Исторический романъ изъ временъ хмельнищины



бет19/20
Дата17.05.2020
өлшемі1.02 Mb.
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20
у меня ихъ хватитъ на всѣхъ! — ударивъ себя въ грудь, гордо обвелъ рукою Вишневецкій собраніе.

  • Никто не сомнѣваотся въ вашихъ храбрецахъ, княже,— задыхался совсѣмъ Конецпольскій,—но это. . это... не даетъ пану права сомнѣваться и въ нашахъ!

    Всѣ смутились и замолчали. Князь Ярема почувствовалъ себя тоже неловко и съ досады крутилъ свою бородку. -

    • Въ войнѣ съ дикими ордами, позволю себѣ замѣтить и я,—началъ Кисель тихимъ, вкрадчивымъ голосомъ, воспользовав­шись общимъ молчаніемъ,— беретъ перевѣсъ не храбрость, а знаніе врага, изученіе всѣхъ его уловокъ и хитростей,—такъ сказать, пол­ное уподобленіе природы своей природѣ врага. Такое уподобленіе, панове, пріобрѣтается не сразу, а десятками лѣтъ... Какъ переса­женное съ полуденныхъ полей древо гибнѳтъ среди чуждой ему пу­стыни, такъ гибли бы непривычные къ степямъ новые воины... и сколько бы пало жертвъ, дорогихъ для отчизны! А между тѣмъ сыны этихъ степей—козаки...

    • Да, вотъ ихъ и подставлять подъ удары татарекихъ са­бель и стрѣлъ,—прервалъ Любомирскій,—а не шляхетныхъ рыцарей ііольскихъ!

    • Почаще бы ихъ, именно, въ самый огонь! ■— зарычал ь Чарнецкій.

    • Досконально! „Кохаймося“!—послышались крики, и болѣе разгоряченныя головы полѣзли чокаться кубками и обниматься.

    • Да, „кохаймося“!—поднялъ кубокъ Кисель,—пусть бу­детъ межъ нами миръ и любовь, пусть они породятъ у насъ кро­тость и снисхожденіе къ побѣжденнымъ... къ меньшей братіи... Она за это воздастъ намъ сторицею. Теперь открывается, вельможное панство, новая Америка... Въ нѣдрахъ этихъ земель, не вѣдавшйхъ желѣза, кроются неисчерпаемыя животворныя силы... и если эти пространства заселятся нашимъ трудолюбивымъ народомъ, то широ­кими рѣками потечитъ къ намъ млсііо и медъ.

    • Вельможный ианъ правь,—эта мысль должна руководить всѣми вами!—дружно заговорило шляхетство, затронутое въ своихъ интересахъ.

    • Она озабочиваетъ меня, — замѣтилъ Конецпольскій, —а равно и Корону.

    • Разумѣется, теперь нужно вельможной шляхтѣ захватывать пустоши,—отозвался Чарнецкій,—и заселять ихъ хлопами.

    • Пся кревъ!—вскрикнулъ снова Ярема, теряя самооблада- ніе,—раснлаживать этихъ схизматовъ?

    • О, вапсіа ѵегііав!—шшснулъ патеръ руками, сложивъ ихъ молитвенно.—Новѣрные схизматы не могутъ быть ни гражда­нами, ни охранителями Рѣчи-ІІосполитой, матери вѣрныхъ святѣй- шому престолу сыновъ, носительницы благодатнаго святаго католи­цизма,—не могутъ, ибо они въ глубинѣ души, пока не нримутъ латинства, враги ой и могутъ продать ее всякому съ радостію.

    • Еще-бы!—отодвинулся отъ стола съ шумомъ Ярема.

    • Велебный отче!—обратился Кисель къ патеру, взволнован­ный и оскорбленный.—Называя всѣхъ схизяатовъ невѣрными сы­нами отечества, вы оскорбляете большую половину его подданныхъ и оскорбляете невинно! — возвысилъ онъ голосъ.—Во мнѣ горитъ и чувство личной обиды, и чувство любви къ великому отечеству, ко­торое вы желаете разодрать на два стана. Я ручаюсь сѣдою го­ловой, что вражды этой между народами нѣтъ, а создаютъ и раз- жигаютъ се служители алтаря кроткаго и милосерднаго Бога.

    Послышались глухіе, враждебные возгласы: „Ого, схизматъ!“

    • Да, я схизматъ, я греческаго благочестія сынъ,—окинулъ смѣло глазами всѣхъ черниговскій подкоморій,—и не измѣию, какъ другіе, вѣрѣ моихъ предковъ.

    При этомъ словѣ, какъ ужаленный, вскинулся князь Ярема, ухватившись за эфесъ сабли.

    • Не измѣню!—почти вскрикнулъ Кисель.- Но я люблю искренно нашу общую мать Рѣчь Посполитую, люблю, можетъ быть, больше, чѣмъ вы! Да, я ей желаю мира, спокойствія, нроцвѣтанія, блага. Какъ солнце одно для земли, такъ и Богъ единъ для все­ленной; какъ солнце одинаково свѣтитъ для добрыхъ и злыхъ, и всѣхъ согрѣваетъ, такъ и Творецъ небесный есть источникъ лишь милосердія и любви. Какъ же мы можемъ призывать всесвятое имя Его на вражду и на брань противъ братьевъ?

    • Ради спасенія заблудшихъ овецъ,—смиренно возразилъ па- тѳръ,—и ради снисканія имъ царствія небеснаго...

    • Не заботьтесь, велебный отче, о чужихъ душахъ: пусть каждая сама о себѣ печется!

    I отд. 8

    • О, слѣпое упорство! —воздѣлъ высоко патеръ руки и опу- стилъ на грудь отяжелѣвшую отъ вина голову.

    • Панове! —воскликнулъ взволнованнымъ голосомъ Кисель.— Святѣйшіе іерархи молятся о братскомъ примиреніи христіанъ, а мы насиліѳмъ сѣенъ, на радость сатанѣ. злобу. Изъ великой мысли братскаго одиненія церквей создаемъ варварскую, ненавистную тиранію.

    • Огаемъ и мечемъ!—схватился съ мѣста, ударивъ о полъ саблей, Ярема; ударъ былъ такъ бѣшенъ, что ближайшій кувшинъ съ малагой упалъ, разливъ по скатерти драгоцѣнную влагу.—До­вольно я здѣсь наслушался кощунствъ надъ моей святой вѣрой и обидъ величію моей отчизны!

    Сдержанная злоба теперь вырвалась изъ удилъ и съ пѣной и свистомъ вылетала сквозь посинѣвшія губы; по лицу у Яремы бѣ- гали молніи, глаза сверкали фанатическимъ огнемъ. рука была го­това обнажить мечъ. Всѣ непроизвольно отшатнулись отъ стола; нѣ- которые ухватились за сабли, и только головы номногихъ лежали уже безчувственно на столѣ.

    • Конечно, ианове, вамъ дороже всего своя шкура,—побаг- ровѣлъ Вишпевецкій, при чемъ пятна на его лицѣ сдѣлались си­ними,—оттого вы и слушаете искупшія, а я вотъ кляаусь,—под- нялъ онъ правую руку,—или всѣ церкви въ своихъ маегностяхъ обращу въ костелы, или пройдусь огнеиъ и мечѳмъ по схизмагамъ, приглашу вяѣсто нихъ на свои земли поляковь, нѣмцевъ, жидовъ; но ни одинъ схизматскій колоколъ не зазвонить въ моихъ владѣніяхъ!

    • И за сей подвнгь отпустить святѣйшіЯ отецъ всѣ грѣхи твои, княже!—провозгласилъ съ умиленіемъ патеръ, поднявши очи горѣ.

    А князь порывисто продолжалъ. Вь религіозномъ экстазѣ ого стальной голосъ смягчился, и въ сухихъ глазахъ заблестѣла влага.

    • Теперь, сломивши врага, позаботимся сначала, панове, не о евоѳй утробѣ, а о благѣ великой нашей католической церкви, ко­торая одна только можетъ сплотить нашу отчизну. Отбросикъ-жо личныя выгоды и соблазны, а употребимъ всѣ наши усилія для расчищенія путей въ дебряхъ схизмы, чтобы могли по нимъ про­никнуть изъ Рима лучи и озарить свѣтомъ заблудшихъ; тогда толь­ко водворится золотой миръ, тогда только отдохнетъ наша отчизна.

    • Благословенно чрево, родившее тебя, княже,—сказал?» сь пафосоиъ патеръ, воздѣвъ набожно руки.—Самъ святѣйшій отѳцъ преклонился бы передъ священныиъ огнемъ, пылающамъ въ твоѳмъ доблестномъ сердцѣ. Да будетъ оно благословенно во вѣки! —воз- ложилъ онъ руки на склоненную голову Вишневецкаго.Клянусь!—произнесъ тотъ дрогнувшимъ голосомъ, обна- жипъ драгоцѣнную саблю.—Это сердце и мечъ принадлежать лишь моей вѣрѣ и отчизнѣ, которую съ ней я сливаю, и я не останов­люсь ни перодъ чѣмъ для торжества ихъ славы.

    • Атеп!—заключилъ торжественно патеръ.

    Настало тяжелое молчаніе. Всѣ были подавлены грозною ми­нутой и но замѣтили, какъ тревожно изъ комнаты вышелъ дво- рецкій.

    Іеремія тяжело опустился на стулъ и, склонивъ голову на руку, устремилъ куда-то пронзительный взглядъ. По лицу его про­бегали судорги; онъ страдалъ видимо отъ пожиравшаго его внут­ренняя) огня.

    Длилась минута тяжелаго молчанія. Дикій, мрачный, но иск­рений фанатизмъ князя упалъ на всѣхь неотразимою, подавляющею тяжестью и разбилъ игривое настроеніе; не раздѣлявшіе такой де­монской злобы, во имя Христа, была огорчены этою выходкой, а раздѣлявшіе находили ее во всякомъ случаѣ неумѣстной и раз- страивающей общее веселье... Всѣ чувствовали себя какъ-то неловко и желали отдѣлаться отъ гнетущаго замѣгаательства.

    Вошелъ дворецкій и доложилъ, что какая-то панна настоя­тельно желаетъ видѣтъ ясновельможнаго гетмана.

    • Меня? — очнулся и удивился готманъ.—Панна?

    • Это любопытный сюрнризъ,—улыбнулся князь Любомірскііі.

    Послышался сдержанный смѣхъ. Всѣ лица сразу оживились,

    обрадовшись случаю, могущему возстановить утраченное расположе­на духа, и случаю при томъ весьма пикантному.

    • Да ты сказалъ ли этой паннѣ, что я теперь занятъ и никого но дѣламъ но принимаю? У меня такіо дорогіе гости,—ис­кусственно раздражался Конецпольскій, желая подчеркнуть особое «вое уважѳніе къ сотрапезникамъ.

    • Сказывалъ, ваша гетманская милость; но панна просто гвалтомъ желаетъ явиться къ его мосци.

    • Что такое?—растерялся даже Конецпольскій.

    • Не смущайтесь, ваша мосць, пане Краковскій. Мы не по- мѣшаемъ... Вѣдь правда, ясное панство,—подмигнулъ ехидно всѣмъ Любомірскій,—мы можемъ на нѣкоторое время отпустить пана гет­мана въ отдѣльный покой, для пріятныхъ дѣлъ службы. Обязан­ность, видимо, неотложная! Ну, а мы здѣсь, панове, совершимъ возліяніо богинѣ Кипридѣ, да ниспошлетъ она и кудрямъ среб- ристымъ...

    • Долгіе годы сладостей жизни!—подхватило большинство развеселившихся вновь собутыльниковъ.Благодарю, пышные гости,—улыбнулся Конециольскій та­инственно и самодовольно, покраснѣвши даже кстати, какъ ему по­казалось.—Но здѣсь я предвижу, такъ сказать, нѳ шалость про казника-божка, да... а нѣчто другое, и въ доказательство я при­му при васъ эту панну... Вводи просительницу сюда—отдалъ онъ приказаніе дворецкому.

    • Браво, браво!—встрепенулись многіѳ и начали молодце­вато приводить въ порядокъ костюмъ, оружіе, волосы и усы.

    • Эго десергь намъ, наново,—потеръ себѣ хищно руки Ко- рецкій.

    • Благовѣстница—блондинка, непремѣнно блондинка,—за- мѣтилъ, поправляя костюмъ, весь залитый въ бархатъ и золото ротмистръ,—съ нобесааго цвѣта глазами и ангельекимъ взоромъ, — йіѵіпа сеіезіа!

    • Слово гоноре",—возразилъ, подкручивая усики, блѣдный шляхтичъ, съ заспаннымъ лацомъ,—шатенка, мягкая, сочная, какъ груіпа „глыва“.

    • Нѣтъ, пане, „на-закладъ",—блондинка!

    • Шатенка, „якъ маме кохамъ“, на что угодно.

    • Стойте, Панове,—вмѣшался князь Лшбомірскій,—я помирю васъ: ни то, ни другое, а жгучая брюнетка съ украденнымъ у солнца огнемъ, —таковъ должонъ быть выборъ ясновельможнаго гет­мана.

    • Браво, браво!—захлопалъ Кореціпй.—За неувядаемую силу Эрота и за торжество вѣчной любви!

    • Виватъ!—подеялись кубки вверхъ съ весолымъ хохотомъ и радостными восклицаніями; послѣднія заставили вздрогнуть и дрѳмавшаго уже было патера.

    Въ это время дворецкій остановился на двѳряхъ, отдернувъ портьеру, и на темно-бронзовомъ фонѣ появилась стройная женская фигура, съ чрезвычайно блѣднымъ лицомъ и огромными выразитель­ными глазами; изъ-подъ черныхъ рѣсницъ они теперь горѣли ага- томъ, а въ выраженіи ихъ отражалось столько тревоги и скорби, что игривое настрооніе пебрежно разместившейся группы оборвалось сразу.

    • Чѣмъ могу служитъ паннѣ^—привсталъ вѣжливо Ііоцоц- польскій и сдѣлалъ пухлою рукою жестъ, ириглашающій ее сѣсть.— И съ кѣмъ имѣю честь...

    Я сотника Золоторенка сестра... Живу теперь въ родной мнѣ семьѣ войскового писаря Богдана Хмельницкаго,—промолвила та отрывисто, высоко вздымая стройную грудь и жмурясь немного отъ сильнаго блеска свѣчей; она стояла неподвижно, какъ статуя,ПЕРЕДЪ бурей.

    не замѣтивъ гетманскаго жеста, или не желая воспользоваться его приглашеніемъ.
    267


    • Золотаренцо... Золоторенко...—ночесалъ собѣ переносье гет­манъ.—Помню: изъ Золотарева? Да, такъ, такъ. Ну, я слушаю панну.

    • Простите, что я перервала вашъ пиръ,— нѣсколько опра­вилась Ганна,— но меня сюда привели...—запиналась она—возму­тительная несправедливость и грубое насиліе, что творится въ слав­ной Рѣчи-Посполитой падъ доблестными гражданами и вѣрными ва­шей гетманской милости слугами...

    • Гдѣ? Что? Надъ кѣмъ?—спросилъ встревоженный гетманъ.

    Князь Ярема тоже очнулся и остановилъ на блѣдной паннѣ

    свой взглядъ. Гости переглянулись и присмирѣли совсѣмъ.

    • Въ Кодакѣ. надъ войсковымъ панскимъ писаремъ: тот- часъ послѣ отъѣзда вашей гетманской милости Богдана Хмельниц- каго арестовалъ комендантъ и бросилъ связаннымъ въ иодземелье, какъ какого-либо невѣрнаго „ поганца или какъ пса! —уже громче звучалъ ея голосъ, и въ немъ дрожало струной чувство оскорблен- наго достоинства.

    • За что? По какому праву?—спросили разомъ князь Яре­ма и гетманъ.

    • Ни по какому и ни за что! — отвѣтила, одушевляясь боль­ше и больше, панна Ганна,—и самъ комендантъ не сказалъ дядьку причины, да и не могъ; развѣ вельможный ианъ гетманъ и ясный князь не знаетъ этого доблестнаго „лыцаря"? Онъ нреданъ отчазнѣ и шляхетному панству... Скажите, пышные панове, я обращаюсь къ вашему гонору!

    Большинство одобрительно зашумѣло; только весьма немногіо прикусили языкъ и молчали.

    • Удивительно! Это какая-то злобная интрига,—продолжалъ гетманъ, — по правда ли? Мнѣ, что-то. но вѣрится, чтобъ безъ моего приказа... да, именно, безъ приказа... и мой же подвластный на моего, такъ сказать, слугу паложилъ руку! Вѣдь это, это...

    • Къ сожалѣнію, истинная правда.

    • Да кто ее принесъ?

    • Ахметка, слуга Богдана; при немъ связали пана писаря и повели въ „лёхъ“... А Ахметка, котораго хотѣли было бросить въ яму, какъ-то ушолъ и нрискакалъ сюда сообщить о злодѣйскомъ насиліи надъ его паномъ.

    У Ганны дрожалъ уже голосъ, а на глазахъ блостѣли слезы: сердечное волненіе и тревога боролись видимо съ мужествомъ.


    • Значитъ, правда!—возмутился ужо и Конецпольскій.-—Но какая дерзость, какая наглость! Безъ моего вѣдоиа...

    • Предполагать нужно что-нибудь экстренное,—вмѣшался Чарнецкій,—и вѣроятно панъ Гродзицкій не замедлитъ сообщить вашей гетманской мосци причины.

    • Положимъ, но однако, все-таки—отрывисто и заикаясь, соображалъ Конецпольскій.

    Но Ганна перебила его, испугавшись, что замѣчаніе Чарнец- каго успокоитъ гетманскую совѣсть и заставить ожидать полученія отъ Гродзицкаго разъясненій.

    *— Я знаю, ясновельможный гетмане, эти причины: мнѣ Ах­метка передалъ ихъ... Панъ Ясинскій, бывшій войсковый товарищъ у „ясноосвѣцонногоа князя, уволенный его княжескою милостью за самоуправство, которое хотѣлъ онъ учинить падъ Богданомъ, теперь мститъ за свою отставку: взвелъ коменданту на дядька какую-то нелѣпую клевету, а тотъ захотѣлъ показать свою власть... облас- калъ Ясинскаго, а вашего войскового писаря связалъ и бросилъ на муки.

    • Да, я подтверждаю гетманской мосди,—вскипѣлъ задѣтый Ярема,—что Ясинскаго я вышвырнулъ изъ своей хоругви за наглое нарушеніе дисциплины и превышеніе власти... Я не за хлоповъ- схизматовъ,—перевѣшай онъ тысячи ихъ, не поведу усомъ,—а за дис­циплину и подчиненіе: это первыя условія силы войска. А этотъ Ясинскій, при бытности моей въ лагерѣ, безъ доклада осмѣлился было сажать на колъ и кого? Служащаго въ коронныхъ войскахъ гетманскаго писаря... И безъ всякой причины, безъ всякой, говорю пану, а съ пьянаго толку, какъ удостовѣрился я лично. Удивляюсь и весьма удивляюсь, какимъ образомъ гетманекій подчиненный даетъ пріютъ у себя изгнаннымъ мною служащимъ?

    • Я этого не зналъ,—смѣшался неловко гетманъ,—это, ко­нечно, дерзко... да, дерзко! Развѣ Ясинскій скрылъ...

    • Конечно, вѣроятно скрылъ... Кто же можетъ знать? —на- чалъ было снова защищать коменданта Чарнецкій.

    • Неправда, пане!—вскрикнулъ Ярема рѣзко, повернувшись на сгулѣ.—Если Ясинскій и промолчалъ, то все мое „атаманье" объ этомъ болтало: мое распоряженіе подтянуло ихъ всѣхъ! А Гродзицрій это въ пику... Мы, стоящіе наверху,—обратился снова къ гетману князь,—должны уважать распоряженія одинъ другаго, иначе мы допустимъ въ войскахъ такую распущенность и разнузданность, что ихъ будутъ бить не тольно козаки и татары, а самые даже под­лые хлопы!

    • Конечно, мосци - княже, конечно,—посиѣшилъ словно оп­равдаться панъ-гетманъ,—этому Гродзицкому влетитъ... а Ясинскій вигдѣ въ моихъ полкахъ не будетъ.

    Князь Ярема поблагодарилъ гетмана гордымъ наклоненіемъ головы. У Ганны глаза заискрились радужною надеждой при та- комъ благопріятномъ для нея расположевіи духа владыкъ. Она сту­пила ліагъ впередъ и дрожащимъ отъ радости голосомъ прибавила:

    • Неужели великій и славный гетмапъ замедлить протянуть свою мощную руку вѣрному слугѣ, придавленному заносчивымъ свое- воліемъ и черною местью врага?

    Красота и сила экспреесіи всей фигуры просительницы, ея лу­чистые, сіяющіе глаза, пылающія отъ волневія щеки въ этотъ мигъ дѣлади панну просто красавицей и приковывали къ ней взоры во- схищенвыхъ зрителей.

    Конецпольскій тоже залюбовался и сразу не смогъ ей отвѣ- тить, а Ганна, переведя духъ, продолжала, увлекаясь до самозабвенія:

    • Развѣ долголѣтней службой отечеству не доказалъ Богданъ своей преданности? Развѣ онъ былъ уличенъ когда либо въ изыѣнѣ, предательств или лжи? Развѣ безкорыстіемъ и правдой не заслу- жилъ себѣ вѣры? Ріізвѣ не оказалъ своимъ свѣтлымъ умомъ многимъ и многимъ услугъ? Развѣ безчислевньши бѣдами, испытанными имъ при защитахъ отчизвы, ве купнлъ онъ защиты себѣ? Развѣ онъ, отважный и дсблестпый, не несъ своей головы всюду въ бой за благо и честь великой Рѣчи-Посиолитой? Развѣ онъ запятналъ чѣмъ-либо славный рыцарскій мечъ, дарованный яснѣйпіимъ крулемъ за храб­рость? И вотъ, у него теперь этогь славный мечъ отнятъ, а самъ борецъ связанъ, опозоренъ и ввергнутъ въ адское мѣсто, гдѣ холодъ, и голодъ и мракъ подорвутъ на смерть его силы, полезныя для отечества и для васъ, вельможная и пышная шляхта!

    Ганна оборвала рѣчь и стояла теперь, трепетная и смущенная, сама не сознавая, какъ она отважилась столько сказать? Правда, у нея, во все время пути къ Чигирину, толпились тысячи мыслей про за­слуги Богдана для отчизны, про его значеніе для родины, про его великія доблести, про его высоко одаренную Богомъ натуру, про то уваженіе и любовь, которыя всѣ должны, обязаны ему показывать, благоговѣть даже передъ нимъ и беречь его, какъ зѣницу ока,— все это вихремъ кружилось въ ея головѣ, жгло сердде, окрыляло волю, но вмѣстѣ съ тѣмъ подкрадывался къ ной и ужасъ, что она ничего не съумѣетъ, не сможетъ сказать, что ее засмѣетъ панство, и она, пожалуй, еще разрыдается—и только. Эти два теченія мыслей поднимали въ ней страшную, мучительную борьбу, которая подъ конецъ нашла себѣ исходъ въ одвой короткой, безмолвной молитвѣ:„Господи, утверди уста мои! Укрѣпи меня, Царица небесная! Открой имъ сердца!" Съ молитвой она вошла и вь эту свѣтлицу, испол­ненную разнузданнаго и грубаго веселья насыщенной плоти. Страш­ный блесвъ ослѣпилъ еѳ, неулѳгшійся хохотъ оледонилъ кровь, и она, блѣдная, закрывъ рѣсницами очи, только шептала молитву... и вдругъ, послѣ первыхъ, оламепемъ скользнувшихъ минутъ, у нея радугой засіяло въ душѣ, что Господь услышалъ мольбу, смирилъ 3 гордыню враговъ, открнлъ ихъ сердца, и она дерзнула передъ этимъ иышнымъ собраніемъ словомъ, и слово это само какъ-то вы­лилось въ сильную рѣчь.

    А рѣчь дѣйствительно произвела на всѣхъ неотразимое впе- чатлѣніе.
  • 1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   20


    ©netref.ru 2019
    әкімшілігінің қараңыз

        Басты бет