Ч у ж а к. / / а (От Вшіьдауфн до наших дней). Д. Б у р д ю к


Оібщше мотивы I областничество



Pdf көрінісі
бет3/6
Дата23.05.2020
өлшемі0.69 Mb.
1   2   3   4   5   6

Оібщше мотивы I областничество. 

( Испюрико-крюпический очерк). 

Идея сибирского областничества—едва ли не са-

мая популярная из идей, увлекающих сибирских поэтов 

н беллетристов. Но это только—в области общественно-

но'литической. Совсем иное в области художёства, 

Здесь все еще (1915) имеет место предрассудок, исклю-

чающий возможности выявления в поэзии родившихся в 

Сибири, специфически-сибирских образов, мотивов, на-

строений, красок,

4

 с единственным, пожалуй, допущег 



ннем—сибирского быта. Ссылаются при этом даже на 

писания вероучителей областников, вот там-то и там-то 

яко-бы непримиримо-отрицательно отнесшихся к идее 

„местного мотива", и в лучшем случае всем творчеством 

своим пассивно бойкотируют эту идею, а в худшем—от-

писываются от нее балагурством. Говорю, конечно, не о 

всех, но о многих. -

Пишущему эти строки еще несколько лет тому 

назад, в двух специально обоснованных статьях, приш-

лось бороться с этим молчаливым, но упорным творче,г' 

скнм бойкотом, призывая в них поэтов к само-ЪсолнаниЮг 

и не сколько для того, чтобы уподобляться гласу вопию-

щего в пустыне, но с целью, главным образом, установ--

лення точных и неискаженных мимолетными ссылками 

взглядов на интерсующий нас предмет отцов-осново-

подожеников областничества, я выступаю с настоящей 

статьей. ' . f 

I. _ ! 


Одну забытую, но в высшей степени благодарную 

для историка сибирской общественности статью мне 

хочется извлечь, в первую голову, из-под архивной 

пили и, оперируя с этой программной статьей, наметить 

попутно наши схождения и разноречия. Имею в виду 

•статью Н. М. Ядринцева „Судьба сибирской поэзии и 

старинные поэты Сибири", появившуюся в 1885 году, т. е. 

ровно 30 лет назад, в известном „Литературном сбор-

нике" („Собрание научных и литературных статей о 

Сибири и Азиатском Востоке"), изданном под редакцией 

Ядринцева же в виде особого приложения к газете „Во-

сточное Обозрение". Оговариваюсь: данная статья так 

мало в широких кругах читателей известна, столь 

незаслуженно не только читателем, но и литературой за-

быта и так, при этом, важна в отношении программном 

и историческом, что мне придется ее в главнейших и 

типичнейших местах обильно цитировать. 

Разсматривая эту старую статью, нельзя в ней не 

отметить прежде всего более или менее удачно сглажен-

ных внутренних противер.ечий. Самое существенное про-

тиворечие —замаскированное так или иначе столкнове-

ние между сущим и желаемым. 

Вся аргументация И. М. Ядринцева, особенно в на-

чале статьи, ведется как будто к тому, что самое возник-

новение так называмой „сибирской поэзии" невозможно. 

И вот почему:' 

„Среди девственной и суровой природы, среди 

темных лесов, под кущею звероловческого балагана, 

человеку не до песер. Задумчивые дриады не кивают 

ему зелеными руками и веселые нимфы не несутся в 

хороводе с лесными песнями, ручей не поет ему сладко-

звучных мотивов, не наступила еще пора идиллии среди 

очищенной зеленой поляны. Не рвутся, не просятся 

еще из-груди челочка „сладкие мотивы", süsse Weisen, 

по выражению Уланда, мольба, стоны флейт, звоны лю-

тен. 


Бедный зверовщик ничего еще не понимает в этих 

звуках. Грозно шумит лес вокруг него. Резкие, дикие 

звуки зверков несутся к нему из^ таинственного недра 

•природы, и он сам научился подражать в сибирском ле-

çyotôîa^KO звукам маральей самки, соболя, рябчика. У 

ßfero нетодосуга, как у скотовода, беззаботно смотрящего 

FO.БИБЛИОТЕК* Л . • • 

имеіпі )


 ѵ

 . 


8. П. ïïem»rra Г " ••' 

'(Г.:-

в голу сое небо или играющего на свирели, смотря на 

роскошные прерии; у него нет воображения, он не оду-

хотворил природы, не очеловечил ее, не олицетворил в 

тысяче любящих фантастических существ, которые поют 

ему песню о любви. 

..Страшные призраки с мохнатыми лапами окружа-

ют его в лесу. Некогда ему мечтать, он пролагает 

дорогу среди темных трущоб, и суеверный страх охва-

тывает его: вечером он делает себе балаган. Когда ко-

сые лучи солнца пронижут лес пред закатом и среди 

черных стволов польется золотистый луч, а алое и пы-

лающее небо вспыхнет между ветвей, бедный зверолов 

станет на колени пред балаганом с сложенными руками 

и будет безмолвно молиться; может быть, односложный 

звук вылетит из груди его. 

„Русский народ в Сибири не музыкален, он утра-

тил эту музыкальность, вероятно, вследствие- своего 

звероловческого быта. Зверолов угрюм, потому что оди-

нок и ведет суровую жизнь. Он недоверчив, скрытен 

похож на мрачного бандита,—та« характеризует Чуди 

альпийского охотника за сернами. Это своя лесная куль-

тура, 200 лет такой жизни лишили сибиряка музыкаль-

ного чутья.

 3 

„Развитие музыки и поэзии требует досуга, соци-



альной жизни, хороводов, общественных праздников 

состязаний народных бардов, и все это есть у кочево-

го киргиза, но нет у охотника. „Богиня песни проле-

тела близко над степью,—говорит киргиз в своей ле-

генде,—но высоко пронеслась над лесом". Пастух изо-

брел свирель и оглашает степь своею песней, зверолов 

не смеет нарушить тишину леса, чтобы не спугнѵть. 

зверя.


 3 3

 -

„У охотника нет социальной жизни, душевные на-



слаждения и сильные ощущения он привык хранить в 

ссое, потому что в лесу не с кем обменяться. Он боит-

ся соперника-охотника и чем дальше он уединяется, тем 

ему выгоднее. Впоследствии то же положение он испы-

тывает во время жизни на „заимке". Жизнь скваттера 

также полна угрюмого одиночества. Вот почему народ 

в Сибири позабыл песни и, когда возвратился к ним, 

потерял мелодию. Сибиряки „ревут песни", говорит 

один путешественник по Сибири. Может быть, бурный 

- шум тайги и рев зверя грубо воспитали их ухо. Песни 

их отличаются бедностью мотивов, нет знаменитых пев-

цов, нет соперничества в песне. 

„Это влияние тайги, дикой и молчаливой дубра-

вы, кажется, отражается и на птицах. Сибирский соло-

• вей не умеет петь, как курский. Он также, может быть, 

в лесах сибирских страдает одиночеством, нет- у .него 

соседей, чтобы усовершенствовать голос, он далек от 

восторгов и страсти южного соловья, который в страст-

ной любви'находит смерть, разрывая свои легкие. На-

род в Сибири не имеет и исторических песен. Замеча-

тельно, что героические эпохи Ермака, Хабарова и др. 

не оставили в Сибири поэтических памятников. 

„Есть в сборнике Калайдовича две большие пе-

сни: одна о Ермаке, другая об осаде города Албазина, 

но и их народ забыл. В XII книжке „Русской Старины" за 

1872 г. приведена былина „Ермак"; это старый вари-

ант, но и он не известен в народе. Собственно память 

Ермака в Сибири забыта, и только разве когда-нибудь 

местный Камоэнс воскресит ее. Все это произошло от-

того, что начало сибирской истории в сущности при-

надлежит Европейской России. Эпос Ермака живее со-

хранился в казачьих песнях Урала и Дона. Русские в 

Сибири потеряли в воспоминаниях начало своей исто-

рии. 


„Эпоха промышленного авантюризма была одушевле-

на прибылью и торговыми целями. А известно, что тор-

говля не воспевалась, кажется, со времени новгород-

ского Садко. Промышленники-завоеватели в Сибири не 

находили досужих скальдов воспевать свои подвиги. 

В их собственной среде, как и в среде Ермака, не на-

пилось человека, который был бы в одно время и ви-

тязь и скальд, у которого были бы „арфа в руке, меч 

у бедра".-, ;•.. -


„Данее русская народная песня, переваливая через 

Урал, разбилась и составила самый хаотический кон-

гломерат в устах народа, так же разбиралась здесь вся 

старая Русь с ее преданиями. Итак, русские переселен-

цы не перенесли в Сибирь светильника искусства, огонь 

его потух от будущего таежного ветра. Стало быть, в 

этой стране придется зажигать его вновь". 

В дальнейшем, однако, H. М. Ядринцев признается, 

что это объяснение его „отсутствия поэтичности у нас 

на Востоке" имеет в настоящее время (это 30 лет на-

зад) лишь „долю'истины". Почему же? Казалось бы, 

вот тут-то и развернется нужная аргументация „за". Но 

это не так. 

„Не одно низшее сословие—говорит H. М. Ядрин-

цев,—а все сибирское общество жило будничною, про-

заическою жизнью, а при этом материальная сторона 

жизни первенствовала; общество это долго было лише-

но образованного сословия, обладало грубыми нрава-

ми, отсутствием эстетических потребностей, оно, нако-

нец, не было тронуто какой бы то ни было религиоз-

ной философской гражданской идеей, в нем не было ничего 

возвышающего дух. вдохновенного. Тем дороже (подчер-

кмваіо^ я—Я. Ч.) должны быть всякие признаки поэзии, 

всякий проблеск вдохновения, навеянный страною. Струя 

поэзии, так или иначе, однако, не могла не пробивать пу-

ти и в'этом обществе". 

Итак, вы видите, какими слабыми, в сущности, 

ниточками связывает автор цитируемой статьи лелеемую-

им ыечту о „сибирской поэзии" с возможностью ре-

ального ее воплощения: „тем дороже должны быть", 

т. е. чем хуже, тем лучше; и „так или иначе, однако, 

не могли не",—т. е. аргумент, опять-таки скорее из ка-

тегории внушения. И все же, и в этих уже робких под-

ходах, утверждается авторитетным публицистом fa спор-. 

вая идея, о которой мы говорили в начале своей статьи 

—о-„вдохновении, навеянном страноюТак далее Ц М. Яд-

ринцев и мотивирует: „В виду этого, не мешает пр'н-

помнить старых поэтов и те слабые попытки, которые 

делались для описания сибирской природы и жизни". 

Разскотрению этих слабых попыток привнесения 

в поэзию „местного колорита"_ (термин опять-таки, Ядрин-

цева),—начиная с ложно-классического и чисто-книжно-

го прославления Сибири старинными российскими по-

этами, в роде Озерова, Дмитриева и Державина, кото-

рые „не знали края и не могли им вдохновляться"; 

включая автора .Конька-Горбунка* и некоторых дру-

гих, относительно которых делается вывод, что „сибир-

ская природа, окрзокающая жизнь и быт не остаются 

чужды сердцу местного дарования"; и кончая Шума-

хером, Таскиным и особенно Бальдауфом (Федоров-

Омулевский как то странно замолчан)—и посвящена ци-

тируемая статья. 

Bcç эти чисто-исторические изыскания автора, в 

меру нужные для того времени и в меру ценные, ны-

не уже стали общим достоянием, и мы на них остана-

вливаться не будем. Нас интересует, главным образом, 

обоснование теоретическое, т. е. то как раз, что ныне 

крепко забыто и что нужно напомнить. 

Обращаясь к дальнейшей аргументации H. М. Яд-

ринцева, нельзя опять-таки не заметить тех противоре-

чий, тех необоснованных в достаточной мере переходов 

от оптимизма к пессимизму, которые так ярко характе-

ризуют всю его статью. Читайте, например: 

„Истинная поэзия—один из самих позднейших 

цветков литературы, поэтому нечего удивляться, что на 

нашем Востоке не зародилось еще ни изящной худо-

жественной литературы, ни поэзии, и это немудрено, 

когда сама печать-только что нарождается и делает 

первые шаги. Для этого нужен более продолжительный 

период литературного воспитания, большее

(

 количество 



лиц, участвующих в литературной работе, обусловлен-

ной количеством вообще интеллигентных и образован-

ных людей. Мы не сделаем упрека Сибири, если при-

помним, что таланты и дарования даже и в среде рус-

ского общества, более интеллигентного, большая ред-


косіь: ЮПИ не растут как грибы, крупные из них явля-

ются поколениями. 

„Нечего сравнивать Сибирь с ее ничтожным кру-

гом образованных людей. Нужен большой рекрутский 

набор, чтобы в нем проявился даровитый военачальЛ 

ник, нужен большой контингент полѵчающих образова" 

ние^ чтобы среди дюжин посредственностей попал талант. 

Сибирская интеллигенция -притом всегда отрывалась 

от своей почвы, и потому здесь не могло родиться .глу- ' 

боких привязанностей, не могло развиться ничего мест-

ного, оригинального. 

„Художественно-эстетическое творчество есть про-

дукт интеллектуальной и духовной жизни, которой си-, 

бирское общество также не жило. Для этого нужно 

было особоё воспитание. Художественная литература 

есть попреимуществу продукт развития чувства'и вооб-

ражения, а им было весьма мало питания в Сибири. 

Щапов, рисуя и намечая социальные условия сибир-

ской жизни и интеллектуальный склад сибиряка, обри-

совал грубый практический склад жизни, полный мате- • 

риальных интересов, приобретательных инстинктов и 

индивидуально-эгоистических наклонностей. Здесь 'не 

было, по его мнению, места инстинктам социальным, ! 

филантропическим и эстетическим. Сибиряк, более спи-

ритуалист, чем сенсуалист, в сибирской жизни нет сен-

тиментальности, она груба и утилитарна. 

„С детства люди формируются в известной среде 

и питаются окружающими впечатлениями. Нетрудно на-

блюдать; что сибиряки носят на себе печать сухости, 

сдержанности, скрытности чувств, они как бы стыдятся 

показаться чувствительными. То, что другие не стесня-

ются выражать открыто, они таят:

 ТЭКОБО

 их чувство 



даже іс родине, обнаруживать которое они считают 

предосудительным. Сибиряк пэедпочтет казаться о-тим, 

практичным, насмешливым, но.не простодушным, ѵі.ле-

кзющимся и открытым. Сибирский ум склоннее »сего 

к критике, сатире, чем к лирике и поэзии. Чувство его 

- 4 7 - 1 

запрятано, покрыто какою-то корою, которую надо раз-

бить и растопить". 

Итак, казалось бы, развитие поэзии в Сибири без-

надежно? Вовсе нет. Читайте дальше: 

Л „Отсутствие известных инстинктов и чувств нахо-

дится весьма часто в связи с неразвитостью духовной 

стороны человека. Окружающая природа и внешняя 

сторона жизни тут не причем. Нельзя сказать, чтобы 

природа Сибири не внушала ничего для ума и чувства, 

нельзя сказать, чтобы в окружающей жизни и обста-

новке не было материала для художественного твор-

чества и чтобы под влиянием его не тронулась чуткая 

душа художникашюэта. Не может быть, чтобы здесь, под 

сению. величественных лесов, среди девственной при-

роды, в этом царстве, где так широко и привольно 

воображению и мечте, не .зазвучали „вещие струны". 

и . „Страны, несравненно более бедные, с более убо-

гою природой, рождали поэтов и хз'дожников,—такова 

Литва и Белор>ссия. Среда не менее жалкая и бедная 

вызывала у поэтов симпатию, и чем беднее, чем несча-

стнее бывала зта среда, тем иногда' искреннее и теплее 

выражалось ей сочувствие. Посмотрите поэзию Шевчен-

ко и Кондратовича. 

• „Для истинного художественного инстинкта, для 

того, чтобы уделить слезу родине, не требуется богат-

ства, пышности и блеска. Даже в окружающей дикой 

природе гений человека находит себе пищу, он берет 

срою лепту и с первобытной природы, и с первобытно-

го. человека. Девственные леса и жизнь в них в Аме-

рике создали Купера, а жизнь дикарей-инородцев наве-

яла песни Лонгфелло". 

,

 л



 Вывод же отсюда в отношении Сибири, увы, неуте-

шительный: „Ничего подобного в Сибири не было. При-

рода жила сама по себе, человек сам по себе" Но ес-

ли .,не было", то... может быть? Все отвечающее на 

m : вопрос заключение статьи, полное неподдельного 


вдохновения, проникновенного предвидения и горячей 

любви к Сибири, характерно все той же внутренней тре-

вогой и теми срывами, которые знакомы только круп-

ным, но мятущимся умам, и выражение которых уже 

дано около 2000 лет тому назад: „Верую, Господи по-

моги неверию моему!"... ' 

Вот это заключение: 

„Мы не будем говорить уже о творчестве высше-

го порядка, художественно-историческом и бытовом ко-

гда художник и поэт изображает пред собою не толь-

ко проходящую пред его взорами жизнь, но воскре-

шает прошлое, его историю, или проникает предвиде-

нием в область будущей жизни, грезит образами гря-

дущего и пророчествует. Сибирская история, конечно, 

также могла дать материал для художника. 

„В этой истории мы видим эпоху своего рода Кор-

тесов и Пизарро, которые породили в Испании цикл 

поэм; зд<ѵь также мы видим кровавую героическую 

оорг-п завоевателя, идущего в неведомую даль искать 

лаву, оогатства и падающего под ударами его слаба-

' '-оригена. Эта борьба двух рас полна драматизма 

Л того и другого своя потребность жизни, но у обоих 

льется кровь, оба умирают, а человеческий идеал, все-

таки, далек. Над их могилами встает только таинствен-

нее и грознее природа и чащи лесов скрывают тайнѵ 

будущего. Тогда начинается новая борьба человека в 

пустыне; мы видим жизнь в лесах колонизатора и г.рэ-

мкшленника, жизнь, полную приключений, отваги и 

удали. 

„Здесь рисуется тип беУлого человека, скитающе-



гося по лесам, на половину скваттера, на половину оаз-

боиника и рядом величественный образ раскольника 

спасающегося в уединении, полного задумчивости к ре-

лигиозно торжественного настроения. Затем следующая 

эпоха сибирской жизни выдвигает кипучую жажду пь-

. живы, погоню за золотом, исполненную алчности и звер-

ских инстинктов, запятнанйую преступлениями, убийства-

ми, массою загубленных одиноких жизней в отвалах и 

разрезах, сибирский золотой самородок появился на 

свет забрызганный кровью. Началась гражданская жизнь, 

но в то время, когда падало зерно хлебопашца в дев-

ственную почву, как залог грядущего, когда слышались 

благословления этой земле, в это же самое время, од-

нако, на ту же почву лились горькие слезы изгнании. 

„Здесь все мешалось, повидимому, -в хаосе несло-

жившейся жизни: благословения, молитва, проклятие и 

стон. Но нельзя сказать, чтобы и здесь не пробивали 

дорогу мирные чувства и спокойные радости. 

„Достаточно взглянуть в сибирские романы Калаш-

никова, чтобы открыть, что даже и в ту эпоху, рядом с 

воеводскими гонениями и пытками, с разбойниками в 

лесах, незаметно ютилась романическая нежная страсть, 

как скромная незабудка. За грозным взором победите-

ля смотрят покорные и полные страдания глаза уми-

рающего инородца. Вслед за враждою начинается че-

ловеческое сближение, где делает первый шаг сердце: 

инородка и русский здесь делят первую чашусладхого 

И ядовитого напитка любви; нередко борьба чувства и 

драматизм положения двух рас здесь выступают с тою 

же болью, как в истории африканского Мавра. 

„Наконец, в той же истории мы не можем не ви-

деть уже проблесков иных чувств и стремлений: вслед 

за историческими бурями и грозою проглядывает ти-

хая мирная жизнь, как спокойное, безоблачное небо; за 

чувствами ненависти и вражды изгнаиников, за вопля-

ми, проклятиями, посылаемыми этой бездольной стра-

не, мы чувствуем тихое, робкое биение сердца, начи-

нающего новую жизнь, сердца, преданного любви к 

родной земле,^мы замечаем взгляд, полный веру, упв-

вания, чуть не мольбы к грядущему... 



„Эта канва, где жизнь вышивала свои узоры, моѴ

;  


жет дать современен пищу художнику и поэту. Когда 

появится этот поэт—Бог весть!"... *). » 

11. 

г .V » 


_ И так,'--в

4

 чем же схождение и разноречие наше,-



сибирских пришельцев (беру на себя смелость отвечать, 

за часть этих последних), с этой несомненно программной ': 

статьей одного из крупнейших идеологов сибирского 

областничества? 

Факт появления уже в печати двух моих статей о 

местном колорите в творчестве сибиряков („Сибирский 

Архив" 1913 г., №№ 2 и 6-8) и перепечатка их в не-

давно вышедшей моей брошюре („Сибирские поэты'.и -

их творчество")—избавляет меня от необходимости раз- " 

вить здесь полностью ту точку зрения, которая мною отстаи 

*) Это писалось Н. М. Ядринцевым в «Литературном С5ор

ни ко'- в 18Ь5 году Но уже в 1892 году, во втором издании своей за-



мечательной книги «Сибирь, как колония", автор обнаруживает не-

сколько большую решительность а утверждениях. Так, напр., о жи-

вописи он пишет (стр. 658): «По мере того, как .будет пробуждаться 

жизнь сибирского общества, несомненно появяѴся художники, которые 

запечатлеют величественную природу девственной страны; оригиналь-

ный образ жизни,-ер этнографические черты и ту своеобразную кра-

соту, какою вест величественная тайга и горная природа Южной. 

Сибири, не уступающая Швейцарии". В первом издании «Сибири, у 

как колонии" (1882 г.) этой тирады не значится. Больше того: Н. М. 

Ядринцев (см. ту же страницу) отмечает целый ряд художников, кон- , 

кретно заговоривших в красках о Сибири. 

Но тут-то и обнаруживается та незаконченность эстетиче.ской 

теории Ядринцева, о которой мы скажем далее. Автор пишет уже не-

о.своих,

 сибирских, красках, а лишь о творчестве о



 Сибири.

 Ясно, . 

что это не одно и то же. Так, напр, юн говорит: «Местное пробужде-

ние в области художесі верного творчества уже. выразилось



 появлением ', 

на выставке картин с



 сибирскими сюжетами;

 таковы картины талант-

ливого В. П. Сурикова". • -

Замечу кстати, что в лучшем случае к выражению сибирского . 



öwna

 сводятся (в 1892 году) и вообще художественные мечтания 

Н. М. Ядринцева. Как главное же. он выдвигает лишь музыкальное, 

тсатрально-доаматическое и вообще художественное



 образование и 

развитие

 Сибири.


 N 

H. Чуиан. 

: \ — 51 — 

валась. Отмечу поэтому коротко, что в этом вопросе, 

как и в вопросе вообще о культурном само-осознании 

•Сибири ,(господи,- да неужели же это—еще „вопрос"?),-

мы, чужаки-пришельцы, непримиримые противники идеи 

„сибирского областничества" в целом (имея в виду ее 

социально политическую тенденцию), и они, основопо-

ложенники этой идеи, подаем друг другу руки. 

I Мы так же, как и они, горячо призываем предста-

вителей сибирского художества на неизбежный истори-

чески и единственно мыслимый путь любовного про-

никновения в богатые .родники народного, на путь 

серьезного искания своего собственного коллективного 

„я", своих собственных, не взятых на прокат у метро-

полии, а выношенных в собственной душе, художествен-

ных образов! И если каждая из нас, „сторон", разсуж-

дает, допустим, эгоистически, т. е. они. областники, 

беспокоятся скорее о родной Сибири, а мы, пришельцы, 

страстно жаждем нового и нового обогащения и новых' 

Жемчугов в сокровищницу нашей матери России, так 

ведь не сущие ли это пустяки? Все перепутья, все пути 

ведут в единый Рим—мировую поэзию. 

В чем наше разноречие (оперирую все время с яд-

ринцевской статьей, как^с программной для всего обла-

стничества)? Оно едва ли ли уж так существенно. Так, 

лично я, напр., склонен думать, что Сибирь не только 

может и должна иметь своих поэтов, каковые придут Г 

„современем", но что она уже одного - такого поэта в 

прошлом имеет. Я говорю о Федорове-Омулевском, 

скончавшемся более 30 лет тому назад,—поэте, наибо-

лее и крупном и сибирском. 

Автором цитированной выше статьи, его совре-

менником, он как-то вовсе странно замолчан. О нем во 

всей статье H. М. Ядринцёва находим только... -5-6 строк, 

-а именно: „Что касается поэтов, то здесь только видим 

несколько заметным в литературе покойного Федорова-

Омулевского, но и он большую часть жизни посвящал 

иным, о б щи г,î темам. Он не жил в Сибири, и она не 

могла веять на него своею жизнью и природой".  И — 


все. Больше- ни звука. Это—при многословном-то вни-

мании к неведомым Александровым, Таскиным и даже, 

хотя бы, Бальдауфам (об этом, все же видном из ста-

ринных, но жвидо-еибирском, несмотря на трактовку си-

оирских тем, поэте я надеюсь побеседовать в отдель-

ной статье)! . -

Пришельцы оценили Омулевского вернее. 

Здесь, при оценке его поэзии, прежде всего бро-

сается в глаза очевидная методологическая ошибка 

Ядринцева. Вовсе не нужно постоянно „жить" в Си-

бири, чтобы писать о ней проникновенные стихи. Поэт, 

но меткому определению Пушкина, творит „воспомина-

нием", и так именно творил и Омулевский, увезший в 

представлениях о родине туда, в Россию, назойливо 

врезавшимся в память с детства „звук цепей", наряду 

с картинами сибирской природы, ее суровыми и глу-

бокими образами и ее, наконец, своеобразной, но имев-

шей предпосылки в условиях того времени, идиллией ' 

(см. подробнее об этом мою статью—„Сибирские мо-

тивы у И. В. Федорова-Омулевского в отношении формы 

и содержания"). 

Есть и еще один пункт в интересующей нас статье, 

—к сожалению, не случайный'для областничества—это 

застарелое, как видите, недоверие к пришельцам, взгляд 

на них, как на заведомых сибирененавистников, не го-

воря уже о неспособности их воспринимать все коло-

ритно сибирское. Н. М. Ядринцев, не обинуясь, подверг 

гает в своей статье всю „ссыльную поэзию" суровому 

остракизму. „Мы не касаемся—говорит он—в нашем 

очерке ссыльной и изгнаннической поэзии, потому что 

она не местного происхождения, навеяна совсем иными 

чувствами, носит печать суб'ектйвного ощущения, пере-

дает картины страны под влиянием исключительных 

впечатлений; страна для изгнанника рисуется совер-

шенно иною, он вечно плачет, ноет, в нем кипит жеЪчь, 

ненависть к стране ссылки. Его симпатии в, другой 

стране, он вечно косится с своей оставленной где-то 

ч -


г-

„милой". При таких условиях страна не может вдохно-

вить вевца, а поэт останется ей чужд навсегла". 

Нужно ли говорить, что жизнь уже давно красно-

речиво опровергла это неверное, вдобавок и теорети-

чески, положение? Меньше всего в законах творчества 

играет роль „происхождение" и „право жительства" и 

более всего—способность „заражаться", восприимчи-

вость, а также новизна и яркость впечатлений. Что ка-

сается последних, то недостатка в них, как всякий 

: знает, нет и не было; в отношении^же восприимчивости 

отказать огульно всём пришельцам—выражаясь скром-

но—вряд ли справедливо. 

Впрочем, здесь, как и в вопросе, о возможности 

коренного сибирского творчества, у Ядринцева нужно 

поискать противоречий. И действительно, страницей 

далее читаем: „Словом, натура сибиряка совершенно 

иное. Ее нельзя сравнивать с пылкой, одаренной во-

ображением, страстью других племен и народностей. 

Великорусские свойства под влиянием исторических и 

социальных условий выражались здесь своеобразно. 

Особая впечатлительность, особая нервная система, при-

_ вычка сдерживать душевные настроения, обусловли-

вает ц степень восприимчивости и увлечения. Эта пси-

хология сибиряка должна была отчасти выразиться в 

художественности". 

Допустим. Но ведь вот пришельцы-то как раз этой 

„нсихологией" или, точнее, болезнью и не страдают! 

Подобно тому, как французский пейзаж создан 

горожанами, так и почин в открытии сибирских моти-

вов принадлежит метрополии. Так именно, в России, о 

г Сибири издавна сложилось если и суровое, то в меру 

романтическое представление, и недаром же один из 

лучших и проникновеннейших сибирских образов в 

поэзии принадлежит Некрасову, не „жившему' в Си-

бири, но умевшему воспринимать ее дыхание так остро 

и "так чутко, что сама Сибирь в его творениях—эюивет. 

А мало ли внесли в великую кошницу—русскую 

поэзию—и вообще в искусствоггщішіфичешіісибир^ 


все. Больше- ни звука. Это—при многословном-то вни-Чг 

манни к неведомым Александровым, Таскиным и даже, 

хотя бы, Бальдауфам (об этом, все же видном из ста-

4

 -'• 



рннньіх, но жввдо-сибирском, несмотря на трактовку си- • 

бирских тем, поэте я надеюсь побеседовать в отдель-

ной статье)! . " 

Пришельцы оценили Омулевского вернее. 

Здесь, при оценке его поэзии, прежде всего бро-

сается в глаза очевидная методологическая ошибка 

Ядринцева. Вовсе не нужно постоянно „жить" в Си-

бири, чтобы писать о ней проникновенные стихи. Поэт, 

(

 но меткому определению Пушкина, творит „воспомина-



нием", и так именно творил и Омулевский, увезший в 

представлениях о родине туда, в Россию, назойливо' V 

врезавшийся в память с детства „звук цепей", наряду 

с картинами сибирской природы, ее суровыми и глу- " 

бокими образами и ее, наконец, своеобразной, но имев-. 

шей предпосылки в условиях того времени, идиллией > 

(см. подробнее об этом мою статью—»Сибирские мо-

тнвы у. И. В. Федорова-Омулевского в отношении формы 

и содержания"). 

Есть и еще один пункт в интересующей нас статье, 

—к сожалению, не случайный" для областничества —этв 

застарелое, как видите, недоверие к пришельцам, взгляд 

нв них, как на заведомых сибирененавистников, не го-

вора уже о неспособности их воспринимать все. коло-

ритно-сибирское. Н. М. Ядринцев, не обинуясь, подверг 

гает в своей статье всю „ссыльную поэзию" суровому v i 

остракизму. „Мы не . касаемся—говорит он—в нашем 

очерке ссыльной и изгнаннической поэзии, потому что 

она не местного происхождения, навеяна совсем иными 

чувствами, носит печать суб'ектйвного ощущения, пере- . 

дает картины страны под влиянием исключительных 

впечатлений; страна для изгнанника рисуется со вер-

ненно иною, он вечно плачет, ноет, в нем кипит жеЪчь, 

ненависть к стране ссылки. Его симпатий в> другой 

стране, он вечно носится с своей оставленной где-то 

•s -


г 

„милой". При таких условиях страна не может вдохно-

вить певца, а поэт останется ей чужд навсегда". 

Нужно ли говорить, что жизнь уже давно красно-

речиво опровергла это неверное, вдобавок и теорети-

чески, положение? Меньше всего в законах творчества 

к- играет роль „происхождение" и „право жительства и 

• более всего—способность „заражаться", воснриимчи-

- вость, а также новизна и яркость впечатлении. Что ка-

сается последних, то недостатка в них, как всякии 

знает, нет и не было; в отношении^же восприимчивости 

отказать огульно всем пришельцам—выражаясь скром-

но—вряд ли справедливо. 

Впрочем, здесь, как и в вопросе.о возможности-

" коренного сибирского творчества, у Ядринцева нужно 

- поискать противоречий. И действительно, страницей 

"

ѵ

 далее читаем: „Словом, натура сибиряка совершенно 



иное. Ее нельзя сравнивать с пылкой, одаренной во-

ебражен'ием, страстью других племен и народностей. 

• Великорусские свойства под влиянием исторических и 

- социальных условий выражались здесь своеобразно. 

' Особая впечатлительность, особая нервная система, при-

вычка сдерживать душевные настроения, обусловли-

1

 'вает и степень восприимчивости и увлечения. Эта пси-



хология сибиряка должна была отчасти выразиться в, 

художественности". . 

•-. ; Допустим. Но ведь вот пришельцы-то как раз этой 

' „психологией" или, точнее, болезнью и не страдают! 

Подобно тому, как французский пейзаж создан 

горожанами, так и почин в открытии сибирских моти-

вов принадлежит метрополии. Так именно, в России, о 

с Сибири издавна сложилось если и суровое, то в меру 

романтическое представление, и недаром же один из 

лучших и проникновеннейших сибирских образов в 

поэзии принадлежит Некрасову, ne „жившему" в Си-

бири, но умевшему воспринимать ее дыхание так остро 

и "так чутко, что сама Сибирь в его творениях—затеет. 

I; А мало ли внесли в великую кошницу—русскую 

поэзию—и вообще в искусство—специфически-сибир-


ских красок, настроений, образов позднейшие писатели> 

„изгнанники" России^-Короленко, Серошевский, Мель-

шин и другие! Даже из современных нам (1915) сибир-

ских поэтов выделился более других талантливым про-

никновением в прироау специфически окраинных кра-

сок—пришлец, „изгнанник", „ссыльный",—я хочу ска-

зать о П. Драверте, авторе книги „Под небом Якутского 

края", которому мечты о „милой" вовсе не мешали зор-

ко видеть „сибирское". . , -

Надеюсь, что .читатель не поймет меня превратно, 

в смысле „заказанносги" для сибиряков воспринимать 

свое, сибирское, самим создать свои, рожденные Си-

бирью образы: нет, это бы противоречило не только 

предыдущим утверждениям моим, йо и прямому здра-

вому смыслу. Речь здесь, во-первых, о почине, а во-

вторых, о новизне и большей, значит, яркости впечат-

лений, в силу которых „чужеземцу" легче выдвинуться, 

даже обладая, может быть, и меньшим относительно 

талантом. /" , 

С этой оговоркой я закончу разсмотрение эстети-

ческой программы H. М. Ядринцева и. перейду к дру-

гому идеологу областничества, Г. Н. Потанину. 

III. 

Специально-эстетической платформы Г. Н. Пота-



нин, поскольку известно, не выдвигал, но это не ме-

шает нам иметь определенное представление о. воззре-

ниях его в интересующей нас области, благодаря оби-

лию вкрапленных в отдельные статьи его, трактующие 

самые разнообразные вопросы, мимолетных мыслей б 

художестве. Нужно ли говорить, что Г. Н. Потанин, 

этот не только идеолог, но и душа областничества, не 

только не расходится с Н. М. Ядринцевым, но и зна-

чительно категоричнее его в своих суждениях? 

В статье, напр., „Нужды Сибири" он прямо за-

.дает вопрос: „Если,физические условия Сибири те же, 

что и в Европейской России, то сибирская культура й 

сибирское искусство должны создать тождественные 

чрс-йзведрн^ г прог••веден.щмь Европейской России, 

но если эти внешние влияния другие, то и творческая 

деятельность сибирского ума и воображения должна 

пробить особое русло". И отвечает: да, эти условия 

иные, разница между ними „громадна", а естественные 

красоты Сибири (ср." осторожные признания Н. М. Яд-

ринцева) даже выше других. 

„Сибирское небо если уступает в глубине лазури 

южному небу, то во всяком случае превосходит по 

своей красоте небо казанское, московское и пр., сло-

вом, небо в пунктах, лежащих на одной широте 'с Си-

.бирыо к западу от нее. Гости Сибири, явившиеся в 

нее с запада, находят ее вечерние зори и лунные ночи 

красивее западных. Звезды ночного неба в Сибири ка-

жутся крупнее... 

;

 -л „Некоторы енаблюдатели находят, что цветы сибир-



ских полей роскошнее и окраска их ярче. И действи-

тельно, троллиусы в Сибири окрашены в оранжевый, 

цвет, а не в желтый, как в Европейской- России; на 

эту. разницу указывают и их сибирские названия: „огонь-

ки", „жарки-.цветы" и „рудожелтые цветы", т. е. кро-

ваво-желтые. Также и желтый козлобородник в Сиби-

ри переходит в оранжевый. Отличные фотографические 

снимки с сибирских видов не всегда обязаны своим, 

отчетливым исполнением только искусству мастеров; 

сибирский фотограф имеет добросовестного помощни-

ка в лице прозрачного сибирского воздуха. 

„Дань удивления могуществу сибирского солнца 

А. П. Чехов-уплатил очаровательным художественным 

описанием одной сибирской картины. Он следил, как 

сибирская женщина месила тесто, солнце через окно 

обливало своими лучами и тесто и ее руки, и худож-

нику-писателю казалось, будто сибирячка месит тесто 

Hà солнечных лучах"... 

- „Особенности сибирского климата неизбежно долж-

ны отразиться на искусстве, если оно возникнет на си-



бирской почве (курсив мой—Я. У.). В живописи, надо 

предполагать, Сибирь даст хороших колористов. В том 

же направлении скажется влияние природы и на си-



бирской музыке, как в композиции, так и в технике 

( ? ! - # . ( / . ) " . . . 

Искусство...—„если оно возникнет"! Но—„возник-

нет ли?"—вот вопрос. 

„Если мы верим, что для человеческого общества 

будут интересны своеобразные решения инородческого 

ума, то почему не думать, что будет иметь свою цен-

ность и то, что будет выработано в сибирской атмос-

фере русским умом? Что будет "'создано, изобретено, 

продумано и прочувствовано русским человеком, пере 

одевшимся в остяцкую малицу и якут:кие торбаса, или 

русским человеком, превратившимся в горца в алтай-

ских и саянских ущельях? 

„В уме русского жителя Сибири живет неизглади-

мое сознание, что он живет не на родине того ядра 

русского народа, которое создало русское государство, 

русскую литературу, русскую политическую жизнь, и 

ему не побороть в себе желание продолжать творче-

\ скую работу русского племени в формах не старых, а 

новых, соответствующих его новой обстановке. Это пре-

ломление русского народного духа под лучами сибир-

ского солнца не обеднит, а только обогатит русскую 

жизнь"... ' • 

Обращаясь к оценке взглядов Г. Н. Потанина в 

интересующей нас области, отметим, прежде всего, на-

ше схождение. Оно, как и в отношении H. М. Ядрин-

цева—в признании идеи „местного художества", как 

драгоценной составной крупицы в мировом художестве. 

Что же касается разноречий, то они, несмотря на ка-

жущуюся незначительность их, все же и глубже и ха-

рактернее, нежели расхождение, напр., с программной 

ядринцевской статьей. Здесь мы не можем подписать-

ся хотя бы под тем, что вообще приходится отнести за 

счет так называемого „чувства местного патриотизма!" 

(любовь к Сибири H. М. Ядринцева, по нашему—не то), 

как не можем принять и специфической терминологии 

Г. Н. Потанина об „обособлении" (мы допускали толь-

ко само-осознание), „литературном и артистическом се-



ливаться на этих разноречиях небуд^м. 

Побеседуем о главном -о возможностях и досіи 

Ж е Н И


К а к недоверчиво смотрел  Н . М . Ядринцев на со-

шиться пѵще огня и новым ... 




Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет