем строить совершенно иную лингвистику, лингвистику, которая лишь внешне будет выглядеть как одна и та же наука.


Образуется замкнутый круг, своеобразная методологическая лента Мебиуса – «понимание и постановка проблемы зависят от способа ее решения, а способ решения зависит от понимания и постановки проблемы».
4. ВОЗМОЖНЫЕ СПОСОБЫ РЕШЕНИЯ ПРОБЛЕМЫ

Глобально обобщая, мы видим четыре принципиально отличные методологические позиции:

полный объективизм (метафизику),

частичный объективизм (феноменализм),

полный антропоцентризм (индивидуализм) и

функциональный антропоцентризм (социопсихологизм),

а также

два принципиально отличных способа решения поставленных проблем:



функциональный (деятельностный) и

субстанциальный (феноменальный).

Понятно, что оба типа антропоцентризма тяготеют скорее к функционализму, а обе разновидности объективизма – гораздо чаще к субстанциональному способу понимания проблемы, но это лишь предрасположенность, а не строгая зависимость. Возможны функциональные элементы при объективизме и субстанциальные в антропологизме.
Первый подход – функциональный – заключается в стремлении различать единицы и их типы в зависимости от выполняемой ими роли (функции).

Второй подход – субстанциальный – состоит в различении единиц и их типов в зависимости от их имманентных свойств, прежде всего, структурных.

Поскольку язык является одной из знаковых систем, лингвисты неминуемо сталкиваются с чисто семиотическим явлением дуальности плана содержания и плана выражения. А значит, теоретически возможны два направления решения проблемы лексической единицы: от значения к форме (ономасиологический подход) и от формы к значению (семасиологический).

В субстанционализме распространены оба способа. Функционализм же чаще всего отдает предпочтение именно ономасиологическому способу решения проблемы (поскольку в функционализме важнейшим фактором квалификации единицы является ее целевое предназначение и исполняемая ею роль). Однако следует взять во внимание, что сам по себе ономасиологический подход без главенствования функционального принципа не может считаться проявлением антропоцентрической методологии. Только социально-регулятивная цель (т.е. цель регулирования социальных отношений, которую ставит перед собой коммуницирующий и выражающий свои интенции человек) делает единицу психосоциальной, а значит антропологической функцией. Истории языкознания известны примеры ономасиологического субстанциализма. Это все разновидности лингвистического платонизма (т.е. представления языка как объективной и независимой от человека смысловой системы или системы смыслов). Такой способ мышления был представлен в марризме, так мыслят и некоторые современные когнитивисты. Не все, конечно. Часть когнитивистов, рассматривающих язык как средство индивидуального познания и индивидуальной концептуализации мира, несомненно, должны быть отнесены к полному антропоцентризму (индивидуализму). И только те из них, которые пытаются совместить свой когнитивизм с коммуникативизмом, могут быть отнесены к социопсихологическому методологическому направлению. Среди ономасиологически мыслящих индивидуалистов также были (и до сегодняшнего для остаются) и некоторые наиболее последовательные хомскианцы. От когнитивистов они отличаются тем, что на передний план выносят не познавательную, а экспрессивную (экспликативную) функцию языка.

Что касается современного коммуникативизма, то и здесь нет единства в методологии. Часть коммуникативистов стоит на объективистских позициях, забывая, что коммуникация происходит не сама по себе, а, прежде всего, между реальными или виртуальными собеседниками – людьми (включая и автокоммуникацию). В таких концепциях центральным моментом обычно является дискурс. Человек, как правило, включается в дискурс как его составляющая (теории языка как «Дома» человека или мира как текста).

Но есть и антропоцентрический коммуникативизм, рассматривающий деятельность общающегося человека как центральный момент языковой коммуникации и как единственного полноценного носителя языковой способности. Здесь дискурс подчинен опыту коммуникантов, а не наоборот. Этот вид коммуникативизма можно назвать функциональным и прагматическим. Понятно, что он необходимо должен носить ономасиологический характер (т.е. исходить из примата значения над формой). В противном случае он сливается с бихевиоризмом (в его слабых версиях, конечно) и становится объективизмом. Таковы, например, большинство инструменталистских или операционалистских концепций речевых актов (Остин, Серл, Куайн, Дэвидсон).

5.ФУНКЦИОНАЛЬНО-ПРАГМАТИЧЕСКОЕ И ОНОМАСИОЛОГИЧЕСКОЕ РЕШЕНИЕ ПРОБЛЕМЫ
Как стало ясно из предыдущего раздела, мы отстаиваем социопсихологическую позицию функционального прагматизма, выдвигающую на первый план социально-регулятивную функцию языка, реализующуюся одновременно в двух обратно соотнесенных аспектах: коммуникативном (социальное единение) и экспрессивном (выражение индивидуальной интенции). Язык – средство регуляции человеком своего социального опыта, а не его создания (как у когнитивистов), а не только средство выражения мысли (как у генеративистов), и не только средство коммуникации (как у бихевиористов).

Предлагаем на суд читателя несколько базовых положений, разъясняющих данную позицию в вопросе об онтологическом статусе лексической единицы.


Положение 1. Информация – это всегда функциональное отношение содержания и прагматики: что + зачем / когда.

Положение 1.1. Содержание информации – всегда функциональное отношение парадигматической (место в классе) и синтагматической (место в поле) зависимости данной информационной единицы от других.

Положение 1.2. Прагматика информации – это всегда функциональное отношение целей и условий деятельности субъекта.

Положение 2. Знак – это всегда функциональное отношение информации двух типов: что (об объекте означивания) + как (о способе означивания).

Рассмотрим процедуру квалификации (определения статуса) лексической единицы поэтапно.


А. Первый этап квалификация – определение онтологического статуса единицы

Эта процедура включает в себя установление общего онтологического и семиотического статуса ЛЕ



По онтологическому статусу все ЛЕ являются функциями, т.е. отношениями того, о чем мы хотим сказать (или говорим), к тому, как мы об этом можем сказать (или говорим). Эти функции могут быть инвариантными (постоянными или языковыми) и актуальными (ситуативными или речевыми). Таким образом все знаки могут быть либо языковыми либо речевыми. Так слово языковой знак, а его словоформы (например, идти, иду, пойдем, шел, пошли бы, идущий, идя) – знаки речевые. То же касается клише, номинирующего вид насекомого семейства жесткокрылых. Coccinellida. Это языковой лексический знак, в то время как словосочетания божья коровка, божьей коровки, божьих коровок, божьим коровкам – это знаки русской речи. Понятно, что в силу инвариантного характера языкового знака (слова, фразеологизма или клише) его нельзя ни произнести, ни написать. Всякий раз, пытаясь это сделать, мы будем вынуждены образовать по образцу данного языкового знака его речевой репрезентант и de facto будем приводить в качестве примера именно этот речевой знак. В силу культурно-исторических обстоятельств в ряде языковых культур сложилась традиция считать словарный вариант (речевой знак) репрезентантом языкового знака – форму именительного единственного для существительного (в языках, где есть склонение), форму мужского рода для прилагательных, части местоимений и порядковых числительных (в языках, где есть родовые различия), инфинитив для глагола (в языках, где есть инфинитив). Далее происходит мыслительная редукция и указанная форма (одна из многих) гипостазируется и начинает восприниматься как, собственно, сам языковой знак. Иногда доходит до парадоксов: стол считается словом, стола же – только его формой, образованной от «слова» стол. Примеры шел, меня, нам, хуже, телята и пр. при этом просто не рассматриваются или объявляются исключениями. В качестве аргумента можно услышать, что это супплетивные формы, так, как будто слово «супплетивизм» что-то объясняет. Иногда в дериватологии можно встретить рассуждения о том, что то или иное окончание может выполнять роль словообразовательного форманта (лис – лиса, рельс – рельса, золото – золотой и под.). Некоторые дериватологи совершенно забывают, что данное новообразование «обрело» не одно окончание, а целую их парадигму, и произошло это не механически, а в силу изменения грамматического статуса данной единицы, как его следствие. Отдельное окончание или другой формальный аффикс – это показатели речевого знака, для знака языкового важны категориальное значение и парадигма.

По семиотической роли языковые ЛЕ могут быть номинативными (слова, клише и фразеологизмы) и предикативными (паремии, прецедентные тексты). Первые называют участок картины мира, вторые – выражают мнения, суждения, отношения к этим участкам, представления их в виде событий, проходящих во времени и пространстве.

В речи ЛЕ могут быть также представлены номинативными знаками (словоформами и словосочетаниями) или предикативными (предложениями и текстами). Поскольку речевые единицы – это репрезентанты языковых единиц, важным квалифицирующим фактором для них является то, какую единицу (или какие единицы) она представляет в речи. Формально идентичные речевые единицы, выполняющие различную репрезентативную функцию, например, словоформа вечер или номинативное предложение Вечер. – это разные единицы. То же касается словосочетания день рождения, репрезентирующего соответствующее клише со значением праздника и словосочетания день рождения, представляющего собой свободное сочетание двух словоформ, каждая из которых репрезентирует слова день и рождение..



По характеру номинации и предикации ЛЕ могут быть первичными, повторными или вторичными (оперировать – первичная номинация, делать операцию – повторная, резать – вторичная). Слово дурак – первичная номинация, а осел – вторичная. Характер номинации нередко попадает в прямую зависимость от типа коммуникативной деятельности и стиля речи. Так, для официально-делового и научно-познавательного типов деятельности первичным номинатом является неопознанный летательный объект, в то время как для художественно-публицистического или разговорно-бытового типов таковым является летающая тарелка.

Формально идентичные единицы, обладающие различным номинативным или предикативным характером, являются разными единицами. Например, просвистеть в функции первичного номината (в значении ‘издать свист’) и просвистеть в функции вторичного номината (т.е. ‘растратить’) – это разные слова. То же самое в случае вторичного номината – фразеологизма встать на колени (в значении ‘поддаться, сдаться, подчиниться’) и первичного номината – клише встать на колени (в значении ‘опуститься на колени, принять коленопреклоненную позицию’).



Второй этап квалификации – определение структурных особенностей


Процедура включает в себя определение внешних границ и внутренней структуры ЛЕ.

По структуре лексической информации (семантики) все ЛЕ трехкомпонентны. Они обладают обобщающим (категориальным), конкретизирующим (референтивным) и обособляющим (сигнификативным) компонентом. Этот последний является набором ядерных категориальных и референтивных признаков, отличающих данную единицу от семантически наиболее сходной. Категориальный компонент несет информацию о вхождении данной единицы в группы и классы с другими семантически сходными единицами. Референтивный же компонент содержит информацию о возможности применения данной единицы ко множеству различных референтов. Здесь же содержится информация о дискурсивных условиях использования единицы, т.е. в каком типе языковой коммуникации, при каких видах деятельности и в каком стиле речи, кем и по отношению к кому данная единица должна или может быть использована. Для слова врач категориальной информацией является наличествующие в его значении семы одушевленной предметности, человека по профессии, медика, а рефентивной – информация о лечении, лечебных заведениях, пациентах, болезнях, бело халате, медсестрах, медицинском оборудовании, наиболее распространенных разновидностях врачей и т.д. К сигнификату (ядру) значения следует отнести информацию о том, что это медик-профессионал, осуществляющий лечение людей.

Понятно, что такое понимание структуры лексической семантики полностью исключает понятие полисемии. Единицы с различной семантической структурой – это различные единицы. Поэтому сестра (в значении ‘каждая из дочерей в отношении к другим детям этих же родителей’, ‘женщина, объединенная с кем-либо общими интересами, положением, условиями’, ‘медицинская сестра’, ‘монашка’, а также ‘двоюродная троюродная сестра или просто родственница примерно одного возраста с тем, в отношении кого она так определяется’) – это пять разных слов, каждое из которых имеет свое место в категориальной иерархии, входит в иной лексический класс и образует вокруг себя иное лексико-семантическое поле.



По структуре формального экспликатора (т.е. собственно сигнала) номинативные ЛЕ могут быть звуковыми, жестовыми (в коммуникации глухонемых) или тактильными (в языке слепоглухонемых). Графический аспект при этом может и должен быть рассмотрен исключительно как технический и вспомогательный (тут членение речевого отрезка на лексически значимые отрезки может быть аналитическим – побуквенным или синтетическим – иероглифическим). Если рассматривать наиболее натуральный способ коммуникации – звуковую речь, то с точки зрения способа сигнальной экспликации следует отличать языки с более менее четким различением предикативных и номинативных единиц (это флективные и агглютинирующие языки) и языки, где это различение ослаблено (изолирующие и полисинтетические). Нас интересуют, прежде всего, языки флективные, где номинативность и предикативность единиц в наибольшей мере связана с их сигнальной формой. Иначе говоря, это языки, в которых основной лексической единицей является слово, которое в свою очередь в речи чаще всего эксплицируется при помощи синтетической словоформы. Это крайне важный момент, поскольку аналитические словоформы еще не свидетельствуют о том, что мы имеем дело с аналитическим лексическим знаком (ср. буду писать, написал бы, пусть напишет, лучше всех, самый красивый). В этих языках можно говорить о номинативных (слова, фразеологизмы, клише) и предикативных лексических единицах (прецедентные тексты, пословицы, загадки, паремии, сентенции), а также о синтетических (слово) и аналитических (клише и фразеологизм) номинативных лексических единицах.

В структуре формы ЛЕ самым важным является не синтагматическая последовательность звуков (супплетивизм яркое тому доказательство), а наличие парадигматических признаков. Так, человек, человека, человеку, люди, людей, людям и т.д. – это словоформы одного и того же слова, не только потому, что имеют то же лексическое значение (но не грамматическое!), но и в силу взаимодополняющей грамматической дистрибуции. В то же время идентичные по лексическому содержанию (но не по грамматическому значению и не всегда по прагматике!) приставка и префикс – не сливаются в одну ЛЕ, ввиду наличия у каждого из этих слов собственной грамматической парадигмы.


В. Третий этап квалификации – локализация и определение прагматической значимости ЛЕ для носителя языка

По локальному фактору ЛЕ могут быть идиолектными и социолектными (диалектными, литературными, социодиалектными).

Формально сходные единицы, относящиеся к разным идиолектным языковым системам, могут быть лишь смежными и аналогичными, но не идентичными (нетождественными). Прежде чем говорить о таких единицах как об одной и той же единице, следует убедиться в их аналогичности у коммуникантов. Слово мама у одного коммуниканта может иметь значение ‘родительница’, у другого – ‘теща’, у третьего – ‘женщина, вырастившая и воспитавшая кого-л.’.

Формально идентичные единицы, относящиеся к разным социолектам (но к одному и тому же идиолекту) могут быть тождественными или только омонимичными. Прежде чем их анализировать, следует убедиться в их прагмастилистической и семантической идентичности. Форма дорога в общепринятом стандарте и в сленге наркоманов – неидентичны, форма батон в стандарте и в компьютерном сленге – разные слова, то же касается формы крошить батоны у компьютерщиков и крошить батон в общем молодежном сленге. В одних социолектах крутой – это человек, способный на экстремальное поведение, волевой, бесстрашный, физически сильный, в других – это синоним «нового русского», т.е. богатого и влиятельного нувориша, в третьих – синоним бандита.

По коммуникативной прагматике все ЛЕ делятся на официальные (нормативные) и неофициальные (узуальные), а по деятельностной – на бытовые, публичные, экономические, научные, эстетические. При этом каждая деятельностная сфера еще может подразделяться на свои подтипы.

Так, например, в бытовой сфере есть детский лексикон, лексикон подростковый и т.д., мужской и женский подлексиконы, а также подлексиконы, связанные с различными состояниями сознания.

В сфере деловой такие подлексиконы образуются для каждого типа профессиональной или производительной непрофессиональной деятельности. Форма операция у медика, банкира и техника – это разные слова. Форма тон у языковеда, медика, художника, музыканта и косметолога – это пять разных слов.

То же самое касается сферы публично-идеологической, эстетической и научно-философской. Формы коммунист или клерикал в лексиконе коммуниста и представителя клера могут оказаться совершенно разными словами, имеющими иное значение и иную прагматическую и структурную значимость.. Формы значение, функция или знак у лингвистов разных школ, отстаивающих разные концепции, – это различные слова. Слово дух, разум, феномен или предмет у различных по направлению мысли философов – это совершенно разные слова. Формально сходные единицы, относящиеся к разным стилям речи, типам и сферам коммуникативной деятельности могут быть идентичными или лишь омонимичными. Прежде чем их анализировать, следует убедиться в их социолингвистическом, прагматическом, стилистическом и семантическом статусе. Так, например, формы умник или специалист, употребленные в нейтральном контексте являются совершенно иными словами, чем употребленные иронически со значением ‘умничающий человек’ или ‘дилетант, изображающий из себя специалиста’. Форма шеф, употребленная в шутку, и сказанная всерьез – это два разных слова.



Как видим, во всех случаях проблема локализации ЛЕ упирается не только в их социолингвистический статус и стилистическую отнесенность, но, прежде всего, в прагматическую и семантическую идентификацию. Поверхностная же структура формы оказывается лишь третьим по важности компонентом в иерархии знаковой информации.





©netref.ru 2017
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет