Историография истории Древнего Востока: Иран, Средняя Азия, Индия, Китай/Под ред проф. В



бет1/3
Дата17.05.2020
өлшемі2.3 Mb.
  1   2   3










Историография истории Древнего Востока: Иран, Средняя Азия, Индия, Китай/Под ред. проф. В. И. Кузищина. — СПб.: Алетейя 2002.— 303 с. ISBN 5-89329-497-1

Печатается по постановлению

редакционно-издательского совета

Московского Университета

Рецензент:



кандидат исторических наук С. С. Соловьева, доцент кафедры истории древнего мира исторического факультета МГУ

Пособие посвящено изучению историографии древней истории и культуры таких обширных регионов, как древний Иран, Средняя Азия, Индия и Китай, которые в древности охватывали весь Ближ­ний, Средний и Дальний Восток. Авторы соответствующих глав — известные ученые, ведущие специалисты отечественной науки, опыт­ные преподаватели.

Для преподавателей и студентов исторических факультетов Рос­сийской Федерации, в учебных планах которых предусмотрена дис­циплина « историография всеобщей истории », а также для препода­вателей лицеев разного профиля, учителей гимназий и средних школ.

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2002 г. © А. А. Вигасин, М. А. Дандамаев, В. И. Кузищин, С. И. Кучера, 2002 г.

ВВЕДЕНИЕ:

предмет, источники, периодизация древневосточной историографии



Термин «историография» состоит из двух греческих слов: «история» и «графе» («пишу») и буквально означает «описание исторических собы­тий», т. е. собственно понятие «история». Однако в настоящее время под историографией понимается не изложение исторических событий, напри­мер в шумерийских государствах III тыс. до н. э. или египетском государ­стве III—II тыс. до н. э., а толкование этих событий в современной науке, т. е. историческая современная мысль. Если собственно история тех или иных стран Древнего Востока стремится адекватно «воссоздать» обще­ство, государственность и культуру, как они были в далекой действитель­ности, то историография Древнего Востока исследует, как изучалась история этих стран.

Историография — одна из частей современной исторической науки как большого целого, состоящей из нескольких самостоятельных дисцип­лин, которые, являясь ее органическими частями, вместе с тем имеют свою специфику и занимают автономное место, например: источникове­дение, археология, этнография и др. Известная самостоятельность этих исторических дисциплин определяется наличием своего предмета, осо­бых приемов исследования, набором специфических источников.



Конечно, выделение автономных исторических дисциплин внутри боль­шой системы науки не исключает их тесную взаимосвязь. Нельзя, напри­мер, представить состояние историографии в тот или иной период вне связи с исследованием реального исторического процесса, так же как не­возможно понять состояние исторической мысли без рассмотрения ис-точниковой базы и источниковедения. Расширение или открытие новых категорий источников, более глубокое исследование имеющегося корпу­са источников, совершенствование методов источникового анализа, в част­ности использование технических и естественнонаучных методов иссле­дования, есть одно из проявлений исторической мысли данной эпохи и непосредственно составляет предмет историографии как таковой.

Историография истории Древнего Востока является частью мировой историографии как особой научной дисциплины, и ее становление и разви-

Историография истории Древнего Востока

Введение


тие наряду с различными характеристиками определяются также и со­вершенствованием методов исследования в других разделах истории. Так, на формирование древневосточной историографии большое влияние ока­зала историография античной истории, которая интенсивно развивалась в Европе со времени Возрождения и к середине XIX в. выработала совер­шенные для своего времени методы исследования, довела европейскую историческую мысль до зрелости, что было использовано и успешно при­менялось исследователями других разделов мировой истории, в том чис­ле истории стран Древнего Востока. Вместе с тем методы исследования сложного и фрагментарного корпуса древневосточных источников, бога­той и своеобразной истории Древнего Востока не могли не обогащать и другие ветви мировой историографии, например антиковедение.

Одной из важнейших особенностей историографии Древнего Востока является ее органическое объединение с филологическими штудиями. Так, до настоящего времени является популярным и широко использует­ся термин «востоковедение», значение которого указывает на единство истории, филологии, включая литературу, языкознание, культурологию и религиоведение, причем степень такого единства в востоковедении бо­лее органична, чем даже в антиковедении. Это единство объясняется, с од­ной стороны, особенностями корпуса источников по истории стран Вос­тока, преобладанием среди них литературных и религиозных текстов, а с другой — необходимостью проведения дешифровок и трудоемкого ком­ментария забытых систем древневосточной письменности, которые по­требовали гигантского объема работы именно языковедов и филологов. Большой удельный вес лингвистических штудий, неясность смысла мно­гих ключевых текстов, высокая вероятность новых интерпретаций клю­чевых понятий древневосточной истории, таких как «община», «рабство», «деспотия» и др., в целом придают историографии народов Древнего Вос­тока особенно дискутабельный, незаконченный, текучий характер по срав­нению с историографией, например, греческих полисов или римского об­щества.

Особенностью исторических штудий по истории Древнего Востока является наличие двух направлений ее развития: существование евро­пейской и «местных» школ. Особенно это касается истории таких стран, как Индия и Китай, где изучение древнейших периодов истории и культу­ры занимало немаловажное место в общей системе их культур. Возник­новение европейской историографии Древнего Востока определялось мно­гими причинами, в том числе и той, которая была связана с потребностями колониальной администрации со всеми вытекающими отсюда последстви­ями. Европейская историческая наука привнесла в изучение стран Древ-

него Востока сложившиеся традиции и методы исторического анализа. История стран Древнего Востока исследовалась через ту систему поня­тий и представлений, которые были выведены из изучения собственно античной и европейской истории («рабство», «феодализм», «капитализм», «республика», «монархия», «империя» и др.). Вся эта система фундамен­тальных понятий была перенесена и на изучение восточной, в том числе и древневосточной, истории.

Научный европоцентризм усваивался и кадрами местных нацио­нальных историков (египетскими, индийскими, китайскими), поскольку многие из них проходили обучение в европейских или американских уни­верситетах и воспитывались в традициях европейской историографии. Однако национальная историография об истории своей страны — Пер­сии, Индии, Китая или Японии, — имела и свою специфику, свои тради­ции и подходы, свое понимание многих ключевых сторон национальной истории, и со второй половины XX в. ее можно рассматривать как одно из влиятельных направлений мировой историографии истории Древнего Востока.

Одной из ключевых особенностей историографии мировой истории, ее отдельных периодов или отдельных регионов, в том числе и обширного региона Древнего Востока, является ее прямая зависимость от господ­ствующих в обществе философских и социологических концепций. Так, например, влияние философских идей Гегеля предопределило особый подход многих историков XIX в. к интерпретации материала и объясне­ния исторического процесса. Особенно сильное воздействие философской концепции на общий характер историографии XX в. можно видеть на при­мере советской историографии, которая формировалась на основе исто­рического материализма и которой советская наука обязана как своими сильными, так и слабыми сторонами. Конечно, неправомерно сводить всю историографию того или иного периода к подчинению какой-то одной философской концепции. Скорее, можно говорить о своего рода философ­ском плюрализме, воздействии нескольких теорий (философских, напри­мер, если говорить о современной эпохе: интуитивизма, экзистенциализ­ма, неопозитивизма, историософии Тойнби, марксизма), которых придер­живаются отдельные исследователи, отдельные научные школы или даже целые национальные историографии (например, расистская историогра­фия в фашистской Германии 30-40-х годов). Во всяком случае, историо­графия как историческая дисциплина в большей степени зависит от гос­подствующих философских концепций, чем другие исторические дисцип­лины, такие как источниковедение, археология и др., хотя идеологические концепции оказывают свое влияние и на них.

Историография истории Древнего Востока

Введение


Как особая историческая дисциплина историография имеет специ­фический набор источников. Основой основ историографических шту­дий являются труды, собственно описывающие исторический процесс, исследующие экономическую, социальную, политическую, культурную и религиозную историю тех или иных конкретных стран, в частности Древ­него Востока. Однако наряду с этими главными источниками совершен­но необходимыми являются произведения наиболее влиятельных фи­лософов, концепции которых определяют направление исследования ис­торического процесса отдельных ученых или научных школ (Г. Гегель, К. Маркс, М. Вебер, Арн. Тойнби и др.).

При историографических разысканиях важными являются архивные материалы, касающиеся жизни и деятельности тех или иных историков, особенно наиболее крупных из них, таких как Ф. Шампольон, Эд. Мейер, Дж. Брестед, Б. А. Тураев, Г. Винклер и др. Ведь развитие исторической науки, возрастание качества исторического познания — это не безлич­ностный процесс, в нем участвуют наиболее выдающиеся исследовате­ли, которые как представители своей эпохи наиболее адекватно выража­ют ее общественно-культурную систему, формирующую творческие по­тенции данного исследователя.

Состояние и характер историографических исследований во многом зависят от объема исторических источников и состояния источниковеде­ния как науки в целом. Так, например, преобладание источников религи­озного содержания и официальной литературы, филологических и линг­вистических методов исследования обусловили интенсивный интерес к проблемам культурной и религиозной истории, отодвинули в тень изу­чение социально-экономических отношений и сделали именно эту область исторического знания о Древнем Востоке особенно дискуссионной. Одним из последних примеров воздействия новой интерпретации источников на направление исторических исследований является переосмысление кор­пуса данных об индоевропейской проблеме, предложенное В. В. Ивано­вым и Т. Гамкрелидзе, которое должно привести к переработке многих выводов ближневосточной истории IV—II тыс. до н. э.

Развитие историографии Древнего Востока в полной мере началось с начала XIX в. и было связано с дешифровкой древнеегипетской иерогли-фики, вавилонской клинописи и блестящих археологических открытий памятников древнеегипетской и месопотамской культуры. С начала XIX в. и до настоящего времени продолжается накопление самых разнообраз­ных материалов, дешифрованы другие системы письменности, проком­ментированы и установлены тексты большей части сложных письменных материалов, изданы многотомные корпусы разнообразных категорий ис-

точников, исследуются различные стороны древневосточных обществ. За два столетия историография истории Древнего Востока проделала стре­мительный путь развития от случайного набора обрывочных фактов до особой научной дисциплины, которая мало уступает историографии ан­тичности, византиноведению, медиевистике и многим другим разделам мировой историографии.

Процесс развития историографии Древнего Востока прошел несколь­ко этапов, каждый из которых характеризуется своими особенностями и чертами. Эти особенности определяются общим уровнем мировой исто­рической науки и общественной мысли, объемом имеющихся источников и состоянием источниковедения, наличием исследовательских кадров и главными задачами в развитии данной отрасли исторической науки в каж­дый период.

Первый этап древневосточной историографии охватывает время с начала XIX в. до 80-х годов XIX в. Он характеризуется первыми шагами древневосточной историографии, первыми подходами к изучению древ­невосточных обществ. Для истории Древней Индии он связан с деятель­ностью У. Джонса и Ф. Боппа, которые обосновывали гипотезу родства санскрита и древнеперсидского с греческим и латинским языками, изда­нием и переводом на европейские языки многих памятников древнеин­дийской литературы, в том числе и древнейшей — ведийской. С 20-х го­дов XIX в., после первых опытов Ф. Шампольона началась дешифровка древнеегипетской иероглифики, а затем и вавилонской клинописи, в ре­зультате раскопок были обнаружены многие города, поселения и храмы, особенно в долине Нила и в Месопотамии, найдено большое количество письменных материалов, ставших предметом специальных исследований. Первый период был временем накопления фактического материала, ко­гда перед изумленной Европой начали открываться контуры блестящих древневосточных цивилизаций, и прежде всего древнеегипетской, древ­невавилонской (и ассирийской)и древнеиндийской.

Второй этап в науке о древневосточной истории продолжался с 80-х го­дов XIX в. до начала Первой мировой войны. Это один из самых плодо­творных, классических периодов в формировании древневосточной исто­риографии. Он характеризуется целым рядом особенностей, и прежде все­го огромным интересом европейского общества и европейских государств к изучению древневосточной истории. Объясняется это не в последнюю очередь тем, что именно в это время произошло основание главных коло­ниальных империй: Британской, Французской и Германской, правитель­ства которых считали своим долгом для нужд колониальной администра­ции знать обычаи, традиции, историю, в том числе и древнейшую, и прош­лую цивилизацию народов Ближнего, Среднего и Дальнего Востока.

10

Историография истории Древнего Востока

Введение

11



Правительства Англии, Франции и Германии, а затем и США стали выде­лять на раскопки и научную разработку истории стран Востока значитель­ные финансовые и материальные средства. В области древневосточной историографии появилась целая плеяда выдающихся ученых: Г. Маспе-ро, Эд. Мейер, Ф. Питри, Б. А. Тураев, Г. Винклер, де Морган, Л. Вулли, Дж. Маршалл, В. Смит, А. Масперо и др. Изучение и подготовка кадров в европейских университетах в области древней истории Востока стала за­нимать все более заметное место. В сфере собственно научной разработ­ки древневосточной истории в данный период получили развитие новые, более зрелые методы исследования, в частности, были сформулированы главные принципы научных изданий, предполагавшие использование все­го арсенала источниковедческих приемов, накопленных мировым источ­никоведением в области антиковедения, медиевистики, создание своих собственных методов исследования. В данный период были установле­ны, прочитаны и научно прокомментированы практически все известные к тому времени тексты, а их издания приняли классический характер в виде собрания многотомных корпусов, изучение которых позволяло опти­мальным образом использовать данные категории источников.

Еще одной особенностью древневосточной историографии этого пе­риода стало внедрение более совершенной методики археологического обследования на обширных площадях, тщательной обработки и хранения добытого материала, интерес не только к монументальным постройкам, произведениям высокого искусства или письменным памятникам, но и к изучению рядового материала.

В Берлине, Лондоне и других городах Европы, в Каире, в Лувре и Эр­митаже появляются роскошные коллекции восточных древностей, кото­рые тщательно изучаются.

На основе богатой источниковой базы, совершенствования источни­коведческих методов, освоения специалистами философских концепций, главным образом позитивизма, создаются выдающиеся исследования соб­ственно исторических сюжетов, и прежде всего религиозно-культурных и политических. В мировой литературе появляются такие фундаменталь­ные работы, как «История народов классического Востока» Г. Масперо, т. 1-Ш (1895-1899), «История древности» Эд. Мейера, т. I-V (1884-1910), «История Древнего Востока» Б. А. Тураева, т. I—II (1912-1913), а также сводные труды по отдельным регионам Древнего Востока —«История Егип­та с древнейших времен» Флиндерса Питри, т. I—III (1894—1905), «Исто­рия Египта» Д. Брэстеда, т. I—II (1905) и его же «Памятники Древнего Египта», т. I-V (1906-1907), «Вавилонская культура в ее отношении к культурному развитию человечества» Л. Кинга (1903), «История Шуме­ра и Аккада» Г. Винклера (1916), его же «История Вавилонии» (1915), «Ранняя история Индии» В. Смита (1904) и его же «Буддийская Индия»

(1903). В этих трудах разрабатывается собственно история древневос­точных государств, закладываются основы событийной, фактологической и концептуальной истории.



Третий этап древневосточной историографии охватывал межвоен­ный период, с конца 10-х до конца 30-х годов XX в. В это время произо­шло существенное изменение в мировой исторической науке и в обществен­ной мысли. Оно выразилось в расколе ранее более или менее единого ис­ториографического потока. Появилось несколько различных направлений, занимавшихся исследованием древнейших стран с разных позиций: тра­диционная историография, которая продолжала обогащать наследие прош­лого довоенного периода; марксистское направление, сформировавшее­ся в Советском Союзе, и расистская историография, на позициях кото­рой стояли многие германские и итальянские специалисты.

Противоборство этих направлений сопровождалось ожесточенной, в значительной степени политизированной полемикой, а борющиеся сто­роны зачастую стремились не столько к выяснению объективной исти­ны, сколько к созданию из своих научных противников образов идеологи­ческих и политических врагов. Менее политизированным и потому более плодотворным для научного исследования оказалось традиционное на­правление, продолжавшее лучшие традиции предшествующей историо­графии. Широкомасштабные раскопки на больших площадях привели к открытию новых цивилизаций, были найдены новые материалы, напри­мер по истории таких крупных государственных образований, как Хетт­ская империя, государство Урарту, древнейшая государственность Егип­та (IV—III тыс. до н. э.) и Месопотамии (раскопки Л. Вулли). В Индии была открыта древнейшая цивилизация с центрами в Мохенджо Даро и Хараппа. Резко возросло общее количество самых различных категорий источников, включая дешифровки многих текстов, ранее плохо поддавав­шихся пониманию (например, древнешумерийских). Важной особенно­стью традиционной школы древневосточной историографии стало пере­осмысление роли древневосточных культур в свете концепции мировых цивилизаций, которая в общей форме была высказана О. Шпенглером в его книге «Закат Европы» (1922), а затем развернута в научную теорию Арн. Тойнби («Исследования истории», т. I—XII; до войны вышло четыре тома). Согласно этой теории, Древний Восток признавался регионом, в ко­тором сформировались и прошли сложный и самостоятельный путь не­сколько независимых цивилизаций: древнеегипетская, вавилонская, иудей­ская, иранская, индийская, дальневосточная и др. Принципиальным поло­жением теории Тойнби был тезис о равноправии всех древневосточных и западных цивилизаций. Тем самым был нанесен удар по концепции, со вре­мен Гегеля утверждавшей существование глубоких противоречий между

12

Историография истории Древнего Востока

Введение

13



Западом и Востоком, извечного превосходства Запада над Востоком. Бес­спорно, появление теории Тойнби объяснялось глубоким кризисом коло­ниальной системы, ростом национального сознания и освободительного движения в колониальных странах Азии, Африки и Латинской Америки. Рост национального сознания способствовал пробуждению огромного интереса к национальной истории и ее истокам, способствовал появле­нию, правда пока еще немногочисленных, кадров национальных истори­ков. Однако большая часть национальных историков, будь то египтяне, индийцы или китайцы, как правило, были учениками европейских специа­листов, получали подготовку в европейских университетах и работали в русле европейской исторической школы. Традиции национальных исто­риографии только начинали складываться.

Четвертый этап. Опустошительная Вторая мировая война прерва­ла научные исследования в области истории Древнего Востока. С ее окон­чанием произошли крупные изменения в мире и, в частности, в развитии общественных наук, в том числе и в исторической науке. Разгром фашиз­ма и его расистской идеологии, чудовищные разрушения опустошитель­ной бойни в истории человечества способствовали проникновению и утверждению в общественном сознании выстраданных мировой истори­ей идей мира и гуманизма, безвоенного, основанного на уважении чело­веческих прав всех людей мира. Рухнула мировая колониальная система, возникли самостоятельные суверенные государственные образования многих, ранее порабощенных народов Азии, Африки, Латинской Амери­ки, произошел мощный взрыв национального сознания. Все это не могло не повлиять на культурное и духовное развитие новых наций и их циви­лизаций. Пробудившиеся к самостоятельной государственности и куль­турному творчеству народы стран Азии, Африки, Латинской Америки в целом сохраняли лояльные отношения со своими бывшими метрополия­ми и их культурами, хотя дело не обходилось без локальных конфликтов, междоусобиц, а в идеологической сфере — эксцессов желтого, черного или другого расизма.

Важным фактором общественного развития после войны явилось со­здание мировой социалистической системы во главе с Советским Союзом, в рамках которой в качестве господствующей идеологии утвердился марк­сизм-ленинизм в его догматической сталинской редакции. Развитие об­щественной мысли, исторической науки в целом и истории Древнего Вос­тока, в частности в социалистических странах Европы и Азии (в Китае, Вьетнаме), происходило на основе материалистической концепции миро­вой истории, а история стран Древнего Востока понималась как история единой рабовладельческой общественно-экономической формации.

Рост национального сознания, глубокий интерес к истокам своей на­циональной истории во многих странах Востока активизировали научные изыскания в целом, которые никогда не прекращала европейская (вклю­чая США) наука. Это приводило к новым грандиозным раскопкам и блес­тящим открытиям, к мастерскому изданию многих письменных памятни­ков и появлению многочисленных конкретно-исторических исследований по самым различным аспектам исторического процесса древневосточных стран. Конкретные данные об этом будут приведены в соответствующих главах книги. Здесь же отметим лишь несколько новых особенностей в состоянии мировой историографии Древнего Востока: отказ от односто­ронности в подходе к историческому процессу разных стран, интерес миро­вой науки к разным его сторонам, в частности к социально-экономическим отношениям, которые теперь не только в марксистской историографии признаются в качестве важных компонентов исторического процесса на­ряду с политическими отношениями, сферой культуры и религии. Важ­ным направлением историографических штудий стал повышенный инте­рес к доисторическим или протоисторическим корням древневосточных цивилизаций, вызванный блестящими археологическими открытиями в Малой Азии и Северной Месопотамии, Китае и Индокитае. Благодаря этому появилась возможность исследовать длительные периоды их исто­рического развития, воссоздать его процесс.

Большое значение в науке приобрело изучение контактов и взаимо­влияния древневосточных и античной цивилизаций и тесно связанный с этим вопрос об историческом наследии народов Древнего Востока в ис­тории мировой цивилизации.

Характерной особенностью развития мировой науки стало укрепле­ние национальных школ (в Китае, Японии, Вьетнаме, Индии и др.) в ис­следовании древнейших периодов своей истории, осмысление опыта ев­ропейской науки о Древнем Востоке, изучение национальных культур­ных традиций.

Развитие научной мысли в послевоенный период, причем как в евро­пейской науке, так и в национальных школах (например, Индии, Китае), открывшее глубокое своеобразие общества и культур Древнего Востока и их отличия от европейских обществ и культур, порождало неудовле­творенность состоянием научного понимания многих сторон древневос­точной цивилизации в рамках понятий, которые сложились в европей­ской науке под влиянием исследований античной и европейской истории («рабство», «феодализм», «капитализм», «республика», «гражданство») и зачастую переносятся на аналогичные явления древневосточных обществ без логической критики. Эта неудовлетворенность научным европоцент­ризмом в 60-х годах вызвала оживленную дискуссию об азиатском способе

14

Историография истории Древнего Востока


производства. Вспыхнувшая в кругах марксистских или близких к марк­сизму ученых, она, по существу, отражала общее состояние мировой ис­ториографии о Древнем Востоке, включая и традиционное направление. Эта дискуссия, на первый взгляд не приведшая к каким-то конкретным историческим выводам, сыграла роль важного рубежа в развитии всей мировой науки о Древнем Востоке. Она подвела своеобразный итог пред­шествующего, четвертого, этапа историографии и положила начало но­вому современному периоду ее развития, причем и для марксистской, и для традиционной историографии. Эта дискуссия закрепила положение о глубоком своеобразии древневосточного общества и древневосточной цивилизации по сравнению с античной, а восточный путь развития (вклю­чая Африку и Латинскую Америку) определила как специфичный по от­ношению к европейскому, тем самым преодолев если не окончательно, то весьма существенно тот научный европоцентризм, о котором говорил в свое время Н. И. Конрад. Для традиционной историографии эта дискуссия при­вела к существенному пересмотру теории цивилизаций Арн. Тойнби и выходу на новые теоретические рубежи, которые можно определить как рубежи теоретического плюрализма.

Итоги этой дискуссии привели к отказу от догматов теории обществен­но-экономических формаций, в частности теории рабовладельческой фор­мации. В настоящее время получает распространение концепция множе­ственности путей развития цивилизации и классовых обществ Древнего Востока и происходит известное сближение теоретических позиций со­временных подходов и традиционной прогрессивной историографии. Это сближение, бесспорно, способствует процессу познания сложной и во многом до сих пор загадочной цивилизации древневосточных народов и обогащению современного этапа развития мировой историографии новы­ми истинами в познании Древнего Востока.



В современной историографии истории Древнего Востока все боль­шее признание и проявление получают гуманистические и либеральные тенденции в изучении древневосточной цивилизации, понимание ее не просто как чего-то абстрактного и нейтрального по отношению к после­дующему историческому процессу, а как одной из важных основ совре­менной мировой цивилизации в целом, а не только отдельных, тех или иных, современных восточных культур.

Глава I


ИСТОРИОГРАФИЯ ИСТОРИИ ДРЕВНЕГО ИРАНА

Историография Древнего Ирана насчитывает примерно 25 веков, и в Новое время история этой страны привлекает пристальное внимание уче­ных уже в течение нескольких столетий. Среди причин, обусловивших такой интерес, особое значение имели следующие. В ранние периоды воз­никновения европейской исторической науки о Древнем Востоке (при­близительно с XVII в.) источниками о Древнем Иране служили лишь до­вольно обстоятельные сообщения античных авторов и сведения, которые можно было почерпнуть из библейских книг. В обоих случаях это явля­лось традицией, с которой ученые были хорошо знакомы, поскольку в основе европейской исторической науки лежали библейские, древнегре­ческие и римские историографические воззрения. Поэтому изучению, а отчасти и критическому анализу указанных источников посвятили свои исследования многие западноевропейские ученые XVII—XVIII вв.



Однако до расшифровки древнеперсидских надписей не существовало возможности ни проверить, ни дополнить данные античной исторической литературы и Библии о Древнем Иране. Европейские ученые более двух столетий потратили на то, чтобы расшифровать клинопись. Эта расшиф­ровка, которая явилась достижением ученых ряда стран, стала великим триумфом науки первой половины XIX в., давшим возможность ознакомить­ся с древнейшей культурой и историей многих народов и тем самым необы­чайно расширившим область научных и культурно-исторических познаний современного человека. Сначала ученым удалось расшифровать простей­ший вид клинописи — древнеперсидскую систему письма, а затем, бла­годаря параллельным и довольно точным переводам трехъязычных над­писей ахеменидских царей, и ассиро-вавилонскую клинопись. Так как последним видом письма пользовались почти все народы Передней Азии III—I тыс. до н. э. (шумеры, хурриты, хетты, эламиты, урарты и др.), рас­шифровка ассиро-вавилонской клинописи позволила вовлечь в фонд ис­точниковедческой базы по истории различных периодов Древнего Ирана огромное количество разноязычных, разнообразных и зачастую точно

16

Глава I. Историография истории Древнего Ирана

§ 1. Элам § 2. Мидия

17



датированных источников. Успехи в развитии других востоковедных дис­циплин (в частности, расшифровки египетских иероглифов) также способ­ствовали расширению знаний по древней истории Ирана.

Большое значение для изучения древнеиранских религий имела публи­кация рукописей Авесты — свода древних священных текстов зороастрий-ской религии. Эти рукописи хранились парсами (или гебрами), потомками зороастрийцев, которые остались верными своей древней религии, в VII в. н. э. после захвата Ирана арабами бежали в Индию и поселились близ Бом­бея. В начале XVIII в. одна из рукописей Авесты была вывезена в Европу и попала в коллекцию Оксфордского университета в Англии. Однако в Евро­пе никто не знал авестийского языка, да и рукопись была написана еще совершенно неведомым тогда для ученых письмом.

Молодой француз Анкетиль Дюперрон, случайно увидев несколько страниц авестийского текста, загорелся желанием разгадать секрет это­го письма и в 1754 г. отправился в Индию. Ценой опасных приключений он проник в среду парсов и прожил у них в течение многих лет. В 1762 г. Дюперрон вернулся в Париж с текстом Авесты, который опубликовал в переводе через десять лет, в 1771 г. Однако самоотверженный энтузи­аст, потративший почти 17 лет на изучение авестийского языка и издание зороастрийских текстов, не получил признания. Его перевод был полон грубых ошибок, так как Дюперрон не имел систематического востоковед­ного образования, а его учителя из среды парсов плохо ориентировались в древних текстах, которые они изучали лишь по недостоверной тради­ции. Великий Вольтер обрушился на Дюперрона с резкими нападками, утверждая, что тот клевещет на Зороастра, приписывая ему вздорные высказывания, если же эти высказывания действительно принадлежат последнему, то они лишены всякого смысла, а потому не следовало пере­водить их на французский язык. Но труд Дюперрона, единодушно осуж­денный его современниками, все же не пропал даром. Э. Бюрнуф и дру­гие крупные специалисты по санскриту, родственному авестийскому язы­ку, постепенно занялись зороастрийскими текстами и сумели проникнуть в их смысл.

§ 1. Элам

Элам занимал территорию Юго-Западного Ирана (примерно нынеш­няя область Хузистан) и был одним из очагов древнейшей цивилизации. В начале III тыс. до н. э. эламиты создали ряд раннегосударственных объединений. Начиная со второй половины III тыс. страна была объеди­нена в единое государство со столицей в Сузах. Около 549 г. до н. э. Элам был завоеван персами и стал одной из сатрапий мировой Персидской (или

Ахеменидской) державы. Ахеменидские правители отдавали большую дань древним культурным традициям эламитов, в частности, один из язы­ков, который они использовали для своих трехъязычных (а в ряде случа­ев и четырехъязычных) надписей, был эламский. Кроме того, в VI—V вв. до н. э. персидская администрация пользовалась эламским письмом и язы­ком для делопроизводства на территории Юго-Западного Ирана, и в Пер-сеполе, одной из столиц Ахеменидской державы, найдено много тысяч хозяйственных и административных документов царского двора, состав­ленных эламскими писцами.

История Элама, в отличие от соседней Месопотамии, довольно скуд­но освещена письменными источниками, что затрудняет планомерное изучение всех периодов развития эламской цивилизации. Античные ав­торы не упоминают ни о каких событиях из истории Элама, по всей веро­ятности, они вообще ничего не знали об Эламе и его оригинальной куль­туре. В некоторых книгах Библии содержатся лишь изолированные, ино­гда ценные сведения по истории Элама, главным образом конца первой половины I тыс. до н. э.

Основными источниками по истории Элама являются надписи элам­ских царей, правивших со второй половины III тыс. до первой половины I тыс. до н. э., а также хозяйственные, административные и деловые до­кументы II—I тыс. до н. э. Не меньшее значение для изучения истории Элама имеют также шумерские, вавилонские и ассирийские тексты, ко­торые дают важные сведения о политических и военных событиях на всем протяжении существования Эламского государства.

Сравнительно поздно, лишь начиная с 30-х годов нашего столетия, ученые стали планомерно заниматься исследованием истории и культу­ры Элама, и пока еще в этой области не создано крупных трудов концеп­туального характера. Социально-экономические отношения, культура и политическая история Элама наиболее обстоятельно исследованы амери­канскими учеными Дж. Камероном, Элизабет Картер и М. Столпером, немец­ким иранистом В. Хинцем (ФРГ), советским эламитологом Ю. Б. Юсифо-вым и французским историком культуры древней Передней Азии П. Амье. Эламские царские надписи и другие тексты разных эпох изданы австрий­ским ученым Ф. В. Кёнигом, французским эпиграфистом М. Стэвом и М. Столпером.

§2. Мидия

Мидийское царство возникло примерно в 70-х гг. VII в. и существова­ло до середины VI в. до н. э. Но история мид далеко за пределы указанных хронологическ]



18

Глава I. Историография истории Древнего Ирана

§ 2. Мидия § 3. Ахеменидская держава

19



Вопросы о времени и путях проникновения мидийцев (а также пер­сов) в Иран и их постепенного расселения там вот уже полтора века об­суждаются учеными. В зарубежной науке они рассматривались Ф. Шпи­гелем, Ю. Прашеком, Ф. В. Кёнигом, Р. Гиршманом, Дж. Камероном, В. Хинцем, Д. Стронахом и многими другими. В отечественной историо­графии этим проблемам посвящены обстоятельные труды И. Г. Алиева, И. М. Дьяконова и Э. А. Грантовского. Исчерпывающий обзор литерату­ры и различных точек зрения содержится в «Ранней истории иранских племен Передней Азии» Э. А. Грантовского, который рассмотрел весь име­ющийся материал по истории иранских племен на Ближнем Востоке до образования Мидийской и Ахеменидской держав.

Э. Мейер, Дж. Камерон, И. М. Дьяконов и И. Г. Алиев высказывали предположение, что иранские племена вторглись в Мидию из Средней Азии и соседних районов, и хотя в IX-VIII вв. до н. э. они заняли террито­рию Иранского плато, преобладающим там все еще оставалось древнее местное население, в основном касситского и кутийского происхожде­ния. В настоящее время некоторые ученые отвергают эту гипотезу, пола­гая, что иранские племена направились на плато из южнорусских степей через Кавказ. Так, например, В. И. Абаев на основании лингвистических данных пришел к выводу, что по крайней мере с начала II тыс. до н. э. иранские племена находились на юге России, откуда позднее часть их через Кавказ и вдоль северного побережья Каспийского моря направи­лась в Иран и Среднюю Азию. По мнению Э. А. Грантовского, данные кли­нописных текстов IX—VIII вв. до н. э. также говорят в пользу гипотезы о продвижении мидийцев и персов в Иран через Кавказ, а не из Средней Азии. Но эту точку зрения нельзя считать полностью доказанной.

Что касается проблемы расселения иранских племен, то Э. А. Гран-товский, рассмотрев ономастический и топонимический материалы кли­нописных текстов, убедительно показал, что иранские племена появились на территории Ирана к IX в. до н. э., а в районах близ Урмийского озера и в Закавказье — к XII в. Уже к началу I тыс. до н. э. иранские племена утвердились на плато. Правда, в IX—VII вв. в большинстве районов Ира­на древнее, неираноязычное, население еще продолжало играть главную роль в политическом отношении, но начиная со второй половины VIII в. иранские племена уже составляли большинство в тех районах, где не­сколько позднее возникло Мидийское царство. Как впоследствии и цар­ство Ахеменидов, Мидийское царство сложилось в области, где преобла­дал иранский этнический элемент, и именно на основе предшествующего развития иранских племен.

Культура индийского народа изучена в трудах выдающегося отече­ственного ираниста В. Г. Луконина (см., в частности, его книгу «Искус-

ство Древнего Ирана»). Большое внимание мидийской культуре уделя­лось также в зарубежной научной литературе. Здесь следует упомянуть в первую очередь работы Р. Гиршмана, Л. Ванден-Берге, Э. Негахбана, Д. Стронаха, О. Маскареллы и др.

История Мидии весьма скудно освещена в ассиро-вавилонских тек­стах и у греческих авторов (главным образом, у Геродота), и нам извест­ны лишь ее отдельные эпизоды, изучению которых посвящены работы И. Г. Алиева, Э. А. Грантовского, И. М. Дьяконова, а в зарубежной науке — Дж. Камерона и Ф. В. Кёнига.

Относительно Мидийского царства высказывались крайние точки зре­ния. По мнению одних ученых, Мидия была центром огромной империи, простиравшейся от Северной Месопотамии до Бактрии в Средней Азии (например, Э. Херцфельд). По мнению других, Мидия до завоевания ее персами в 550 г. до н. э. была лишь непрочным племенным объединением, и Мидийская империя — фикция, которой мы обязаны Геродоту (X. Сан-чиси-Веерденбург). Но такое мнение вряд ли можно принять. О существо­вании Мидийского государства свидетельствуют Вавилонская хроника и так называемая Базальтовая стела вавилонского царя Набонида, упоми­нающие о роли Мидии в разгроме Ассирии и позднее о войне между пер­сами и индийцами. Известно также, что в результате ликвидации Асси­рийской державы в 609 г. до н. э. индийцы захватили восточную часть Малой Азии, коренную территорию Ассирии, и район Харрана в Верхней Месопотаиии. Имеются также основания полагать, что мидийцы завое­вали территорию Урарту, а также Гирканию и Парфию. Кроме того, из труда Геродота известно, что индийский царь Киаксар (624-584) органи­зовал регулярную армию. Наконец, судя по всему, административная структура более поздней Ахеменидской державы была сходна с новоас­сирийской структурой, и, по всей вероятности, персы заимствовали эту структуру через посредство мидийцев. Все это свидетельствует о том, что Мидия в конце VII — начале VI в. до н. э. была не эмбриональным государством, а одной из крупных держав Ближнего Востока.

§ 3. Ахеменидская держава

В конце VII — первой половине VI в. до н. э. Персия находилась в за­висимости от индийских царей. Однако в 553 г. до н. э. персидские племе­на под руководством своего правителя Кира II из династии Ахеменидов восстали против Мидии и в 550 г. полностью покорили ее. После этого персы захватили Парфию и Гирканию, области у Каспийского иоря, а



20

Глава I. Историография истории Древнего Ирана

§ 4. Некоторые древневосточные воззрения

21


в 546 г. до н. э. — Лидию, сильное государство в Малой Азии, и затем подчинили себе Восточный Иран и Среднюю Азию. В 539 г. Кир завогвал Вавилонию, Сирию, Палестину и Финикию. В 525 г. при царе Камбизе персы захватили Египет. Между 519-512 гг. Дарий I подчинил Фракию и Македонию на севере Балканского полуострова и северо-западную часть Индии. Таким образом возникла первая в истории мировая империя, гра­ницы которой простирались от реки Инд на востоке до Эгейского моря на западе, от Армении на севере до Нубии на юге. В состав этой империи, которая существовала два столетия (до 330 г. до н. э.), входили десятки стран и народов. Отношение центрального правительства к культурным и религиозным традициям покоренных народов было вполне доброжела­тельным. К тому же Ахеменидская держава в течение значительного пе­риода сумела обеспечить относительный мир на огромной территории, начиная от Египта и кончая Северо-Западной Индией, и создать благо­приятные условия для расцвета международной торговли и развития куль­турных контактов между различными странами.

Все сказанное может легко объяснить тот большой культурно-исто­рический интерес к Ахеменидской державе, который возник еще в древ­ности и продолжает существовать и в современном мире.

§ 4. Некоторые древневосточные воззрения

Персы еще во времена правления Кира II показали себя как весьма деятельные дипломаты и большие мастера пропаганды. Когда в 539 г. до н. э. Месопотамия была завоевана персами, появился целый ряд вави­лонских текстов, утверждавших, что Кир освободил жителей страны от гнета вавилонского царя Набонида, нечестивого правителя, пренебрежи­тельно относившегося к богам и жестоко угнетавшего людей. В стихо­творном памфлете, написанном на аккадском языке и рассчитанном на публичное чтение, Набонид обвиняется в беззаконии, в различных пре­ступлениях против вавилонских храмов и народа. Согласно этому же тек­сту, Кир «вернул идолы вавилонских богов в их святилища, сердца их удовлетворил... (ежедневно. — М. Д.) клал перед ними пищу... Настала радость (для жителей. — М. Д.) Вавилона, он их из тюрем освободил». В Вавилонской хронике говорится, что Кир даровал жителям города Ва­вилона мир и держал войско вдали от святилищ. В одной из своих надпи­сей (из города Урука) Кир заявляет, что он является заботливым попечи­телем вавилонских храмов, в другой (из Ура) он говорит: «Великие боги вручили в мои руки все страны. Я восстановил стране благополучную жизнь».



К этим текстам по своему духу и содержанию примыкает и «Цилиндр Кира», текст которого был составлен вавилонскими жрецами. В нем, в частности, читаем: «Набонид удалил древние статуи богов... Он враждеб­ным образом отменил ежедневные жертвы богам и предал полному за­бвению почитание Мардука, царя богов. Он всегда творил зло своему го­роду... Из-за жалоб людей владыка богов (Мардук. — М.Д.) впал в гнев... и стал смотреть и оглядел все страны, ища справедливого правителя... Он назвал Кира... чтобы тот стал владыкой всего мира... И Кир обращал­ся справедливо с черноголовыми (вавилонянами.— М. Д.)... Мардук, ве­ликий владыка, защитник своего народа, будучи доволен добрыми дела­ми и праведным сердцем Кира, велел ему выступить против своего горо­да Вавилона... Он шел рядом с ним как друг, позволил ему вступить в своей город Вавилон без боя, не причинив Вавилону никакого бедствия... Все жители Вавилона и всей страны... князья и наместники склонились перед ним в поклоне и облобызали его ноги, радуясь и сияя, что царство у него. Они с радостью приветствовали его как владыку мира, с помощью которого они вернулись от смерти к жизни». Далее Кир от своего имени говорит: «Мои многочисленные войска вступили в Вавилон мирно, я не позволил никому пугать жителей... Я установил мир в Вавилоне и во всех священных городах... Я отменил иго, которое было наложено на них. Все цари Вселенной... доставили ко мне в Вавилон свои тяжелые подати и облобызали мои ноги... Пусть все боги, которых я вернул в их священные города, молятся Белу и Набу о долгой жизни для меня».

Однако все эти тексты носят характер пропагандистских сочинений и требуют критического отношения, поскольку они были составлены вави­лонскими жрецами после захвата страны персами по заказу их царя или его окружения. По рассказу вавилонского жреца Беросса, написавшего историю своей страны приблизительно в 290 г. до н. э., отношение Кира к Вавилону было, скорее, враждебным, ибо он велел разрушить внешние стены города, который показался ему грозной крепостью. Согласно Геро­доту и Ксенофонту, столица страны была взята персами лишь после ожесто­ченного сопротивления. Один вавилонский текст пророческого характера говорит о плохом правлении какого-то царя — судя по содержащейся в надписи информации о нем, имеется в виду Кир, хотя его имя и не названо.

Приблизительно из двухсот древнеперсидских надписей, известных к настоящему времени, лишь одна носит характер подлинно историческо­го источника: это знаменитая Бехистунская надпись царя Дария I, состав­ленная около 519 г. до н. э. на древнеперсидском, эламском и аккадском языках (содержание всех трех версий в основном идентичное). Она рас­положена в 30 км к востоку от города Керманшах у древнего караванного пути, пролегавшего между Вавилоном и столицей Мидии Экбатанами.

22

Глава I. Историография истории Древнего Ирана

§ 4. Некоторые древневосточные воззрения

23


Бехистунская надпись была переведена на многие языки и послана во все сатрапии Ахеменидской державы, о чем в ней и сообщается. В начале XX века на острове Элефантине (юг Египта) во время археологических рас­копок были найдены плохо сохранившиеся папирусы с переводом этой надписи на арамейский язык. В 1899 г. в Вавилоне, в развалинах царско­го дворца, был обнаружен обломок каменной глыбы с отрывком ее аккад­ского варианта.

В надписи рассказывается главным образом о восстаниях и мятежах народов Персидской державы против власти Дария I, которые разрази­лись в 522-521 гг. до н. э., и об их подавлении. Она состоит из введения, где дана генеалогия Дария, собственно исторической части, в которой излагаются события, и заключения. В ней приведены точные даты сра­жений и места, где они происходили, а также (в аккадской и арамейской версиях) число убитых и взятых в плен противников Дария. Отсюда мож­но заключить, что отчеты об основных битвах составлялись сразу после их завершения, и это является несомненным признаком достоверности многих сообщаемых надписью сведений.

Историческая часть текста начинается с сообщения о походе Камбиза против Египта и кончается описанием победы войск Дария над Арахой, вождем восставших вавилонян, в 521 г. Повествование дано не в хроно­логическом порядке, а в географической последовательности, т. е. над­пись дает описание военных кампаний по отдельным странам. При этом военные действия, которыми руководил непосредственно сам Дарий, вы­носятся на первый план в том случае, когда это не нарушает логической связи в изложении событий.

Над текстом надписи возвышается рельефная сцена высотой 3 м и ши­риной 5,48 м, изображающая триумф Дария над восставшими народами Ахеменидской империи и их руководителями. Верховный бог персов Аху-рамазда левой рукой протягивает Дарию кольцо, символически вручая ему царскую власть, а правой рукой благословляет его. Заметим, что, согласно надписи, основным аргументом Дария в пользу того, что он за­конный царь, является желание Ахурамазды, который «принес царство» ему. Сам Дарий изображен в полный рост (1,72 м). Его правая рука про­тянута в молитвенной позе к Ахурамазде, в левой он держит лук. Левой ногой Дарий попирает Гаумату, на короткое время захватившего престол ахеменидских царей. Слева, за спиной Дария, расположены его придвор­ные — два человека ростом ниже Дария (1,47 м), но выше мятежных ца­рей, изображения которых едва доходят до груди Дария (1,17м). Непо­средственно за Гауматой — восемь мятежных самозванцев и вождь сак-ского племени тиграхауда, прикованные друг к другу длинной цепью, со связанными за спиной руками.



Бехистунская надпись является типичной царской надписью с субъек­тивным, тенденциозным освещением событий в угоду Дарию. В ней не­однократно сообщается, что войска Дария убили и захватили в плен десят­ки тысяч противников, но ни слова не говорится о потерях самого Дария. Внимательное чтение надписи показывает, что в ряде случаев победы, которыми хвастается Дарий, на самом деле были серьезными поражени­ями, понесенными им.

Из других древнеиранских текстов, содержащих какие-либо истори­ческие воззрения, следует упомянуть авестийскую литературу, состав­ляющую свод священных книг зороастрийской религии. Зороастрийские жрецы создали сложное эсхатологическое учение, согласно которому мировая история будет длиться 12000 лет. Первые 3000 лет называют «золотым веком», когда не было ни холода, ни жары, ни болезней и смер­ти, ни старости. На земле в изобилии водился мелкий и крупный рогатый скот. Это был период господства Ахурамазды — творца мира и вездесу­щего бога добра, который олицетворяет свет, жизнь и правду. Однако затем «золотой век» кончился, и Ариман, верховный дух зла, создал го­лод, болезни и смерть. Но в мир явится спаситель из рода пророка Зоро-астра, и в конечном счете добро одержит полную победу над злом, воз­никнет идеальное царство, где Ахурамазда будет безраздельно царство­вать на небе и на земле, солнце будет сиять вечно и исчезнет всякое зло.

Возможно, что учение зороастрийских жрецов о конце мира, о гряду­щем спасителе и последнем суде оказало определенное влияние на воз­никновение подобных же представлений в иудаизме, христианстве и дру­гих религиях, а также на философские концепции древних греков.

Из всех древневосточных источников, пытающихся дать какое-то пред­ставление о возникновении человеческого общества и государства и их дальнейшем развитии, особое значение имеют книги Ветхого Завета, ко­торые дают цельную картину эволюции государственных институтов и общественной морали. Автор Книги Исайи (точнее, Второисайи), очеви­дец захвата Вавилона персами, по-видимому, знал общую политическую установку Кира, и целые главы его произведения по своему духу и содер­жанию примыкают к вавилонским текстам, которые подчеркивают благо­честие Кира и осуждают его врага Набонида. Иосиф Флавий, еврейский автор I в. н. э., пишет, что выдержки из Книги Исайи, рассказывающие о захвате Вавилона Киром, были ему прочитаны, т. е. изложение событий было благоприятным для Кира. И поэтому возможно, что иудейский со­временник захвата Вавилона персами был знаком с «Цилиндром Кира» и другими пропагандистскими сочинениями того же жанра. Исайя несколь­ко раз упоминает Кира по имени, называя его помазанником (мессией)



24

Глава I. Историография истории Древнего Ирана

§ 5. Античная историография о Древнем Иране

25


бога Яхве. Последний говорит о Кире: «Он пастырь мой, и он исполнит все мои желания». «Так говорит Яхве помазаннику своему Киру: я держу его за правую руку, чтобы низвергнуть народы перед ним, и я распояшу чресла царей, чтобы двери были открыты перед ним и ворота не были заперты. Я пойду перед тобой и сравняю холмы, сломаю медные ворота и сокрушу железные запоры». Таким образом, политика Кира (а позднее и других персидских царей) трактуется как инструмент Божественной воли.

§ 5. Античная историография о Древнем Иране

Труды греческих авторов остаются основными повествовательными источниками по истории Ахеменидской державы, и многие важные ис­торические события (в частности, Греко-персидские войны, 500-449 гг. до н. э.) и почти вся дипломатическая и политическая история V-IV вв. до н. э. известны из этих произведений.

В обширной греческой исторической литературе, естественно, вы­сказывались самые различные мнения о Персидской державе — от ее пол­ной идеализации до призывов к уничтожению этого «варварского» госу­дарства. В стороне от этих крайних течений находится «уравновешен­ный» труд Геродота. Его «История» — важнейший источник по истории, экономике, культуре и этнографии Ахеменидской державы и в то же вре­мя — первая книга по истории в мировой научной литературе, написан­ная к тому же с изумительной художественной выразительностью и ост­рой наблюдательностью. Геродот первым стал рассматривать историю не как собрание занимательных рассказов о богах и героях, а как предмет серьезного научного исследования. Труд Геродота остался незакончен­ным из-за смерти автора (точные даты его жизни неизвестны: родился до 480 г. до н. э. в городе Галикарнасе на юго-западном берегу Малой Азии, умер до 424 г. в греческой колонии Фурии в Италии).

В Персии Геродот никогда не был, он путешествовал по странам Ближ­него Востока (Вавилония, Финикия, Египет и др.). Никаких языков, кро­ме своего родного, он не знал и поэтому во время своих странствований целиком зависел от услуг переводчиков.



Центральное место в труде Геродота занимает история Греко-персид­ских войн (последние пять из девяти книг), в которую в качестве предыс­тории включена история Лидии, Вавилонии, Египта, Персии и других стран. Это основной и, за исключением некоторых деталей, вполне досто­верный источник по истории Греко-персидских войн. В отличие от боль-

шинства греческих авторов Геродот относится к персам объективно, без предвзятой вражды, и стремится учитывать также и персидскую точку зрения на излагаемые им события. Позднее Плутарх в своем сочинении «О злокозненности Геродота» назвал его за это «варварофилом», обви­няя в дружелюбии к персам.

В исторической науке многократно ставился вопрос о надежности со­общаемых Геродотом сведений. Еще в древности Фукидид и Аристотель относились к нему не просто критически, но даже иронически. Древне­греческий историк Ктесий постоянно говорит о Геродоте как о лжеце и болтуне, настойчиво противопоставляя ему себя. В XIX в. английский историк А. Сейс называл Геродота отцом лжи. В течение последнего сто­летия было опубликовано бесчисленное множество клинописных и дру­гих текстов, которые дают возможность проверить, уточнить и лучше понять ряд данных, содержащихся в труде Геродота. Эти тексты позво­ляют сделать следующие заключения. Многие сообщения Геродота не подтвердились. Он имел смутное представление о ранних периодах исто­рии Египта, Вавилонии и других стран Ближнего Востока. Однако мно­гие сообщаемые им сведения достоверны, и подтверждаются значитель­ным количеством древневосточных текстов. Геродот как историк зави­сел от источников, которые не всегда были надежны. Тем не менее это был объективный и проницательный наблюдатель, честно стремившийся понять чужую историю и культуру.

Определенный интерес представляет также исторический роман Ксе-нофонта «Киропедия» («Воспитание Кира», имеется в виду Кир II). Пер­сидский царь изображается автором как идеальный правитель, а Персид­ское царство рисуется по образцу платоновского государства, где все, в том числе и царь, выполняют законы. Однако в том же произведении говорится, что после смерти Кира начался полный упадок персидских го­сударственных институтов и прежних норм морали. Такой взгляд был при­нят философом Платоном в его «Законах», а также другими греческими авторами.

Ксенофонту также принадлежат два ценных произведения, дающие важную информацию об Ахеменидской державе. Первое из них — «Гре­ческая история», освещающая военные и политические отношения меж­ду персами и греческими государствами (прежде всего Спартой и Афина­ми). Второе, и особенно ценное, — исторические мемуары «Анабасис». Они посвящены мятежу персидского царевича Кира Младшего против царствовавшего брата Артаксеркса II и последующему возвращению гре­ческих наемников, служивших мятежному царевичу, из Вавилонии че­рез Армению к Черному морю.

26

Глава I. Историография истории Древнего Ирана

§ 6. Ранние этапы европейской историографии

27


Выше говорилось о том, что Геродот относился к персам объективно, без предвзятой неприязни. Но великий философ Аристотель (384-322 гг. до н. э.) выступил с мнением, что лишь треки могут быть свободными людьми, остальные же народы уже по самой своей природе являются ра­бами. Если Геродот, называя варварами негреков, не вкладывал в это по­нятие никакого пренебрежительного оттенка, то позднее это слово стало употребляться как прозвище, в уничижительном смысле по отношению к персам и другим народам неэллинского происхождения. Афинский ора­тор Исократ (436-338 гг. до н. э.) убеждал своих сограждан в том, что захват Персии будет лишь легкой прогулкой. Отсюда оставался лишь один шаг к практическим действиям — объединенному походу всех греков про­тив Персии. Этот шаг был предпринят несколько позднее Александром Македонским, который совершил поход на территорию Ахеменидской державы и сокрушил ее.

Греческие историки V-IV вв. до н. э. считали, что государство пер­сидского царя в отличие от греческого мира было восточной монархией с абсолютным порабощением всего населения. Такое мнение в общих чер­тах сохраняется в европейской науке до настоящего времени.



§ 6. Ранние этапы европейской историографии

Определенный интерес к древней истории Персии наблюдался в Ита­лии в XIV-XV вв., т. е. еще во времена Данте и Макиавелли. В начале этого периода оригинальный текст труда Геродота был еще неизвестен, и итальянские историки, исходя из отдельных отрывочных данных антич­ных авторов, изображали основателя Персидской империи Кира II бес­принципным негодяем. Но в течение следующего столетия стали извест­ны рукописи «Истории» Геродота, «Киропедии» Ксенофонта и ряда других произведений греческих авторов. После этого Кир стал очень популяр­ным персонажем, который рассматривался как идеальный правитель. Такая трактовка повлияла на последующую историографию. Поэтому неудивительно, что идеализация образа Кира в современной историче­ской литературе своими корнями уходит ко времени раннего гуманизма в Италии.

В 1498 г. некий Иоанн Анний Витербенсис опубликовал в Риме свой труд «Различные древности» (на латинском языке). В XVI в. эта работа многократно переиздавалась. Однако это была фальсификация, в кото­рой вся древняя история персов и других народов (за исключением све­дений из Библии) была полностью искажена. Автор стремился дискре-



дитировать сообщения античных авторов и относился с абсолютным до­верием к библейской версии истории.

В Англии в XVIII в. было выпущено несколько книг по истории Пер­сии, которую в основном излагали с упором на Греко-персидские войны, следуя версии Геродота. Из английских историков этого времени самым популярным был Уильям Митфорд (1744-1827). Это был серьезный уче­ный, который требовал критического отношения к источникам, учиты­вая возможную их субъективность. Он отвергал также распространен­ное мнение об упадке Персидского государства из-за гаремных интриг при дворе царя.



Европейские путешественники начали активно интересоваться исто­рическими памятниками Древней Персии начиная с XV в. Так, венециа­нец Дж. Барбаро в 1472 г. посетил Персию и привез на Запад первые све­дения о руинах персепольских дворцов и накши-рустамских рельефах. В 1618 г. испанцы Антонио де Гоувеа и дон Гарсиа де Сильва де Фигуэ-роа, послы испанского короля Филиппа III к персидскому шаху Аббасу I, впервые в Европе сообщили о клинописных знаках, найденных в Персе-поле. По рассказу Гарсии, эти письмена сильно отличались от всех из­вестных в Европе видов письма, будучи различными комбинациями пира­мидальных фигурок. В 1621 г. Пьетро делла Балле, которого смело мож­но считать пионером итальянского востоковедения, описал развалины Персеполя и снял копии пяти клинописных знаков, а также установил, что их следует читать слева направо. В 1674 г. французский путешествен­ник Ж. Шарден вывез в Европу копию одной из древнеперсидских надпи­сей. Наконец, в марте 1765 г. датчанин Карстен Нибур во время своего путешествия по странам Ближнего Востока провел несколько дней в Пер-сеполе и сделал точные копии ряда клинообразных надписей. Заметив, что все персепольские надписи расположены тремя столбцами или высе­чены на отдельных плитах, которых тоже всегда было по три, он пришел к следующему выводу: надписи составлены тремя видами письма, но со­держат идентичный текст; письменность первой системы наиболее про­стая, алфавитная, и содержит всего 42 знака. Нибур опубликовал свою работу в 1778 г., и это способствовало ознакомлению европейских уче­ных с клинописью и впоследствии послужило необходимой основой при ее дешифровке.

Однако до первых реальных шагов по дешифровке клинописи должно было пройти еще более двух десятилетий. Поэтому историки древности все еще вынуждены были ограничиваться изложением сообщений антич­ных авторов и Библии, не имея возможности ни проверить, ни дополнить

28

Глава I. Историография истории Древнего Ирана

§ 7. Основные достижения XIX в.

29



имеющиеся сведения по истории древней Персии по синхронным древ­невосточным текстам. Достаточно отметить, что от первого знакомства европейцев до удовлетворительного чтения клинописных надписей (рас­шифровка Г. Гротефенда в 1802 г.) прошло более двухсот лет.

§ 7. Основные достижения XIX в.

В 1802 г. молодой немецкий преподаватель классических языков Г. Гро-тефенд, не имевший никакого востоковедного образования, предложил свою расшифровку древнеперсидской клинописи. Хотя этой расшифров­ке придали значение лишь немногие ученые, а полный текст его доклада был опубликован только в 1893 г., вопрос о разгадке клинописи был по­ставлен на научную основу. В 1836 г. на приоритет окончательной де­шифровки этого письма претендовали немец Хр. Лассен, француз Э. Бюр-нуф и англичанин Г. Раулинсон. Затем ученые стали переходить к разгад­ке ассиро-вавилонской клинописи, которой были начертаны вавилонские и эламские варианты трехъязычных ахеменидских надписей. Полный ус­пех на этом пути ожидал Г. Раулинсона, хотя, конечно, в течение целых десятилетий ученые исправляли и уточняли его дешифровку.



Успех Г. Раулинсона объяснялся тем, что он был первым, кто скопи­ровал крупнейшую ахеменидскую надпись — Бехистунскую. Приступив к выполнению этой задачи в 1835 г., но работая с перерывами из-за воен­ной службы в английской армии, он закончил ее лишь в 1847 г.

После дешифровки ассиро-вавилонской клинописи началось стреми­тельное развитие европейской историографии Древнего Востока. Ученые стали читать хранившиеся в музеях и частных коллекциях клинописные тексты, а археологи находили все новые и новые надписи. Перед изум­ленными глазами просвещенных европейцев стали оживать давно исчез­нувшие самобытные цивилизации, которым европейская культура была обязана очень многим.

Обзор археологических открытий в Иране следует начать с раскопок в Пасаргадах — древней столицы государства Кира II и священного горо­да Ахеменидов, где короновался каждый новый царь. Поселение было обитаемо еще в IV тысячелетии, и строительная деятельность продолжа­лась там и при преемниках Кира — Дарий I и Ксерксе.

Город расположен на высоте 1900 м над уровнем моря в 80 км к севе­ро-востоку от Персеполя. Пасаргадские дворцы и другие здания, явля­ющиеся древнейшими памятниками персидской материальной культуры, воздвигнуты на высокой террасе из светлого песчаника в сочетании с тем-



ным известняком. Дворцы сооружены среди парков и садов, окруженных каменными стенами. В отличие от Персеполя, здания расположены на большом расстоянии друг от друга.

К настоящему времени от дворцов Кира сохранился лишь каменный рельеф, украшавший одну из стен дворцового здания. Это высокая фигу­ра четырехкрылого гения в эламском парадном платье. Надпись на рель­ефе гласит: «Я — Кир, царь, Ахеменид». По всей вероятности, эта фигура изображает гения-хранителя царя.

К югу от жалких останков этого дворца находится хорошо сохранив­шаяся гробница Кира — самое известное строение ахеменидского време­ни. Она состоит из двух частей: высокого постамента из шести плит и возведенной на нем погребальной камеры, представляющих собой скром­ное по форме здание с высокой двускатной крышей. Общая высота па­мятника — около 11 м. Описание внутреннего вида погребальной камеры сохранилось у античных авторов. Они рассказывают, что воины Алексан­дра Македонского после захвата ими Пасаргад в 330 г. до н. э. обнаружи­ли в гробнице набальзамированное тело Кира в богатых одеждах, покоив­шееся на убранном коврами ложе.

Многолетние археологические раскопки в Пасаргадах позволили уста­новить строительные приемы и основные этапы возведения тех или иных частей зданий. Именно в Пасаргадах были созданы основные принципы дворцового и храмового строительства ахеменидского периода. Эти прин­ципы можно охарактеризовать так: детали того или иного образа или архи­тектурного здания известны из прошлых эпох соседних и дальних стран, но сами образы отличаются от всех известных и являются специфически иранскими. Они прокламируют величие царской власти и империи.

Пасаргады были сооружены архитекторами и строителями разных на­циональностей, греками и представителями народов Малой Азии, кото­рые тщательно отбирали образцы и работали над композициями нового прокламативного искусства.

Европейские путешественники в XIX в. неоднократно посещали Па­саргады и Персеполь, однако регулярные археологические работы, кото­рые производились там, относятся уже к следующему столетию.

С 1884 г. французский археолог Марсель Дьелафуа производил раскоп­ки в Сузах — одном из древнейших городов мира, а позднее администра­тивной столице Ахеменидской державы. Археологи обнаружили руины , парадного дворца (ападаны) Дария I, занимавшего площадь 10 434 кв. м. Потолок его держался на шести рядах колонн высотой почти 20 м, вер­шины которых были украшены капителями с изображениями бычьих го­лов. Из библейской «Книги Эсфирь» можно узнать, что пол царского дворца


30


Глава I. Историография истории Древнего Ирана

в Сузах был вымощен красным, белым, черным и желтым мрамором. Здесь устраивались торжественные приемы сановников и чужеземных послов. Сам царь жил в другом дворце, расположенном рядом с ападаной. Сокро­вищница, царские склады и мастерские находились к югу от дворца Да-рия I. Все дворцовые здания были окружены мощной стеной из сырцово­го кирпича.



Дьелафуа нашел также разбитые на куски фризы с изображением шествия воинов в натуральную величину, с луками на плечах, колчанами за спиной и копьями в руках. Другой фриз изображает шествие львов с разинутой оскаленной пастью.

Дворцы ахеменидских царей были расположены на акрополе, к северо-западу от города, близко к берегу реки Керхе.

§ 8. Современное состояние изученности основных проблем истории древнего Ирана

Археологические исследования. В самом начале XX в. немецкий ученый Э. Херцфельд изучал на месте памятники архитектуры Пасаргад и в 1908 г. выпустил монографию с результатами своих наблюдений. Позд­нее англичанин А. Стейн и иранец Али Сами производили раскопки на этом городище. В течение 1961-1963 гг. в Пасаргадах систематические раскопки вел Британский институт по изучению Ирана во главе с Д. Стро-нахом. Находки дали представление об истории города между 546-200 гг. до н. э.

Еще Э. Херцфельдом в Пасаргадах были найдены надписи Дария I на золотой и серебряной пластинках. Это закладные надписи, экземпляры которых обнаружены также в Персеполе и Хамадане; в них указываются границы Ахеменидской державы. Д. Стронах нашел в Пасаргадах, в част­ности, копию Антидэвовской надписи Ксеркса на сером известняке, ко­торая также является закладной надписью. Ранее она была известна по находке из Персеполя. В ней рассказывается о преследовании Ксерксом капищ каких-то «ложных богов». Эти находки позволяют сделать вывод, в частности, о том, что при Дарий I и Ксерксе в Пасаргадах продолжалась строительная деятельность.



В отличие от Пасаргад, все основные здания которого связаны с име­нем Кира II, сооружение Персеполя началось при Дарий I около 520 г. до н. э. и продолжалось при его преемниках приблизительно до 450 г. до н. э. План будущего города был детально разработан еще до начала работ. Площадь города составляет 135 000 кв. м. Расположен он на высоте око-

§ 8. Современное состояние проблем истории Древнего Ирана 31

ло 1500 м над уровнем моря в 50 км к северу от современного Шираза. Само название города — греческая передача местного топонима Парса, обозначавшего страну Персию, ее народ и столицу. Благодаря раскоп­кам, которые велись лишь с незначительными перерывами в течение не­скольких десятилетий, Персеполь — один из наиболее хорошо изученных древних городов. К 60-м годам XX века археологические раскопки были завершены, что позволило перейти к ремонту и укреплению зданий.

С 1931 по 1939 г. раскопки на этом городище производились Восточ­ным институтом Чикагского университета под руководством Э. Херцфель-да, а с 1935 г. — Э. Шмидта. Были раскопаны руины дворцов и хозяй­ственных построек, бесконечные ряды рельефов с изображением царей и их придворных, челяди и представителей покоренных народов. Археоло­ги обнаружили также клинописные надписи и целые архивы документов. Результаты работы экспедиции опубликованы в трех томах большого формата, подготовленных Э. Шмидтом. В 40-х годах раскопки продол­жались Археологической службой Ирана под руководством А. Годара, а в 60-е годы на смену иранским ученым пришли итальянские археологи, которые занимались укреплением и реставрацией сохранившихся частей зданий и колонн.

Раскопки в сочетании с хозяйственными текстами и царскими надпися­ми дали возможность установить последовательность основных этапов со­оружения города. После того как была выровнена скала, в ней прорубили канавы и под поверхностью земли провели дренажную систему для стока воды с крыш зданий. К востоку от будущего города глубоко в земле выко­пали колодец, обеспечивавший запасы воды. Кроме того, вода в город шла по каналу, проведенному с расположенной рядом горы Кух-и-Рахмат. Эта же гора снабжала строителей темно-серым известняком, который исполь­зовался для сооружения дворцов и других зданий Персеполя.

Персепольские дворцы представляли единый архитектурный ансамбль, состоящий из жилых дворцов и парадных залов. Один из таких залов (апа-дана), сооруженных Дарием I, занимал территорию 3 600 кв. м и мог вмес­тить 10 000 человек. Его пол был покрыт серо-зеленой штукатуркой, две­ри деревянные, обшитые золотом. Потолок зала и портиков, окружавших его с трех сторон, поддерживали 72 тонкие и изящные каменные колонны высотой более 20 м. Особые коридоры связывали этот зал с личными двор­цами Дария I и Ксеркса.

На лестницах дворца до сих пор сохранились рельефы с различными изображениями людей. Особо следует отметить длинную процессию пред­ставителей 33 народов Ахеменидской державы, несущих подарки или дань персидскому царю. Растянутые в одну линию, эти рельефы заняли бы


32

Глава I. Историография истории Древнего Ирана

§ 8. Современное состояние проблем истории Древнего Ирана 33


400 м в длину. Это настоящий этнографический музей, в котором отра­жены все характерные особенности одежды и внешности различных пле­мен и народов.

В 60-70-х годах XX в. французские археологи продолжали раскопки в Сузах, начатые еще в XIX в. В частности, ими были найдены две таблич­ки из серого мрамора с эламской и аккадской надписями, рассказыва­ющими о сооружении парадного дворца Дария I в Сузах. Как видно из этих текстов, сначала был снят слой почвы до каменного грунта, затем выровнена площадка для фундамента, на котором был возведен дворец из кирпича с каменными проемами для дверей и окон. Археологи нашли также трехметровой высоты статую Дария I, когда-то стоявшую у входа в монументальные ворота, к востоку от парадного дворца этого царя. На пря­моугольном постаменте Дарий изображен в образе египетского бога Ату-ма (голова фигуры, к сожалению, не сохранилась), но в персидской одеж­де. Статуя имела магическую цель — даровать царю вечные благодеяния со стороны египетских богов. На ней сохранилась четырехъязычная над­пись (кроме египетского текста — его древнеперсидская, эламская и ва­вилонская версии).



В Экбатанах, древнейшем очаге иранской культуры и столице Мидий-ской сатрапии, велись только пробные раскопки, поскольку древний го­род находится под жилыми кварталами современного Хамадана. К 1977 г. был составлен проект выкупа значительного количества домов с целью их последующего разрушения и планомерных раскопок древних слоев города. Однако начавшаяся антишахская революция 70-х годов помеша­ла осуществлению этого проекта.

Во второй половине XX века археологи раскопали много сатрапских центров ахеменидского времени. Так, в 1952-1955 гг. во время раскопок турецких ученых в Даскилее, столице персидской сатрапии Фригии в Ма­лой Азии (современное селение Эргили), было найдено около 300 оттис­ков печатей ахеменидского времени, 41 из которых имеет клинописные и арамейские надписи. Одна печать сохранила во фрагментарном виде гре­ческую надпись, а 30 оттисков имеют древнеперсидский текст по две стро­ки, которые во всех случаях сильно разбиты. Эти печати относятся ко времени Ксеркса. На том же месте сохранился рельеф V в. до н. э., изобра­жающий сцену жертвоприношения иранскими магами, но выполненный греческими мастерами. В том же районе Даскилеи найден рельеф с изоб­ражением знатных персиянок на конях, который также высечен в гре­ческом стиле.



Эпиграфика. В 30-х годах XX в. в Персеполе было найдено несколь­ко новых ахеменидских надписей, среди которых особо следует отметить

Антидэвовскую надпись Ксеркса о разрушении некоторых неугодных по­следнему храмов.

К числу важнейших находок XX в. относятся два архива хозяйствен­ных документов на эламском языке. Первый из них обнаружен в 1933-1934 гг. археологической экспедицией Восточного института Чикагского университета в Персеполе. Документы этого архива по месту его наход­ки получили название «таблички крепостной стены». К настоящему вре­мени опубликовано около 2100 текстов, еще несколько тысяч пока оста­ются неизданными. Эти документы датируются 509—494 гг. Хотя они на­писаны в самых различных местах Персии и Элама, впоследствии их доставили для отчетности в Персеполь. Часть текстов фиксирует опера­ции по перевозке различных продуктов с одного места в другое в соответ­ствии с хозяйственными потребностями, а остальные документы явля­ются ведомостями о распределении продуктов питания работникам цар­ского хозяйства и жалованья чиновникам государственного аппарата. В архиве сохранилась также служебная переписка высокопоставленных царских чиновников.

В 1936-1938 гг. экспедиция Чикагского университета обнаружила в Персеполе, в одном из помещений царской сокровищницы, еще один ар­хив эламских хозяйственных текстов, позднее получивших название «до­кументы сокровищницы». Всего этих табличек 753, но лишь приблизи­тельно 200 из них сохранились хорошо. Они относятся к 498-458 гг. до н. э. и фиксируют выдачу серебра и натуральных продуктов, главным об­разом для работников царского хозяйства. Эти тексты являются расчет­ными документами между дворцовой сокровищницей и дворцовыми скла­дами, откуда отпускались продукты. Эламские документы из Персеполя содержат обстоятельную информацию об имениях и ремесленных мас­терских персидского царя, разбросанных по всей территории Персии и Элама.

Особенно крупные архивы хозяйственных, деловых и юридических до­кументов ахеменидского времени сохранились из Вавилонии. К насто­ящему времени опубликовано около 6000 таких текстов на аккадском язы­ке. Более 3000 из них относятся к раннеахеменидскому периоду (от Кира II до Дария I включительно). Документы эти принадлежат храмовым и част­ным архивам. Из тех же архивов известно более 400 писем частных лиц и храмовых чиновников. Из храмовых архивов наиболее богато представ­лены документы храмов Эанна (святилище богини Иштар) в Уруке и Эбаб-барры (святилище бога Шамаша) в Сиппаре. Из частных архивов особо следует отметить документы деловых домов Эгиби в Вавилоне (более 1000 текстов) и Мурашу в Ниппуре (приблизительно 800 документов).


2 Зак. 3480

34


Глава I. Историография истории Древнего Ирана

Для изучения экономики и социальных институтов ахеменидского вре­мени большое значение имеют папирусы на арамейском языке. Основ­ные их находки относятся к территории Самарии (центральная часть Па­лестины) и Египта. В 1962-1964 гг. в местности Вади-Далиях, в Сама­рии, в одной из пещер было обнаружено приблизительно 20 арамейских папирусов и несколько сотен плохо сохранившихся фрагментов. Папиру­сы содержат тексты частноправового и административного характера (брачные контракты, манумиссии рабов, продажа имущества и т. д.) и да­тируются 375-335 гг. до н. э.

В Египте найдено около 300 арамейских папирусов ахеменидского времени. Более половины из них происходит из еврейской военной ко­лонии на острове Элефантине (южная часть Египта). Большинство этих документов — брачные контракты, купчие, манумиссии рабов и т. д., но среди них имеются указы персидских царей и другие официальные доку­менты. Часть папирусов датирована второй половиной V в. до н. э. Среди этих текстов были обнаружены и арамейские фрагменты Бехистунской надписи.

Особую группу арамейских текстов составляют 13 писем персидско­го сатрапа в Египте Аршамы. В отличие от папирусов, о которых говори­лось выше, эти письма написаны на коже. Они дают живую картину гос­подства персов в Египте в V в. до н. э., так как содержат инструкции по приобретению рабочей силы и управлению имениями персидских вель­мож. Письма отправлены от имени Аршамы и других высокопоставлен­ных персов к управляющим их имениями.

Сохранились также документы архива государственного арсенала по сооружению и ремонту военных кораблей в городе Мемфисе. Другие ара­мейские папирусы содержат письма к родственникам и деловым партне­рам с семейными новостями или различными поручениями.

Из Египта сохранились также папирусы на египетском языке. Среди них особую ценность представляют декрет персидского царя Камбиза об ограничении собственности египетских храмов и указ Дария I о кодифи­кации местных законов. Ценную информацию об администрации и управ­лении храмами дает переписка персидского сатрапа Ферендата с египет­скими жрецами. Сохранились также частноправовые египетские докумен­ты об аренде земли, о продаже рабов и т. д.

Экономика и социальные институты. По своему социально-эко­номическому укладу Ахеменидская держава отличалась большим разно­образием. Наряду с такими развитыми странами, как Египет, Сирия, Финикия, Вавилония и другие, в нее входили области, которые раньше

§ 8. Современное состояние проблем истории Древнего Ирана 35

вообще не знали никаких государственных институтов (например, регио­ны, где жили сакские, массагетские и колхские племена).

Около 519 г. до н. э. Дарий I разделил державу на 20 административ­но-податных округов, которые назывались сатрапиями. В ряде случаев их границы совпадали со старыми государственными границами тех или иных стран (например, Египет и Мидия). Список сатрапий сохранился в труде Геродота (III, 89-97), но он лишь частично совпадает с перечнем стран Персидской державы, содержащимся в Бехистунской и других древнеперсидских надписях. В списке Геродота среди 20 сатрапий пере­числены около 70 народов и племен, входивших в состав Персидской дер­жавы, а в Бехистунской надписи приводятся названия лишь 23 стран.



По мнению Э. Мейера и ряда других ученых, список сатрапий у Геро­дота восходит через посредство более ранних греческих авторов к офи­циальному персидскому источнику из царской канцелярии в Малой Азии. Что же касается расхождений между данными древнеперсидских надпи­сей и списком Геродота, то они, по-видимому, объясняются тем, что ко­личество сатрапий и их границы менялись вследствие новых завоеваний и отпадения отдельных стран от державы.

В Ахеменидской державе существовали различные правовые системы, истоки которых восходили к традиционным законодательствам тех или иных народов, находившихся в составе империи. В период царствования Дария I велась интенсивная работа по кодификации законов покоренных народов. В частности, действующие в различных странах законы были приведены к единообразию в масштабах данной страны, а в необходимых случаях и изменены в соответствии с политикой правящей династии.

Наша информация о правовых системах различных частей Ахеменид­ской державы крайне отрывочна. Благодаря большому количеству частно­правовых документов мы наиболее осведомлены о вавилонской юриди­ческой практике. Этой проблеме посвящено обстоятельное исследование французского ученого Г. Кардашиа (1951) о функционировании делового дома Мурашу в Ниппуре во второй половине V в. до н. э. Как показано в его монографии, при Ахеменидах вавилонское право достигло своего наивысшего расцвета. Оно стало образцом для правовых норм Ближнего Востока и начало распространяться на Запад. Но при персах вавилонское частное право существенно не изменилось, хотя многие государственные учреждения подверглись иранскому влиянию, и в юридических докумен­тах начиная с V в. до н. э. встречается много иранских терминов. Но не­обходимо отметить, что ахеменидская администрация в общении с насе­лением Вавилонии придерживалась местного права, и персы, которые стали принимать активное участие в деловой жизни страны, руководство­вались вавилонскими законами.

36

Глава I. Историография истории Древнего Ирана

§ 8. Современное состояние проблем истории Древнего Ирана 37


Храмовые чиновники некоторых вавилонских городов (например, вер­ховный жрец в Сиппаре) были наделены огромной судебной властью, ко­торая распространялась не только на лиц храмового персонала, но и на другие слои населения. Однако приговоры храмовых судей могли быть обжалованы в царском суде, и в решении важных дел храмовые судьи подчинялись царским. Царский суд обычно состоял из коллегии от пяти до семи человек.

Члены царской семьи и многие персидские вельможи, владевшие в Ва­вилонии обширными имениями, располагали собственной судебно-адми-нистративной властью.

В ахеменидское время египетское право впервые вступило в контакт с вавилонским и стало испытывать его влияние. По мнению польского историка права Р. Таубеншлага, египетское право заимствовало много элементов вавилонской юриспруденции. Однако некоторые ученые счи­тают, что пока нет бесспорных данных, свидетельствующих о влиянии вавилонского права на египетское.

Судя по частноправовым документам, в египетском праве в ахеменид­ское время существенных изменений не произошло. Высшая судебная власть в стране принадлежала персидскому сатрапу.

Еврейские военные колонисты на острове Элефантина в основном пользовались привезенным со своей родины Иудеи правом, на которое вавилонские и египетские законы оказали определенное воздействие. Однако в исследовании вопроса о влиянии клинописной традиции на ара­мейские документы, принадлежавшие еврейским колонистам, мнения ученых разошлись. Историк права Р. Ярон полагает, что, хотя в арамей­ских документах заметно египетское влияние, именно клинописная пра­вовая традиция оказала решающее воздействие на возникновение ара­мейского формуляра. Он считает, что это была сирийско-ханаанская ветвь клинописной традиции, а нововавилонская традиция не оказала суще­ственного влияния на правовую сторону арамейских документов. Друго­го мнения придерживается И. Муффс, полагая, что, хотя арамейские писцы Элефантины и приняли некоторые египетские элементы, они включили их в правовую систему, которая восходила к новоассирийской и новова­вилонской традициям.

Основной отраслью производства в большинстве стран Древнего Во­стока было сельское хозяйство. В исторической науке неоднократно вы­сказывалось мнение, что при Ахеменидах царь, по крайней мере теоре­тически, считался юридическим собственником всей земли в державе. Однако, судя по источникам, в ахеменидское время еще не существовало

теории о верховной собственности на землю. Во всяком случае землю свободно, без разрешения царской администрации, продавали, заклады­вали, дарили и т. д. В Египте, по-видимому, были несколько иные поряд­ки, чем в большинстве других регионов державы. Как полагал француз­ский египтолог русского происхождения М. Малинин, частная собствен­ность на землю существовала в Египте лишь в форме уступки прерогатив на определенных условиях.

Много внимания историки уделили исследованию рабства в Иране и других частях державы. В этой связи было обстоятельно рассмотрено положение работников царского хозяйства в Иране, которые назывались курташ (букв, «домашний раб»). «Таблички крепостной стены» фикси­руют, в частности, выдачу им натуральной платы — зерном, мукой, бара­нами, вином и пивом — в 509—494 гг. до н. э., а «таблички сокровищни­цы» отмечают выплату серебра и продовольствия этим работникам в 492-458 гг. Курташ составляли прежде всего ремесленники, которые строили Персеполь со всеми его дворцами: каменотесы, мастера по дереву, плот­ники, кузнецы, ювелиры, скульпторы, а также пастухи, виноделы и пиво­вары и т. д. В этническом отношении курташ состоял в основном из пред­ставителей покоренных персами народов: египтян, вавилонян, лидийцев, карийцев, согдийцев и др.

Относительно их юридического статуса в литературе высказывались противоречивые мнения. В частности, В. Хинц полагает, что курташ были военнопленными, обращенными в рабов. В. О. Тюрин видел в курташ низы свободного населения персов, потерявших свои земельные наделы и в большинстве по экономическим причинам или принудительно работав­ших в хозяйствах царей и знати. Согласно Дж. Камерону и Э. Шмидту, часть курташ — свободные персидские ремесленники, остальные же при­были в Иран из других стран. И. М. Дьяконов, наоборот, считает, что основная масса курташ состояла из рабов, среди которых могли быть сво­бодные общинники, привлеченные в порядке повинности на царя. Это предположение, в частности, аргументируется тем , что более трех ты­сяч человек не могли работать на царя по найму, учитывая слабую разви­тость арендных отношений в персидском обществе. По мнению венгер­ского исследователя Я. Харматты, курташ были полусвободные люди, посаженные на царской земле. Как можно заключить из эламских, вави­лонских и арамейских документов, по своему составу и юридическому положению курташ не были однородны: часть их эксплуатировалась как рабы, а остальные были полусвободные люди. Кроме того, среди курташ были и лично свободные люди из низов персидского общества.

38

Глава I. Историография истории Древнего Ирана

§ 8. Современное состояние проблем истории Древнего Ирана 39


По сообщению Геродота (VI, 42), вскоре после подавления восстаний 522-521 гг. до н. э. Дарий I установил новую систему государственных податей. Земля была точно измерена и классифицирована по роду насаж­дений или же по величине урожая. Все сатрапии обязаны были платить строго зафиксированные для каждой области денежные подати серебром, установленные с учетом обрабатываемой земли и степени ее плодород­ности на основе среднего урожая за несколько лет в соответствии с ка­дастрами по отдельным областям. Это сообщение Геродота подтвержда­ется вавилонскими текстами, датированными царствованием Дария I и со­держащими указания на площадь, плодородие тех или иных полей и количества деревьев на них. Поскольку самые ранние из этих кадастров относятся к третьему году правления Дария (519 г. до н. э.), по-видимо­му, именно этим временем следует датировать его налоговую реформу.

Геродот (III, 97) также утверждает, что персы как господствующий народ были освобождены от податей. Однако это утверждение не следу­ет принимать безоговорочно. По-видимому, персы не платили денежных налогов, но не были освобождены от натуральных податей. Во всяком случае, «документы крепостной стены», датированные временем Дария I, свидетельствуют о сдаче мелкого скота и зерна населением Юго-Запад­ного Ирана в качестве государственных податей.



Техника сбора таких податей лучше всего известна по документам архива делового дома Мурашу, функционировавшего в Вавилонии во вто­рой половине V в. до н. э. В этом архиве сохранилось большое количество квитанций об уплате налогов серебром и натурой (ячменем, мукой, мел­ким скотом, пивом и т. д.).

В начале XX в. немецкий ученый Э. Коталла высказал мнение, что чле­ны дома Мурашу были не частными лицами, а агентами персидского царя по откупу податей и что государственная администрация собирала налоги не непосредственно с населения, с а помощью откупщиков. Коталла пола­гал, что дом Мурашу выплачивал подати в царскую казну заранее, а затем собирал их с налогоплательщиков, как это позднее делали и римские от­купщики податей. При этом Коталла ссылался на тот факт, что Мурашу час­то выплачивали налоги с земли, которая не принадлежала им самим. Такое мнение было поддержано акад. В. В. Струве, немецким ассириологом Б. Мейсснером и многими другими исследователями, которые были склон­ны полагать, что сдача податей на откуп практиковалась персидскими ца­рями не только в Вавилонии, но и в других странах их державы.



Однако в 1951 г. французский историк клинописного права Г. Карда-шиа, тщательно изучив документы архива Мурашу, отверг мнение об от-

купе податей. Как известно, откупщики податей собирали налоги по по­ручению центральной власти, приобретая у государства монополию на откуп. Они выплачивали государству заранее установленную сумму по­датей и лишь затем взимали ее с налогоплательщиков. Хотя дом Мурашу постепенно сосредоточил в своих руках право на сбор податей в значи­тельной части центральной Вавилонии, персидская администрация вовсе не стремилась к такой практике. Дом Мурашу платил подати за других лиц лишь на частноправовой основе по желанию самих налогоплатель­щиков и при этом отправлял их не прямо в казну царя, а выдавал соответ­ствующие суммы им самим, чтобы они внесли их в казну. При этом необ­ходимые для уплаты податей суммы дом Мурашу получал не с самих на­логоплательщиков, а путем продажи продуктов сельского хозяйства, которыми обычно расплачивались налогоплательщики со своими креди­торами. Поскольку подать надо было платить серебром, землевладельцам часто приходилось занимать деньги у ростовщиков, закладывая свои зем­ли, что в конечном счете приводило к разорению налогоплательщиков. Однако Мурашу или другие подобные им дельцы не выполняли функций откупщиков податей, и в Ахеменидской державе откупа податей не суще­ствовало.

Исследование политической истории. Отечественная школа изу­чения древнеперсидских надписей восходит к В. И. Абаеву, посвятивше­му этому предмету ряд статей. Для систематического знакомства с тек­стами этих надписей большое значение имеет также книга И. М. Оран­ского «Введение в иранскую филологию» (1988). Подробная библиография и тексты древнеперсидских надписей содержатся в труде американского ученого Р. Кента (1953). До сих пор не потеряла своего значения моно­графия немецкого ассириолога Ф. X. Вейссбаха, в которой даны транс­крипции и переводы древнеперсидских, эламских и вавилонских вариан­тов ахеменидских надписей, опубликованных до 1911 г. Определенную ценность сохраняет также свод древнеперсидских надписей, изданный Э. Херцфельдом в 1938 г.

История образования Ахеменидской державы исследована в книге М. А. Дандамаева «Иран при первых Ахеменидах» (1963). В другой кни­ге того же автора «Политическая история Ахеменидской державы» (1985) дано изложение персидской государственности на всем протяжении ее существования. На эту же тему проведено исследование американским историком А. Т. Олмстедом, опубликовавшим в 1948 г. «Историю Пер­сидской империи». Истории и всем аспектам культуры ахеменидского

40


Глава I. Историография истории Древнего Ирана

времени посвящены сравнительно недавно изданные 2-й том «Кембридж­ской истории Ирана» (1985) и 4-й том «Кембриджской древней истории» (1988). Эти же проблемы освещаются в «Очерках истории Древнего Ира­на» (1955) М. М. Дьяконова, а также в книгах Р. Фрая «Наследие Ирана» (1972) (переводе английского) и Дж. Кука «Персидская империя» (1983) (на английском языке). До сих пор сохраняют некоторое значение 3-5-й тома «Истории древности» (1902) крупнейшего немецкого историка Э. Мейе-ра, посвященные отношениям Ирана с греческими государствами.

Тщательный анализ греческих источников о войне персов с мидийца-ми содержится в статьях И. В. Пьянкова.

В современной научной литературе насчитываются десятки книг и ста­тей, посвященных Греко-персидским войнам, написанные главным обра­зом специалистами по истории Древней Греции. Среди них особого внима­ния заслуживает монография американского ученого А. Р. Бэрна, рассмат­ривающего греко-персидские отношения в 546—478 гг. до н. э. с учетом всей основной предшествующей литературы по этим проблемам. В част­ности, заслуживает внимания представленный им анализ вооруженных сил воюющих сторон в Греко-персидских войнах. По утверждению Геродо­та (VII, 184), в армии персидского царя Ксеркса во время похода на Грецию в 480 г. до н. э. насчитывалось 1 700 000 пехотинцев, 80 000 всадников на конях и 20 000 — на верблюдах, колесничие, а также экипажи 1207 бое­вых кораблей и вспомогательные войска — всего 5 283 220 человек. По мнению Бэрна, Геродот, считая, что в армии Ксеркса было около 2 100 000 воинов, удвоил эту цифру, поскольку полагал, что поваров, ко­нюхов и женщин, следовавших с войском, было не меньше, чем строевых воинов. По Геродоту, в корпусе царской гвардии насчитывалось 10000 че­ловек, а в остальных корпусах — по 60 000. Однако Бэрн полагает, что персидская армия, подобно корпусу дворцовой гвардии, была организо­вана по десятичной системе, и, следовательно, в каждом корпусе насчи­тывалось 10 000 человек. Путем таких подсчетов он приходит к выводу, что в армии Ксеркса было 200 000 человек. Но такое большое по тем вре­менам войско невозможно было сосредоточить в каком-либо одном месте из-за трудностей со снабжением.

Рассказывая о битве при Платеях в 479 г. до н. э. — одном из реша­ющих сражений Греко-персидских войн, — Геродот (IX, 29-30) пишет, что всего при Платеях находилось 110 000 эллинских воинов, а в армии их про­тивников, которой командовал Мардоний, насчитывалось 300 000 человек. По поводу достоверности этих цифр мнения ученых значительно расходи­лись. Согласно Бэрну, ключ к определению численности персидской ар-



§ 8. Современное состояние проблем истории Древнего Ирана 4Л_

мии при Платеях дают размеры приблизительно квадратного поля площа­дью около 900 акров (1 акр равняется примерно 0,4 га), где эта армия рас­полагалась, — место, в 12—14 раз превышающее площадь римского лаге­ря, вмещавшего один легион. Исходя из таких подсчетов, можно предполо­жить, что в персидском войске было около 60-70 тысяч человек, из которых конница составляла не более 10 000. Бэрн склонен полагать, что объеди­ненная греческая армия численно превосходила персидскую. Таким обра­зом, в решающих сражениях силы сторон были приблизительно равны, к тому же греки имели в своем распоряжении лучшее вооружение, чем пер­сы, и превосходили последних в военном искусстве и технике.

Различным проблемам Ахеменидской державы посвящен сборник ста­тей советских ученых «История иранского государства и культуры. К 2500-летию иранского государства» (под редакцией Б. Г. Гафурова.

М., 1971).



Особо следует упомянуть одиннадцать томов «Ахеменидской истории» (в основном на английском языке), опубликованных в 1987-1990 гг. В них представлены результаты международных симпозиумов под руководством голландского специалиста по древней истории Хелен Санчиси-Веерден-бург. В первом томе ставится вопрос: находилась ли Ахеменидская дер­жава в состоянии упадка на протяжении последнего столетия ее суще­ствования, т. е. приблизительно в 450-330 гг. до н. э.? Историки, архео­логи, ассириологи, египтологи и библеисты отвергают уже устоявшийся в науке взгляд об упадке экономики, социальных институтов и культуры в позднеахеменидский период.

Перед авторами второго тома стояла другая задача — пересмотреть восходящую к античным историкам концепцию догматического изобра­жения персидского государства. Эта эллиноцентристская концепция пре­валирует в науке более двух тысяч лет и в настоящее время не может дать удовлетворительных результатов. В данном томе рассматривается механизм греческой историографии, и особое внимание уделяется тем слу­чаям, когда иранские и греческие источники противоречат друг другу.



В третьем томе обсуждаются теоретические аспекты методов изуче­ния Ахеменидской державы.

Предметом четвертого тома является выяснение влияния централь­ного государства и его аппарата на социально-административную струк­туру завоеванных стран. В частности, Санчиси-Веерденбург пытается рассмотреть отношения между нижними и верхними ветвями админи­стративной структуры Ахеменидской державы. В связи с этим автор ана­лизирует концепцию французского ученого П. Бриана об «этноклассовой

42


Глава I. Историография истории Древнего Ирана

доминанте», согласно которой иранская аристократия, осевшая во мно­гих завоеванных странах, составляла стержень, позволявший сохранять империю. Как правильно отмечает Санчиси-Веерденбург, эта иранская группа не могла оставаться неизменной и замкнутой в течение десятилетий, но должна была сама подвергаться влиянию происходивших в обществе процессов. Кроме того, сил иранских аристократов было бы совершенно недостаточно, чтобы держать огромную державу под эффективным конт­ролем. Этот контроль мог быть осуществлен скорее благодаря тем соци­ально-экономическим структурам, которые складывались в течение сто­летий еще до персидского завоевания и позднее были сохранены ахеме-нидской администрацией.

В пятом томе прослеживаются корни европейской традиции в изуче­нии Ахеменидской державы и ее влияние на развитие самой европейской историографии. Необходимо отметить, что многие современные представ­ления о Древней Персии часто восходят к взглядам ученых, которые жили несколько столетий назад, и противоречат современному состоянию на­ших знаний, а потому должны быть пересмотрены. Остальные шесть то­мов этой серии в основном посвящены изучению различных аспектов культур народов Ахеменидской державы.

Что же касается отдельных регионов Ахеменидской державы, то ис­тория среднеазиатских и закавказских сатрапий исследована В. В. Стру­ве в книге «Этюды по истории Северного Причерноморья, Кавказа и Сред­ней Азии» (1968), политическая история позднего Египта рассмотрена Ф. К. Киницем, Палестины — К. Галлингом и И. П. Вейнбергом.

С 1985 г. началось издание монументальной «Иранской энциклопедии», в которой дается современное представление о самых различных аспек­тах археологии, истории, культуры, религии, философии и литературы народов, населяющих Иранское плато, Среднюю Азию и Кавказ с древ­нейшего времени и до наших дней. К настоящему времени издано десять объемистых томов (Encyclopedia Iranics /Ed. Ehsan Yarshater. N. Y., 1985-2001. Vol. 1-Х).



Изучение древнеиранских религий. Европейская наука стала ин­тересоваться зороастризмом, самой крупной теологической системой древнеиранских племен, еще со времен Аристотеля и других греческих философов. В XX в. продолжалась интенсивная полемика относительно места и времени возникновения зороастризма. Наиболее приемлемым представляется предположение, что Зороастр, создатель названной по его имени религии, жил не позднее VII в. до н. э., по всей вероятности,

§ 8. Современное состояние проблем истории Древнего Ирана 43

в Систане (на территории современного Афганистана) или прилегающих к нему областях. К такому мнению пришли независимо друг от друга И. М. Дьяконов и итальянский ученый Дж. Ньоли. Последний, в частно­сти, отмечает, что лишь названный регион детально описан в авестий­ской географии. Дж. Ньоли указывает также, что, судя по находкам италь­янских археологов, на территории Систана, начиная от бронзового века до ахеменидского периода, было широко распространено разведение круп­ного рогатого скота, о котором постоянно упоминается в Авесте — свя­щенной книге зороастрийцев.

Авеста — памятник многослойный. Ее древнейшие части (Гаты) по форме и содержанию сильно отличаются от остального текста. Они напи­саны в стихотворной форме и являются проповедями самого Зороастра. Наибольшая по объему часть Авесты — так называемая Младшая Авес­та. Составление ее ядра началось, по-видимому, приблизительно через двести лет после смерти самого Зороастра, в последней четверти V в. Многие произведения младоавестийской литературы относятся к еще более позднему, послеахеменидскому времени. С момента своего возник­новения в результате долгого развития зороастризм пережил сложную эволюцию. Учение Зороастра нашло отражение в Гатах, многие отрывки из которых составлены в форме ответов бога Ахурамазды на обращенные к нему вопросы Зороастра. Согласно Гатам, последний получил от Аху­рамазды миссию обновить религию, после чего порвал с древними веро­ваниями. Зороастр осуществил кардинальную религиозную реформу, воз­вестив веру только в одного Ахурамазду и его конечную победу. Этот бог (в греческой передаче Ормазд), по учению Зороастра, единственный все­могущий бог добра, олицетворяющий свет, жизнь и правду. Он существо­вал еще до сотворения мира и является его создателем. Но с самого нача­ла наряду с Ахурамаздой был и дух зла Ангхро Манью (в греческой транс­крипции Ариман), олицетворяющий мрак и смерть. Вместе со своими помощниками он творит зло. Ахурамазда непрерывно борется с Ангхро Манью и в этой борьбе опирается на своих помощников, которые явля­ются воплощением добромыслия, правды и бессмертия (триада зороаст-рийской этики). Человек создан Ахурамаздой, но свободен в выборе между добром и злом и потому открыт для воздействия духов зла. Своими мыс­лями, словами и делами он должен бороться против Ангхро Манью и его помощников.

Еще в IV в. до н. э. началась философская разработка зороастрийско-го учения о борьбе добра и зла, результатом чего явился зрванизм. Со­гласно этому учению, добрый дух Ахурамазда и злой дух Ангхро Манью


44

Глава I. Историография истории Древнего Ирана

Литература

45


являются сыновьями-близнецами «Бесконечного времени» — бога вре­мени Зрвана. Каждый из этих духов обладает равной силой и поэтому правит миром по три тысячи лет, после чего в течение следующих трех тысяч лет между ними будет происходить борьба.

До сих пор ученые расходятся в трактовке проблемы религиозной при­надлежности ахеменидских царей. В западной науке Э. Мейер, Р. Кент,

A. Т. Олмстед и некоторые другие ученые считают Ахеменидов зороастрий-


цами; Г. Виденгрен, Ж. Дюшен-Гийльмен, Дж. Камерон отрицают иден­
тичность религии Ахеменидов с зороастризмом. В отечественной науке

B. И. Абаев и И. М. Дьяконов называют ахеменидских царей зороастрий-


цами, а по мнению В. В. Струве, их религия отличалась от зороастрийской.

Публикация в 1969 г. эламских «текстов крепостной стены» из Персе-поля вновь вызвала оживленную полемику по этому вопросу. Одни уче­ные полагают, что новые данные свидетельствуют о зороастризме Ахе­менидов; другие же, наоборот, утверждают, что последние не были зоро-астрийцами, и персепольские тексты отнюдь не способствуют пересмотру такой точки зрения. Например, по мнению французского ученого Э. Бен-вениста, персепольская ономастика не содержит никаких следов зороас-трийского влияния. По мысли английского ираниста И. Гершевича, этот вопрос вообще пока надо оставить открытым. Согласно немецкому иссле­дователю В. Хинцу, в Персии и Эламе около 500 г. до н. э. кроме местных эламских культов существовали персидская народная религия и новая зороастрийская вера, которую поддерживал Дарий I, но которая еще не была господствующей.



Однако такие разногласия в трактовке данного вопроса зачастую вы­званы тем, что Авеста — памятник многослойный, и между ее различны­ми частями имеются существенные противоречия. Как отмечает И. М. Дья­конов, необходимо различать учение самого Зороастра, религию, кото­рая нашла отражение в Младшей Авесте, и официальную веру в Иране сасанидского времени. В VI—V вв. в Иране зороастризм еще не стал догма­тической религией с твердо зафиксированными нормами, и поэтому по­являлись различные модификации нового религиозного учения. Исходя из таких предпосылок, можно полагать, что религия ахеменидских пра­вителей была одной из форм раннего зороастризма.

Для мировой иранистики 90-е годы — это прежде всего время появле­ния обобщающих трудов и комплексных проектов по истории Ирана в древности. После издания в 80-х гг. 2-3 тт. Cambridge History of Iran, посвященных истории Ирана от индийской до сасанидской эпохи, здесь следует особо отметить продолжение издания фундаментальной Encyclo-

paedia Iranica и многотомной серии Proceedings of the Achaemenid History Workshop (Лейден, на базе Нидерландского института востоковедения, изд. Amelie Kuhrt и Helen Sancisi-Weerdenburg; XI том вышел в 1998 г.), всесторонне разрабатывающей вопросы истории державы Ахеменидов. Продолжаются источниковедческие штудии; в частности, регулярно из­дается Corpus Inscriptionum Iranicarum (L.), а в Чикагском университете под руководством М. W. Stolper'a осуществляется проект полного ком­пьютерного представления и обработки эламских хозяйственных доку­ментов из Персеполя.

Литература

Элам

Хинц В. Государство Элам. М., 1977.

Юсифов Ю. Б. Элам. Социально-экономическая история. М., 1968.

Amiet P. Elam. Auvers-sur-Oise, 1966.

Cameron G. G. History of Early Iran. Chicago, 1936.

Carter E., StolperM. W. Elam. Surveys of Political History and Archaeology.

Berkeley; Los Angeles; L., 1984. Konig F. W. Die elamischen Konigsinschriften (Archiv fur Orientforschung,

Beiheft 16). Graz, 1965. Stolper M. W. Texts from Tall-i Malyan: Elamite Administrative Texts.

Philadelphia, 1984. SteveM.-J. Ville royale de Suse 7. Nouveaux melanges epigraphiques de Suse

et de la Susiane (Memoires de la Delegation Archeologique en Iran, t. LIU).

Nice, 1987.



Мидия

Абаев В. И. Скифо-европейские изоглоссы. М., 1965.

Алиев И. Г. История Мидии. Баку, 1960.

Грантовский Э. А. Ранняя история иранских племен Передней Азии.

М., 1970. Дандамаев М. А., Луконин В. Г. Культура и экономика Древнего Ирана.

М., 1980. Дьяконов И. М. История Мидии от древнейших времен до конца IV в.

дон. э. М.;Л., 1956.



Луконин В. Г. Искусство Древнего Ирана. М., 1977. Cameron G. G. History of Early Iran. N. Y., 1936. Ghirshman R. Perse. Proto-iraniens. Medes, Achemenides. P., 1962.

46

Глава I. Историография истории Древнего Ирана

Литература

47


Konig F. W. Alteste Geschichte der Meder und Perser. Lpz., 1934. Sancisi-Weerdenburg H. Was there ever a Median Empire? II Kurt A. —

Sancisi-Weerdenburg H. (eds.). Achaemenid History III. Method and

Theory. Leiden, 1988. P. 197-212. Vanden Berghe L. Archeologie de l'lran ancien. Leiden, 1959.

Ахеменидская держава

Авеста. Избранные гимны / Пер. И. М. Стеблин-Каменского. М., 1993.



Абаев В. И. Антидэвовская надпись Ксеркса / / Иранские языки. Тр. Ин-та языка и мышления АН СССР. 1945. Т. 1. С. 134-140.

Абаев В. И. Пятый столбец Бехистунской надписи Дария I и Антидэвов­ская надпись Ксеркса // Вестн. древней истории. 1963. № 3. С. 113— 118.

Бойс М. Зороастрийцы. Верования и обычаи. М., 1987.

Дандамаев М. А. Иран при первых Ахеменидах. М., 1963.

Дандамаев М. А., Луконин В. Г. Культура и экономика Древнего Ирана. М., 1983.

Дандамаев М. А. Политическая история Ахеменидской державы. М., 1985.

Дьяконов И. М. Восточный Иран до Кира (к возможности новых по­становок вопроса) / / История Иранского государства и культуры. К 2500-летию Иранского государства. М., 1971. С. 122-154.

Дьяконов М. М. Очерк истории Древнего Ирана. М., 1961.

Пьянков И. В. Образование державы Ахеменидов по данным античных источников // История Иранского государства и культуры. К 2500-летию Иранского государства. С. 83—93.

Пьянков И. В. Борьба Кира II с Астиагом поданным античных авторов / / Вестн. древней истории. 1971. № 3. С. 16-37.

Струве В. В. Аренда податей в государстве Ахеменидов / / III Между­народный конгресс по иранскому искусству и археологии. М.; Л., 1939. С. 245-248.

Уилбер Д. Персеполь. М., 1977.

Фрай Р. Наследие Ирана. М., 1972.

Achaemenid History / Ed. by H. Sancisi-Weerdenburg. Leiden, 1987-1998. Vol. I-XI.



Brian P. Hestoire de l'Empire perse. Paris, 1996.

Burn A. R. Persia and the Greeks, the Defense of the West. С 546-478 B.C., 1970.

Balcer J. M. A Prosopographical Study of the Ancient Persians Royal and noble. Lewiston, 1993.

Cambridge Ancient History. Cambridge, 1988. Vol. IV: Persia, Greece and

the Western Mediterranean. С 525-479 В. С. Cambridge History of Iran. Cambridge, 1985. Vol. II: The Median and

Achaemenian Periods.



Cardascia G. Les archives des Murasu. P., 1951. Cook J. M. The Persian Empire. L, 1983. Galling K. Studien zur Geschichte Israels im persischen Zeitalter. Tubingen,

1964.


Cnoli G. Zoroaster's Time and Homeland. Naples, 1980. Herzfeld E. Pasargadae. Lpz., 1908. «Klio» VIII. Herzfeld E. Altpersische Inschriften. В., 1938. Herzfeld E. The Persian Empire. Studies in Geography and Ethnography of

the Ancient Near East. Wiesbaden, 1968.



Kent R. G. Old Persian. Grammar. Texts. Lexicon. New Haven, 1953. Kienitz F. K. Die politische Geschichte Agyptens vom 7. bis zum 4. Jahrhun-

dert vor der Zeitwende. В., 1953. Malinine M. Un contrat demotique de societe // Festschrift fur S. Schott.

Wiesbaden, 1968. P. 87-93.

Meyer E. Geschichte des Altertums. Stuttgart, 1939. Muffs J. Y. Studies in the Aramaic Legal Papyri from Elephantine. Leiden, 1968. Olmstead A. T. History of the Persian Empire. Chicago, 1948. Schmidt E. F. Persepolis. Chicago, 1953-1970. Vol. 1-3. Stronach D. Pasargadae. A Report on the Excavations Conducted by the

British Institute of Persian Studies from 1961 to 1963. Oxford, 1978. Dandamaev M. A. Iranians in Achaemenid Babylonia. Costa Mesa, 1992. Georges P. Barbarian Asia and the Greek Experience: from the Archaic Period

to the Age of Xenophon. Baltimore; L., 1994. Hoegeman P. Das alte Vorderasien und die Achaemeniden: Ein Beitrag zur

Herodot-Analyse. Wiesbaden, 1992.



Humbach H. The Gathas of Zaratustra and other old Avestan Texts. Heidel­berg, 1991.

Koch H. Achaemeniden-Studien. Wiesbaden, 1993. Le Tribut dans l'empire perse: Actes de la Table Ronde de Paris 12-13.12.1986 /

Ed. par P. Briant et M. Herrenschmidt. P., 1989. Malbran-Labat R. La version akkadienne de l'inscription de Darius a Behistun.

Roma, 1994. Petit Th. Satraps et satrapies dans l'empire achemenide de Cyrus le Gand a

Xerxes Ier. P., 1990. Vallat F. Les noms geografiques des sources suso-elamites (RGTC XI).

Wiesbaden, 1993.


48

Глава I. Историография истории Древнего Ирана


Vogelsang W. J. The Iranian Achaemenid Empire. Groningen, 1990. Wieschoefer J. Die «dunklen Jahrhunderte» des Persis: Untersuchungen zu

Geschichte und Kultur von Fars in fruehhellenistischer Zeit (330-140 v

Chr.). Munchen, 1994.

Yaron R. Introduction to the Law of the Aramaic Papyri. Oxford, 1961. Zawadski S. The Fall of Assyria and Median-Babylonian Relations in Light

of the Nabopalassar Chronicle. Poznan, 1988.

Глава II

ИСТОРИОГРАФИЯ ДРЕВНЕЙ ИСТОРИИ СРЕДНЕЙ АЗИИ


Изучение древней истории Средней Азии наряду с двумя основными историографическими направлениями — выявлением и систематизацией источников и интерпретацией исторического процесса — связано и с уточ­нением самого предмета исследования. Долгое время территория Сред­ней Азии рассматривалась как часть ираноязычных областей, повество­вание об этом регионе в исторических трудах включалось в исследова­ния по истории Ахеменидского государства и ему подобных крупных держав. Своеобразие культурного и исторического процессов на терри­тории Среднеазиатского региона и Афганистана иногда заставляло гово­рить о «Восточном Иране» как об особом понятии. Отечественная наука рассматривает Среднюю Азию и ее древнюю историю как историю регио­на с особой судьбой и ярко выраженной спецификой. Разумеется, совре­менные политические и административные границы не всегда соответ­ствуют древним реалиям. Как справедливо отмечал М. М. Дьяконов (1954), в Средней Азии реки не разъединяют, а, наоборот, объединяют. Поэто­му, например, древняя Бактрия представляет собой единое историко-куль­турное явление, хотя ныне ее районы расположены по обоим берегам Амударьи, являющейся государственной границей между Афганистаном и государствами Средней Азии.

Древняя история Среднеазиатского региона — это история распола­гавшихся здесь историко-культурных областей, на территории которых развивались древние государственные образования. Это история Бакт-рии (среднее течение Амударьи), Хорезма (нижнее течение Амударьи), Согда (бассейны рек Зеравшана и Кашкадарьи), Маргианы (бассейн Мур-габа) и северной Парфии, или Парфиены (подгорная полоса Южного Турк­менистана). В более северных областях, например, по течению другой крупной реки, Сырдарьи, развивались оседлые культуры, но там не сфор­мировалось четко выраженных политических образований с такими по-



50

Глава //. Историография древней истории Средней Азии

Периоды в историографии Древней Средней Азии

51


казательными внешними атрибутами, как письменность и регулярный монетный чекан. По границам оседлых оазисов располагались кочевые племена, объединявшие на территории Киргизии и Казахстана мощные группы людей, из которых наиболее известен сакский союз. Они играли существенную роль в древней истории региона, вступая в тесные взаи­модействия со среднеазиатскими государствами. Учитывая современное политическое деление, в литературе говорится в целом о регионе Сред­ней Азии и Казахстана.

Такова позиция, выработанная в современной науке. В дореволюци­онной литературе нередко о Средней Азии говорилось как о Западном Туркестане, в отличие от Восточного Туркестана, под которым понима­лись западные районы КНР, заселенные тюркоязычными народами. Под влиянием отечественной историографии и особенно впечатляющих от­крытий советскими археологами в Средней Азии древних культурных центров происходили изменения и в зарубежной историографии. Так, для названия областей между Амударьей и Сырдарьей, в Средние века имено­вавшихся Мавераннахром, иногда стал использоваться термин «Транс-оксиана» [Frye, 1949]. В последние годы употребляется и термин «Средняя Азия» (Grenet, 1984), учитывая бытование в западной историографиче­ской традиции понятия «Центральная Азия», стало вводиться также поня­тие «советская Средняя Азия». Как бы то ни было, предмет исследования и его пространственные очертания приобрели устойчивое определение.

Историография как обобщенная форма отражения процесса познания связана с выявлением и систематизацией источников и интерпретацион­ными подходами к пониманию исторического процесса. Важнейшим источ­ником исторической информации, безусловно, являются различные пись­менные свидетельства — от сообщений античных авторов до материалов древних архивов и эпиграфических данных. В определенной мере к пись­менным источникам примыкают и нумизматические материалы, приоб­ретающие при скудном освещении письменными свидетельствами поли­тической и экономической истории особую ценность. Наконец, самым массовым источником являются археологические данные. Правда, сле­дует иметь в виду, что, в отличие от письменных документов, археологи­ческие объекты, как правило, создавались не для хранения и передачи информации, а были лишь результатом или спутником тех или иных про­цессов, происходивших в древних обществах, и в первую очередь процес­сов культурогенеза. Поэтому требуется значительная осторожность в использовании материалов археологии для исторических реконструкций. Здесь очень важна критика самого источника, в первую очередь выясне­ние информационных возможностей определенных групп объектов или

памятников. Предложен ряд схем для процедуры исторической интерпре­тации конкретных фактов археологии, иногда излишне усложненных, но неизменно учитывающих этот опосредованный характер информации.

В интерпретационной части историографии на материалах Средней Азии развиваются три направления. Первое — это описательное изло­жение политической истории с определением основных направлений соб­ственно исторических процессов. Для второго направления, время от времени возвращающего себе популярность, характерен скептический подход, иногда перерастающий в гиперскептицизм и агностицизм (так, Геродота одно время именовали не «отцом истории», а «отцом лжи»). Иногда он касается и других разделов историографии древнего мира. Тре­тье направление можно назвать концепциональным, когда выдвигаются положения, связанные с определенным теоретическим и методологиче­ским фундаментом и преследующие цель выявить закономерности исто­рического процесса, его движущие силы и внутренние причины.

С учетом вышеназванных аспектов можно выделить три больших пе­риода в историографии Древней Средней Азии.

Первый период охватывает время с 1738 г., когда появилась первая публикация о Греко-бактрийском царстве, до конца 20-х годов XX в., ко­гда в сферу научного исследования начал широко входить массовый архео­логический материал. С 20-30-х годов XIX в. в значительном объеме ста­ла поступать нумизматическая информация, имеющая прямое отноше­ние к древней истории Средней Азии. На интерпретационном уровне в этот период преобладали традиционные направления, исследующие по­литическую историю и историческую географию.

Второй период значительно более короткий — с конца 20-х годов до начала 50-х гг. XX в., что связано с нарастающей интенсификацией науч­ных исследований в СССР, когда в сферу научных работ стали включать­ся все новые центры и многочисленные кадры ученых. Археология в это время впервые открыла материальную культуру древних обществ Бакт-рии, Согда, Хорезма и Парфии. Наряду с повествовательными истори­ческими исследованиями появились концептуальные разработки, ориен­тированные на информационный подход и признание существования в Древней Средней Азии общества рабовладельческого типа.

Третий период начинается с открытия и дешифровки древних архи­вов — парфянского в Нисе и хорезмийского в Топрак-кале. Это придает исследованиям древней истории региона качественно новый характер, позволяя опираться на строго документированные материалы. Происхо­дит количественный и качественный скачок в сфере археологической и нумизматической информации, осуществляется обработка археологиче­ских материалов, нацеленная на их историческую интерпретацию, как,

52

Глава II. Историография древней истории Средней Азии

§ 1. Изучение древней истории Средней Азии в XVIII начале XX вв. 53


например, специальное изучение типов жилищ и поселений. В концепту­альном плане наряду с попытками уточнения понятия рабовладельческо­го способа производства применительно к среднеазиатским обществам подчеркиваются слабые стороны такого подхода, нарастает активный агно-стизм к сфере социально-экономических отношений, на первый план вы­ступают концептуальные разработки в сфере культурогенеза в широком понимании и прежде всего концепции урбанизации.

§ 1. Изучение древней истории Средней Азии в XVIII — начале XX в.

В первый период (1738 — конец 20-х годов XX в.) информация огра­ничивалась кругом письменных и нумизматических источников. Письмен­ные материалы в данном случае — это те свидетельства о среднеазиатском регионе, которые сохранились в трудах греческих и римских историков и географов и были широко введены в сферу европейской исторической науки. Публикуются в переводах данные китайских хроник, характери­зующие историю и культуру древних народов Средней Азии, прежде все­го района Ферганы, именовавшейся в этих источниках Даванью, и коче­вого объединения усуней, центр которого располагался в Северной Кир­гизии и на юго-востоке Казахстана. Следует отметить превосходное издание этих сведений русским востоковедом Н. Я. Бичуриным (в иноче­стве отец Иакинф) в трех томах под названием «Собрание сведений оби­тавших в Средней Азии в древние времена» (1851). Этот труд был пере­издан в 1950 г. и широко используется в отечественной науке, хотя в ряде случаев приводимая в нем транскрипция собственных имен не отвечает современному уровню синологии. Термин «Средняя Азия» в этом трех­томнике понимается расширительно, подобно западноевропейскому тер­мину «Центральная Азия», и основная часть приводимых сведений каса­ется не столько среднеазиатского региона, сколько более восточных об­ластей. Из западных китаистов большую работу по выявлению и переводу сведений китайских источников проделал Э. Шаванн [Chavannes, 1907].



Подлинный скачок в первый период делает нумизматика. Путешествен­никами были собраны обширные коллекции древних монет в Афганиста­не и Северной Индии, некоторые монеты поступали и с территории соб­ственно Средней Азии. Богатые коллекции были составлены на основе антикварных покупок, сделанных на рынках Индии. Однако из наиболее ранних обобщающих работ в этой области стал труд Г. Вильсона «Древ­няя Ариана» [Wilson, 1841]. Исключительно энергичную и результатив­ную деятельность развил в этой сфере Александр Каннингам — первый

руководитель археологической службы Индии, заново открывший для мировой культуры многие сокровища индийского наследия, в частности сейчас всемирно известный Тадж Махал. А. Каннингам опубликовал се­рию статей, характеризующих монетное дело наследников Александра Македонского, включая правителей Греко-Бактрии, а затем и монетное дело кушанских правителей. Для Древней Средней Азии особое значе­ние имеет его статья «Монеты тохаров, кушан или юечжи», где названы основные типы монет, связанные с древней историей этого региона, — как подражательные серии, так и оригинальные эмиссии.

К концу XIX в. стали появляться и полные каталоги нумизматических коллекций, до настоящего времени являющиеся надежным источником соответствующей информации. Здесь можно отметить труд английского нумизмата Перси Гарднера «Каталог индийских монет в Британском му­зее. Греческие и скифские правители Бактрии», изданный в Лондоне в 1886 г. [Gardner, 1886]. Помимо нумизматической систематики развер­нутое введение дает четкую картину политической истории Греко-Бакт­рии, греко-индийских владений и Кушанской державы с привлечением сведений письменных источников.



Интерпретация этой информации, содержащаяся в письменных источ­никах и нумизматических коллекциях, как правило, не выделяла особо среднеазиатский регион. Происходившие здесь события характеризова­лись в общей связи с историей Ирана и Индии. Исключение, пожалуй, составила Греко-Бактрия, наиболее восточный форпост эллинистической цивилизации, вызывавшей восхищение еще древних историков. Именно с ее изучения начинается историография Древней Средней Азии. Член Петербургской академии Г. 3. Байер в 1738 г. опубликовал труд по исто­рики Греко-бактрийского царства [Bayer, 1738], положивший начало об­ширной историографической традиции (см., например, Rawlinson, 1912). Детально исследовались события, происходившие в Средней Азии в свя­зи с походом Александра Македонского. Важное значение имели разра­ботки по исторической топографии и географии, основанные на анализе данных античных источников, арабских географов и других сведениях. Здесь следует указать на классический труд Томашека, посвященный среднеазиатскому Междуречью [Tomaschek, 1877]. Подобный принцип исследования характерен и для других работ, в частности, таковым яеля-ется талантливый энциклопедический труд И. Маркварта под названием «Эраншахр» — с многочисленными историко-лингвистическими экскур­сами и эссе, освещающий ряд вопросов древней истории южных облас­тей Средней Азии [Marquart, 1901].

Но подлинным основоположником изучения истории Средней Азии как особого раздела древней истории стал замечательный русский ученый

54

Глава II. Историография древней истории Средней Азии

§ 2. Исследования 20-50-х годов XX в.

55


В. В. Григорьев (1816-1881). Его три обширные статьи «Греко-бактрий-ское царство» (1867), «О скифском народе саках» (1871) и «Поход Алек­сандра Македонского в Западный Туркестан» (1881) представляют, по сути, своего рода мини-монографии. Опубликованные на русском языке частично в «Журнале Министерства народного просвещения» [Григорь­ев, 1867; 1881], они, к сожалению, остались вне поля зрения западных ученых, хотя в 40-60-х годах XX в. по достоинству были оценены отече­ственными исследователями. По существу к этим исследованиям примы­кает обширный комментарий, составленный В. В. Григорьевым к русско­му переводу книги К. Риттера «Землеведение. Кобулистан и Кафиристан». Этот комментарий соединяет историко-географический подход и изуче­ние политической истории. Работы В. В. Григорьева помимо полноценно­го анализа известных к тому времени письменных и других источников отличают трезвость исторического подхода и разумность суждений, хотя иногда и не лишенных резких выпадов в адрес западных исследователей. По существу, именно этими исследованиями началось изучение собствен­но Среднеазиатского региона как исторического субъекта, а не историко-географического фона для деяний Александра Македонского или прави­телей из династии Ахеменидов или Селевкидов. В. В. Григорьевым был предложен и соответствующий термин для названия этого региона — «За­падный Туркестан».

Из других отечественных исследователей следует отметить ориента­листа В. В. Бартольда, посвятившего несколько работ древнему периоду Средней Азии. Это небольшая статья о границах Греко-Бактрии (1916) и очерк, связанный с выявлением особенностей так называемого восточ­но-иранского эпоса, характеризующего эпическую традицию обитателей Среднеазиатского региона, увидевший свет в 1922 г. [Бартольд, 1963, II]. Древнейшему периоду посвящен специальный раздел и в книге В. В. Бар­тольда, рассматривающей культурную жизнь Туркестана (1927). Однако ни по объему привлекаемых источников, ни по уровню исторического синтеза эти работы не идут ни в какое сравнение с монументальными бартольдовскими трудами, посвященными средневековой эпохе.

В первый период деятельность в сфере археологии носила во многом любительский и краеведческий характер и преимущественно была связа­на с памятниками Средневековья. Заметную активность здесь проявлял находившийся в Ташкенте туркестанский кружок любителей археологии, но его деятельность лишь незначительно затронула памятники предыс-ламского времени. В 20-е годы археологическая активность заметно воз­росла, археологические памятники стали изучаться более целенаправлен­но и профессионально. Однако культуры, да и целые цивилизации Древ­ней Средней Азии оставались неизвестными науке.

Таким образом, в течение первого периода были выявлены и система­тизированы материалы письменных и нумизматических источников, по­служившие основой для изучения древней истории региона; успешно разрабатывались вопросы исторической географии; освещалась полити­ческая история, в первую очередь эпохи Александра Македонского и Гре-ко-бактрийского царства; был очерчен предмет региональной истории, определенный как древняя история Западного Туркестана.

§2. Исследования 30—50-х годов XX в.

Во второй период (начало 30-х годов — конец 40-х годов XX в.) проис­ходят качественные изменения в информационном банке и вырабатыва­ется концепциональный подход к освещению древней истории Средней Азии. Фонд письменных источников за это время не претерпел существен­ных изменений, хотя и не все его возможности результативно использо­вались исследователями. Вместе с тем предпринимаются издания тема­тических подборок сведений античных авторов (например, обзор мате­риалов по древней Бактрии, подготовленный в Самарканде Савицким [Савицкий, 1941]. В 1940 г. в Ташкенте был даже выпущен сборник дан­ных письменных источников, представленных в выборках и озаглавлен­ный «Древние авторы о Средней Азии» [Древние авторы..., 1940]. Хотя уровень, а иногда и качество вновь сделанных переводов не отвечали стро­гим требованиям современного источниковедения, материалы сборника широко использовались исследователями, особенно не владевшими древ­ними языками. Хотя потребность в таких изданиях, как монументальный компендиум В. В. Латышева «Известия древних писателей греческих и латинских о Скифии и Кавказе» весьма велика, соответствующая работа не проведена и до настоящего времени.



Изменения в области нумизматики носили скорее качественный, чем количественный характер. По существу, основные типы монет греко-бак-трийских, парфянских, кушанских правителей и представителей более мелких династий были выявлены уже в первом периоде. С конца 20-х годов в Средней Азии осуществляется тщательная работа по учету монетных находок и их точной паспортизации, которая проводится М. Е. Массоном [см., например, Массой М., 1933]. Это позволило более обоснованно по­дойти к исторической интерпретации нумизматических материалов. Тако­вы исследования А. Н. Зографа о монетах правителя Герая, относящихся к предкушанскому времени [Зограф, 1937], и М. Е. Массона о так назы­ваемых монетах «безымянного царя» — одного из ярких представителей раннекушанской эмиссии [Массой М., 1950].

56

Глава II. Историография древней истории Средней Азии

§ 2. Исследования 20-50-х годов XX в.

57


В археологическом источниковедении решающим рубежом стало от­крытие в 1932 г. в Айртаме, на берегу Амударьи, на территории древней Бактрии каменного фриза буддийского монастыря кушанского времени [Массой М., 1933]. Произведенные раскопки установили наличие в этом месте монументальной постройки, украшенной каменными скульптурны­ми группами, были обнаружены также кушанская керамика и кушанские монеты [Массой М., 1935]. Так впервые был открыт археологический комплекс древней эпохи. В результате в среднеазиатской археологии воз­никло новое направление — археология древних цивилизаций. Откры­тия следовали одно за другими. Организационно их обеспечивали два вида мероприятий: крупные экспедиции и подготовка кадров, сопровождав­шаяся формированием новых научных центров, в первую очередь в рес­публиках самой Средней Азии. Одной из первых крупных археологиче­ских экспедиций стала Термезская археологическая комплексная экспе­диция, начавшая в 1936 г. широкие работы на юге Узбекистана, в районе Термеза — важного городского центра древней эпохи. С 1938 г. развер­нули широкие работы Хорезмская экспедиция под руководством СП. Тол-стова в низовьях Амударьи на территории древнего Согда, Зеравшанская экспедиция под руководством А. Ю. Якубовского, в южных областях Ка­захстана широкомасштабные изыскания проводит экспедиция под руко­водством А. Н. Бернштама. Такие экспедиции в значительной мере стали и центрами подготовки кадров археологов нового поколения.

Эти кадры готовились в разных центрах и на основе различных науч­ных традиций. Именно к 30-м годам восходит формирование трех школ среднеазиатской археологии — Ленинградской, Ташкентской и Москов­ской. Их представители и поныне успешно ведут археологические изыс­кания в регионе и обеспечивают интерпретационные разработки средне­азиатской древности.

Ленинградская школа сложилась на традициях петербургского вос­токоведения и блестящих восточных коллекциях Эрмитажа. Уже в ходе раскопок в Средней Азии ее представители овладели спецификой архео­логии. В их трудах широко представлен анализ привлекаемых в под­линниках письменных источников, историко-культурные экскурсы по то­ревтике и другим видам художественных изделий. Наиболее крупным представителем этой школы является ученик В. В. Бартольда А. Ю. Яку­бовский. В этом же русле работали М. М. Дьяконов, А. М. Беленицкий, А. Н. Бернштам.

Ташкентская школа сформировалась на основе традиций туркестано-ведения, тесно связанного с изучением собственно среднеазиатских архео­логических памятников в сочетании с разработкой письменных источни­ков, в значительной мере и местных архивов, содержащих средневековые

рукописи и документы. Этот стиль работы развивал В. В. Вяткин. Таш­кентская школа выработала специфические приемы археологических рас­копок применительно к местным условиям, разработала такие направле­ния, как изучение топографии древних городов, история горного дела, большое внимание уделяла нумизматике, учету местных легенд и пре­даний. Фактическим создателем этой школы был М. Е. Массой, активны­ми сотрудниками первого поколения — Я. Г. Гулямов, В. А. Шишкин, В. Д. Жуков, А. И. Сухарев. В 1940 г. при Среднеазиатском государствен­ном университете в Ташкенте М. Е. Массоном была создана кафедра архео­логии Средней Азии, выпускники которой на многие десятилетия образо­вали надежный состав структуры археологической науки Средней Азии.

Вокруг С. П. Толстова стала группироваться Московская школа сред­неазиатской археологии, для которой характерно стремление к истори­ко-культурным обобщениям с широким использованием данных этногра­фии как модели для аналогии, выход на теоретические, хотя и несколько социологизированные обобщения.

Одновременно с ростом кадров происходит и формирование новых научных центров, и прежде всего в Ташкенте. Группы археологов-про­фессионалов складываются в Самарканде и Ашхабаде, определенная ра­бота проводится в Душанбе и Алма-Ате. Частые организационные пере­стройки, типичные для 20-30-х годов, не способствовали проведению четкой организационной работы. С образованием республиканских ака­демий наук (1943 г. — в Узбекистане, 1946 г. — в Казахстане, 1951 г. — в Туркменистане, Таджикистане и Киргизии) в них формируются специ­альные археологические отделы, как правило, в составе институтов ис­тории. В послевоенные годы продолжается деятельность крупномасштаб­ных экспедиций. В 1949 г. М. Е. Массоном была создана Южно-Туркме-нистанская археологическая комплексная экспедиция, работающая до настоящего времени (ЮТАКЭ). В 1947 г. А. Ю. Якубовский возглавил Согдийско-Таджикскую (позднее — просто Таджикскую) археологиче­скую экспедицию. Продолжается деятельность Хорезмской экспедиции и экспедиций, возглавляемых А. Н. Бернштамом.

Эти организационные усилия обеспечили успехи археологических изысканий. Работы на Айртаме и Термезе впервые выявили материаль­ную культуру Кушанской эпохи. М. М. Дьяконов, работая в составе Сог-дийско-Таджикской экспедиции, произвел раскопки в Кобадиане на юго-западе Таджикистана, где была разработана стратиграфия, охватившая период с середины I тыс. до н. э. до IV-V вв. н. э. [Дьяконов, 1953]. В. В. Гри­горьев, организационно связанный с Зеравшанской экспедицией, в ходе раскопок на Тали-Баарзу под Самаркандом наметил последовательность археологических комплексов для древнего Согда. В конце 40-х годов тща-

58

Глава П. Историография древней истории Средней Азии

§ 2. Исследования 20-50-х годов XX в.

59



тельные археологические исследования на городище древнего Самаркан­да — Афрасиабе — позволили А. И. Тереножкину существенно допол­нить и уточнить эту стратиграфию [Тереножкин, 1950]. Это были важ­ные шаги в систематизации и организации археологического материала. В Хорезме С. П. Толстовым археологические комплексы были выделены на основе сопоставления разновременных памятников, и его фундамен­тальная книга «Древний Хорезм», обобщившая эти материалы, долгое время являлась важнейшим пособием среднеазиатских археологов [Тол­стое, 1948). Уже в первой половине 30-х годов археологи Ашхабада произ­вели раскопки на городище Ниса, ими был открыт комплекс парадных строений, найдены детали архитектурного декора и обломки глиняных скульптур парфянского времени. В широких масштабах и на новом мето­дическом уровне исследования Нисы продолжены с 1946 г. Южно-Турк-менистанской археологической комплексной экспедицией. В результате этих исследований, длившихся два десятилетия, были раскрыты остатки монументальной архитектуры, в царской сокровищнице обнаружена ве­ликолепная коллекция художественных ритонов из слоновой кости, а не­подалеку — хозяйственный архив, ставший одной из вех в становлении нового этапа изучения древней истории Средней Азии.

С этим скачком в информационном банке и с усилением теоретиче­ских разработок в отечественной исторической науке связаны и успехи в области исторической интерпретации древней истории Средней Азии, которыми характеризуется второй период.

В сфере интерпретации уже в 30-е годы формулируются два важных положения — четко определяется предмет исследования (древняя исто­рия народов Средней Азии и Казахстана) и появляются первые концеп-циональные разработки. Во второй период продолжает использоваться и традиционный, описательный подход к рассмотрению древней истории с определением основных направлений исторических процессов. Здесь необходимо отметить прежде всего работы К. В. Тревер, и в первую оче­редь ее капитальную монографию, продолжающую тематику изучения Греко-Бактрии [Тревер, 1940], и исследование по эпохе походов Алексан­дра Македонского [Тревер, 1947]. Эти труды, основанные на анализе пись­менных источников, отличаются привлечением данных и по материаль­ной культуре, правда, пока в основном из музейных собраний.

Важное значение имел фундаментальный труд английского историка В. Тарна «Греки в Бактрии и Индии», первое издание которого вышло в 1938 г. [Tarn, 1938]. Тщательный текстологический анализ письменных источников ученый сочетает с данными нумизматики. Однако само ис­следование осталось преимущественно фактологическим, многие заклю­чения по политической истории, предложенные автором, были оценены

учеными как малообоснованные. Отечественные исследователи оператив­но отозвались на этот труд рецензией С. П. Толстова «Подъем и круше­ние империи эллинистического "Дальнего Востока"» [Толстов, 1940]. По­мимо других замечаний в рецензии особый акцент был сделан на оценку событий эпохи Александра Македонского и его преемников. Здесь во гла­ву исследования ставилась борьба народов Средней Азии против завое­вателей и поработителей, что отражало определенную предвзятую уста­новку, восходящую к тенденции политизации исторической науки. При таком подходе вычленение предмета региональной истории, имеющего право на самостоятельное существование наряду с историей государства Ахеменидов и Аршакидов, приобретало характер нарочитого противопо­ставления разных культурных традиций, приводило к стремлению упро­щенно рассматривать всю историю народов Древней Средней Азии только как успешную борьбу с иноземными захватчиками. Еще более негатив­ную роль сыграло столь же нарочитое стремление обязательно проводить в научных трудах так называемую линию борьбы с паринанизмом, пантюр­кизмом и вообще с буржуазной историографией, неизменно представляе­мой в качестве монстра, принижающего достижения среднеазиатских народов. Крайние формы эта тенденция приняла в конце 40-х — начале 50-х годов, в пору развернувшейся идеологической кампании, проходив­шей под лозунгом борьбы с космополитизмом. Хотя для древней истории Средней Азии и ее кадров это не имело трагических последствий, но потен­циально стало питательной средой местничества и национализма в оцен­ке исторических событий.

В 1940-х годах наметилось оживление в изучении древней истории Сред­ней Азии накануне вхождения ее в состав Ахеменидской державы и связан­ных с ним событий. Этим сюжетам посвятил несколько этюдов В. В. Стру­ве, выполнивший их с филигранной методикой анализа письменных ис­точников и их исторической интерпретации [Струве, 1946; 1948; 1949; 1968].



Принципиально важным явлением в историографии Древней Средней Азии стало применение методологического подхода, основанного на тео­рии формаций. В 30-х годах после многочисленных дискуссий историки остановились на схеме из пяти социально-экономических формаций, и этот подход порой в догматизированной форме распространялся на все ее сфе­ры. В среднеазиатской историографии главным проводником этой кон­цепции стал С. П. Толстов.

Отправным пунктом была взята позиция В. В. Струве, выступившего в ряде работ с тезисом о наличии на Древнем Востоке рабовладельческой формации. С. П. Толстов попытался приложить этот подход к среднеази­атским материалам, выступив в общих чертах с этой концепцией еще

60


Глава //. Историография древней истории Средней Азии

в 1938 г. [Толстов, 1938], а затем в наиболее развернутой и яркой форме и, что более важно, с привлечением археологических материалов — в 1948 г. в книге «Древний Хорезм». Опираясь на материальную культуру и типы расселения, ученый обосновал положение о существовании в Средней Азии общества, которому присущи «основные черты древневосточного со­циального строя и древневосточных цивилизаций» [Толстов, 1948, с. 342]. Кризис этой системы, по заключению автора, приходится на V в. н. э. и сопровождается не только изменениями в сфере материальной культу­ры, но и сменой типов поселений, выдвижением на первый план усадеб и замков вместо угасающих городов. Ограниченность, а точнее, отсутствие необходимых материалов предельно затрудняло конкретную социально-экономическую характеристику этого общества. Экстраполируя в древ­ность данные о поре раннего Средневековья и используя этнографические модели и теоретические выкладки, С. П. Толстов определяет строй рас­сматриваемой древней эпохи как «весьма примитивное в своей основе общинно-рабовладельческое общество с мощными пережитками родово­го строя» [Толстов, 1948, с. 342]. Принципиальное признание наличия в Древней Средней Азии особой эпохи, связанной с развитием рабовладель­ческих отношений или прямо рабовладельческой формации, было поддер­жано и развито на конкретных материалах всеми ведущими учеными и на многие десятилетия определило позиции авторских коллективов, созда­вавших сводные труды по истории отдельных республик.



Таким образом, во второй период в число источников по изучению древней истории широко вошел археологический материал, полученный благодаря успешной деятельности крупных экспедиций и созданию на мес­тах научных центров. Изучение древней истории стало прочно опираться на три вида источников: письменные свидетельства, нумизматические материалы и археологию.

В отечественной историографии прочно закрепляется определение пред­мета исследований: древняя история Средней Азии, понимаемая как осо­бый историко-культурный регион и полноправный субъект исторического процесса; утверждается концепциональный подход, характеризующий древ­нюю эпоху как период развития отношений рабовладельческого типа.

§ 3. Проблемы древней истории Средней Азии в 60-90-х годах XX в.

Третий период начинается с открытия в ходе археологических работ древних архивов, что поставило изучение древней истории на качественно новый уровень. Первые парфянские документы в виде черепков крупных

§ 3. Проблемы древней истории Средней Азии в 60-90-х годах XX в. 61

сосудов с хозяйственными записями были обнаружены в 1948-1949 гг. на городище Новая Ниса, являющимся руинами парфянского города [Дья­конов и др., 1951]. Затем последовало открытие аналогичных документов в царской резиденции, остатки которой носят сейчас наименование Ста­рая Ниса [Дьяконов, Лившиц, 1960], а общее число документов достигает почти трех тысяч. Одновременно при раскопках столичного центра Хо­резма городища Топрак-кала было найдено около 150 документов на коже и дереве [Толстов, 1958], изучение и дешифровка которых заняли не одно десятилетие [Лившиц, 1984]. Таким образом, древние общества Средней Азии в полный голос заговорили на своем собственном языке, причем это были не литературные сочинения, а подлинные документы, истори­ческая ценность которых огромна. Третий период в историографии Сред­ней Азии продолжается до настоящего времени.



В этот период происходит заметный прогресс в изучении письменных источников, число которых увеличивается благодаря археологическим открытиям. В историографии Средней Азии получает распространение жанр тщательного текстологического анализа греческих и римских сочи­нений с выяснением первоначальных источников и их информационной надежности. Таковы прежде всего исследования И. В. Пьянкова — его работы о Ктесии (1975) и Мараканде-Самарканде по письменным источ­никам (1972). Ученый последовательно продолжал эти разработки, мону­ментальным итогом которых стала его работа «Средняя Азия в античной географической традиции», защищенная в 1984 г. в качестве докторской диссертации и до сих пор, к сожалению, полностью не опубликованная [Пьянков, 1984]. Такой подход при анализе источников (как письменных свидетельств, так и данных эпиграфики) используют Г. А. Кошеленко (1979) и В. П. Никоноров (1987, 1990).

Но подлинный скачок, собственно и определивший начальную грань периода, произошел в изучении местных письменных источников. Тако­вы прежде всего остатки архива парфянской Нисы, представляющие со­бой документы хозяйственного учета, где фиксируются налоговые постав­ки с виноградников с указанием года поступления, типа обложения, име­ни чиновника и некоторых других сведений. Эти документы дали ценный материал по структуре административного деления Парфии, дворцовому хозяйству [Дьяконов, Лившиц, 1960], по распространению в парфянской среде зороастрийских традиций. В настоящее время выходит полное из­дание этих документов [Corpus Inscriptionum Iranicorum, 1976-1977].

При последующих работах на Нисе были обнаружены и остраки с за­писями иного рода, в частности о запасах муки. Раскопки парфянских памятников установили широкое распространение практики составления подобных документов — они были обнаружены на крупной усадьбе [Лив-

62


Глава II. Историография древней истории Средней Азии

шиц, 1980], а различные тексты, включая надписи на сосудах, указыва­ющие имя и статус владельца, найдены в Мерве [Лившиц, 1990] и даже на парфянской крепости Игда-кала, расположенной на Узбое, почти в цент­ре Каракумской пустыни [Лившиц, 1978].



Еще более важным по содержанию оказался архив хорезмийской Топ-рак-кала. В нем обнаружены документы, написанные на дереве и коже, иногда, правда, от них сохранились лишь отпечатки на глине. Они содер­жали списки членов домовой общины, составлявшиеся, видимо, в фис­кальных целях, и упоминали имена довольно многочисленных рабов, вхо­дивших в эти структуры [Лившиц, 1984]. Интересную информацию пред­ставляли и надписи, сделанные на керамических костехранилищах — оссуариях [Лившиц, 1970].

К сожалению, пока не обнаружено подобных документов в Бактрии, где практика использования остраков, видимо, не привилась, а характер культурного слоя, в отличие от Хорезма, не способствует сохранению органических остатков. Здесь известен целый ряд как бактрийскихдак и индийских надписей на сосудах преимущественно из раскопок двух круп­ных буддийских монастырских комплексов в округе Термеза — Кара-тепе и Фаяз-тепе. На одном из городищ найдены и обрывки документов на коже. Важным открытием явилось обнаружение при раскопках Айратама, с ко­торого начиналось изучение археологии древних обществ, строительной надписи кушанского времени, выполненной не курсивом, как представ­лены тексты на сосудах, а так называемым монументальным письмом.

В области нумизматики в третий период, как и во второй, информаци­онная база пополнялась находками, сделанными в ходе археологических работ или обнаруженными при случайных обстоятельствах, но простран­ственно документированными. Эти материалы публиковались как в от­дельных статьях, так и в виде небольших каталогов [Ртвеладзе, Падаев, 1981]. В виде каталога были изданы кушанские монеты из собрания Госу­дарственного Эрмитажа [Зеймаль, 1967]. Специальная публикация была посвящена монетам среднеазиатского междуречья [Зеймаль, 1978], мно­гие новые материалы вошли в книгу Е. В. Зеймаля, названную «Древние монеты Таджикистана» [1983], но, по существу, охватившую в той или иной степени весь Среднеазиатский регион за исключением Парфии и Хорезма. Монеты Хорезма были обстоятельно опубликованы и проана­лизированы в книге Б. И. Вайнберг (1977). Важным шагом в пополнении источниковой базы стала дешифровка местных легенд на монетах Хорез­ма, Согда и Маргианы, выполненных арамейским алфавитом. Дешифров­ка проделана В. Хёнингом и В. А. Лившицем.

Точная паспортизация монет позволила выделить ряд локальных че­канов, что особенно важно для предкушанской Бактрии, политическая

§ 3. Проблемы древней истории Средней Азии в 60-90-х годах XX в. 63

история которой освещена всего лишь несколькими фразами китайских хроник и античных географов [Массой В., 1957; Пугаченкова, Ртвеладзе, 1971; Давидович, 1976]. Работы в Маргиане и особенно в самом городе Мерве выявили в 50-х годах местный парфянской чекан [Массой М., 1955; Массой В., 1957], что затем на более обширных материалах было подроб­но проанализировано В. Н. Пилипко (1980). Наряду с использованием нумизматических материалов для изучения политической истории был поставлен вопрос о значении этого источника для изучения древней эко­номики [Массой В., 1955].

Важнейшим источником по истории доахеменидской Средней Азии, безусловно, являются авестийские тексты. Правда, с этими текстами некоторые исследователи обращаются несколько прямолинейно, исполь­зуя к тому же не подлинник, а переводы, отражающие разный уровень состояния иранистики. В этом отношении большое значение имеют об­зор и интерпретация этих сведений, данные В. А. Лившицем и С. Н. Со­коловым в первом томе «Истории таджикского народа» [История..., 1963, с. 137—235]. Важным вкладом в источниковедение явилась публикация пере­водов авестийских текстов, сделанных и прокомментированных И. М. Стеб-лин-Каменским [Авеста, 1990].

Рост археологических знаний является одной из ярких черт третьего периода. И дело здесь не только в размахе исследований, по существу за­вершивших предварительное составление археологических карт (хотя по­добная публикация такой карты была осуществлена лишь для Казахстана). В этот период определяющими становятся проблемно-целевые экспедици­онные работы, давшие ценные конструктивные результаты. С 80-х годов расширяется международное сотрудничество, проводятся международные симпозиумы — советско-американские в Бостоне и Самарканде, посвящен­ные цивилизациям древневосточного типа [Древние цивилизации..., 1985], и советско-французские (четыре — в Средней Азии и два — в Париже), материалы которых также публикуются в двух странах [Взаимодействия..., 1989; L'archeologie de la Bactria..., 1985, L'Asie Centrale..., 1989; Nomades et sedentaires..., 1990; Городская культура..., 1987].

Осуществляются совместные советско-французские раскопки на Аф-расиабе — древнем городище Самарканда, японские ученые принимают участие в изучении кушанских памятников Бактрии, советско-английская экспедиция продолжает прежнее исследование древнейшего, относяще­гося к VI тыс. до н. э. земледельческого поселения Джейтун в Южном Туркменистане.

Весьма результативными стали многолетние раскопки эталонных па­мятников. Таковы работы ЮТАКЭ в Древнем Мерве, по материалам ко­торых издано семь томов трудов ЮТАКЭ (т. XI, XII, XIV, XV, XVI, XVII,

64


Глава II. Историография древней, истории Средней Азии

XIX), раскопки хорезмской экспедицией на Кой-крылган-кале и Топрак-кале [Кой-крылган-кала, 1967; Топрак-кала, 1984], уже упоминавшиеся исследования Афрасиаба, изучение Ер-кургана — столицы Южного Со-гда, раскопки северобактрийских памятников — Дальверзина, Тахти-Сан-гина, Зар-тепе и др. Детальное изучение стратиграфии позволяло более четко во времени организовывать археологический материал. Для эпохи энеолита и бронзы здесь следует отметить хронологическую колонку Намазга-тепе, где было выделено шесть комплексов (Намазга, I—VI), для предахеменидского и ахеменидского времени — работа на Яз-депе в Мар-гиане с обозначением ставших эталонными комплексов Яз I—III [Массой В., 1959]. Детально разрабатывались вопросы стратиграфии на Ер-кургане; уточнялась периодизация, предложенная для Афрасиаба А. И. Тере-ножкиным. Исследования в Бактрии также позволили выделить комплек­сы, представляющие развитие культуры с Ш-Н вв. до н. э. по V в. н. э., заметно уточнив схему, предложенную М. М. Дьяконовым на материа­лах Кобадиана.



Из целевых многолетних археологических работ можно отметить три направления. Первое — это изучение памятников эпохи бронзы на юге Туркменистана, приведшее к открытию цивилизации древневосточного типа Алтын-депе [Массой В., 1981а]. Близкие очаги высокоразвитой куль­туры урбанизированного облика были затем обнаружены в Северной и Южной Бактрии [Аскаров, 1973; 1977; Сарианиди, 1977]. Своеобразным центром культур этого типа оказалась и Маргиана. В результате выявился местный культурный пласт второй половины III—II тыс. до н. э., на основе которого происходило дальнейшее развитие региона. Средняя Азия была введена в круг процессов древневосточной истории, обнаружены ее тес­ные связи с обществами Месопотамии и Древней Индии (Хараппа).

Второе направление связано с изучением типов поселений, их клас­сификацией и выходом на пространственное размещение. Такая работа была проделана для древней Бактрии [Ртвеладзе, Хакимов, 1973; Мас-сон В., 1976] и в особенно широких масштабах — для Ташкентского оазиса [Буряков, 1982], где были широко представлены все памятники от древ­ней эпохи до зрелого Средневековья. Это направление позволило более глубоко изучить внутреннюю динамику древних обществ и конкретно проанализировать процессы урбанизации.

Третье направление связано с ограниченностью материалов по со­циально-экономической истории Древней Средней Азии, где догматиче­ское применение теории формаций вело к тавтологическим построениям. Поэтому особое внимание было обращено на специальное исследование сельских поселений с широкими, а в ряде случаев сплошными раскопка­ми памятников разных типов. Для Хорезма такая работа была проделана

§ 3. Проблемы древней истории Средней Азии в 60-90-х годах XX в. 65

Е. Е. Неразик (1976), для кушанской Северной Бактрии — Ш. Пидаевым (1978), для Парфиены — В. Н. Пилипко(1975). Поселения середины I тыс. до н. э. подобным образом изучались А. С. Сагдуллаевым (1987). Эти дан­ные имеют немаловажное значение для анализа аграрных отношений древ­ней эпохи. Формирование и развитие новых научных центров, рост объема полевых исследований сопровождались мероприятиями по координации научных изысканий и объединению усилий в этих важнейших направ­лениях. С этой целью с 1970 г. проводился ряд проблемно-тематических совещений, большое значение имела публикация четырех выпусков общесреднеазиатского издания «Успехи среднеазиатской археологии» (1972-1979).



Столь заметные сдвиги в информационном базисе сопровождались и новым уровнем интерпретационных разработок, где, правда, доминанта ярких археологических материалов и слабое значение источников в под­линниках несколько перепрофилировало работы по собственно древней истории. Получают распространение историко-археологические или ис-торико-нумизматические труды в отличие от собственно исторических работ, построенных с привлечением археологического и нумизматиче­ского материалов, но подчиняющих их в первую очередь решению исто­рических задач. Так, можно отметить работу Б. Я. Ставиского, посвящен­ную кушанской Бактрии, в которой большую часть занимают вопросы археологического или культурологического характера [Ставиский, 1977]. Интересная книга Б. И. Вайнберг по хорезмийской нумизматике факти­чески представляет собой очерк по политической истории Хорезма, но по жанру не является историческим исследованием [Вайнберг, 1977]. Специальные вопросы истории земледелия и аграрных отношений рас­смотрены в очерках, посвященных Туркменистану [Массой В., 1971]. Жанр историко-географических штудий получил продолжение в обзоре сведений о Памире, составленном А. М. Мандельштамом (1957). Исто­рическая информация об ахеменидской эпохе, которую можно извлечь из авестийской традиции, удачно обобщена И. М. Дьяконовым (1971).

Исторические разработки стимулировали стремление к созданию ито­говых исторических трудов, посвященных отдельным среднеазиатским республикам. Первым таким трудом стала книга «История народов Узбе­кистана» (1-е изд. — 1950 г.), в которой главы по древнему периоду были написаны К. В. Тревер [История народов Узбекистана, 1950]. Здесь ши­роко представлены данные античных источников, историческая же ин­формация, содержащаяся в полученных к тому времени археологических материалах, использована лишь частично. В ходе подготовки истории Туркменской ССР М. Е. Массоном был составлен развернутый очерк, посвященный парфянскому периоду [Массой М., 1955]. Описательное

3 Зак. 3480



66


Глава II. Историография древней истории Средней Азии

направление в историографии Древней Средней Азии в третьем периоде в принципе сохранялось, но в республиканских историях 70-80-х годов оно выявилось описаниями археологических материалов.

Участие в работе по изучению истории и культуры Древней Средней Азии многих ученых, новые проблемы и направления стимулировали по­явление критических исследований, иногда предвзято обостряющих си­туацию, но, безусловно, способствующих более углубленному и всесто­роннему анализу. Такое положение создалось вокруг спорного вопроса кушанской хронологии, обзор которого в 1968 г. предложил Е. В. Зей-маль [Зеймаль, 1968]. Этот исследователь и В. Г. Луконин последовательно настаивали на так называемой длинной хронологии, создающей для после-грекобактрийского периода большие лакуны в нумизматических и археоло­гических материалах. Формационный подход к изучению древней истории Средней Азии скептически отвергался в небольшой статье А. М. Беле-ницким (1970). Была предпринята попытка предложить и альтернатив­ную концепцию. Е. В. Зеймаль определил среднеазиатские общества в междуречье Амударьи и Сырдарьи как «варварскую периферию», как этап, когда здесь начинала создаваться своя государственность, но продолжа­ли сохраняться элементы жесткой родоплеменной организации [Зеймаль, 1985]. Сам термин «варварская периферия» навеян нумизматическими материалами, когда, например, в Согде ряд монетных групп подражал чекану Селевкидов и Греко-Бактрии. Однако появление на чекане мест­ных согдийских легенд и другие признаки свидетельствуют о большом социально-политическом потенциале местного общества [Массой В., 1987]. Данный термин не проясняет социально-экономического содер­жания исследуемых структур.

Продолжая жанр историко-географических штудий, И. Н. Хлопин основное внимание сосредоточил на скептическом отношении к существу­ющей традиции [Хлопин, 1983]. Разумный скептицизм, безусловно, спо­собствовал поддержанию атмосферы творческого поиска и дискуссий.

В этой обстановке происходит дальнейшее развитие и концепциональ-ного направления, которое становится более многогранным. Утвердив­шийся подход к Древней Средней Азии как к обществу, развивающемуся в рамках рабовладельческой формации, время от времени вызывал скепти­ческие выступления, особенно в устной форме. Разумеется, наиболее сла­бой стороной этого подхода была и остается скудость конкретных данных о социально-экономической структуре древних обществ. Ограниченные сведения о наличии рабов, причем, судя по терминологии, разных катего­рий и разного юридического статуса, вновь рассматривались Б. А. Литвин-ским [История таджикского народа, 1963]. Материалы архива Топрак-калы

§ 3. Проблемы древней истории Средней Азии в 60-90-х годах XX в. 67

показали, что в составе домовладений Хорезма находилось довольно зна­чительное число домашних рабов. Однако удельный вес отраслей эконо­мики, связанных с трудом лиц этой социальной категории, оставался не­известным, что справедливо было отмечено критиками. Для обозначения общего характера эпохи был введен более осторожный термин: не «эпоха рабовладельческого общества», а «эпоха рабовладельческих отношений». Под воздействием разработок И. М. Дьяконова по аграрной истории Шумера применительно к древней истории Средней Азии стали говорить о ведущем значении труда общинников в сельском хозяйстве, о том, что рабский труд был не единственной и не преобладающей формой [Гафу-ров, 1972]. Однако специфический характер древней эпохи все отчетли­вее выступал в результате открытия новых археологических памятников, что привело к перемещению акцентов с бесперспективных (при данном состоянии источников) рассуждений вокруг понятия «рабовладение» на проблемы изучения культурных процессов и культурогенеза.

Это стало новым направлением в концепциональных разработках по древней истории Средней Азии. В свое время еще С. П. Толстое подчер­кивал, что древнее общество Средней Азии сумело развить интенсивную городскую жизнь [Толстое, 1948, 342]. В 70-х годах этот вопрос был по­ставлен более широко — стали говорить об урбанизационных процессах в Древней Средней Азии [Литвинский, 1973; Массой В., 1973; 1974]. В этом процессе сам город был лишь нуклеарным средоточием, где выра­батывались культурные стандарты и эталоны, нормативы поведения и об­раза жизни, получившие затем широкое распространение. Изучение в кушанской Бактрии поселений городского типа и урбанизированной куль­туры позволило говорить о том, что кушанское общество представляло собой урбанистическую структуру [Массой В., 1976]. Во всяком случае, именно здесь лежала принципиальная грань, отделяющая древнюю эпо­ху от поры раннего Средневековья с ее замками и усадьбами как опреде­ляющим элементом поселенческого пейзажа. Было выдвинуто положе­ние о двух периодах урбанизации в Древней Средней Азии — древневос­точном, приходящимся на эпоху бронзы, и периодом, связанным уже с воздействием эллинистических моделей и эталонов, с городскими агло­мерациями, целенаправленно создававшимися под эгидой государствен­ной власти.

В 80-х годах культурогенетические разработки получали все большее распространение. Так, первый советско-французский симпозиум, прохо­дивший в 1982 г. в Душанбе, был посвящен проблеме взаимодействия традиций и инноваций. На конкретных материалах ставились вопросы культурной интеграции, спонтанной и стимулированной трансформации

68


Глава II. Историография древней истории Средней Азии

[Masson, 1985; Массой В., 1987]. Изобилие археологических материалов, прямо выводящих исследователей на культурные стандарты и эталоны, делает это направление весьма лерспективным.



Для концепциональной оценки эпохи Александра Македонского и эл­линизма важное значение имеют разработки Г. А. Кошеленко, суммиро­ванные им в книге «Греческий полис на эллинистическом Востоке» [Ко­шеленко, 1979]. Примитивная дихотомия завоевателей-разрушителей и героев местного сопротивления была здесь заменена трезвым историче­ским анализом. Доказывалось, что греческая колонизация носила массо­вый характер и что восточно-эллинистический полис стал важным эле­ментом эллинистических государств.

Как уже отмечалось, заметное место в историографии Древней Сред­ней Азии занимают истории отдельных республик, как правило, много­томные и неоднократно переиздаваемые. Так, история «Народов Узбеки­стана» уже в 1955 г. была переиздана под названием «История Узбек­ской ССР», а новое издание, усилившее археологическую тематику, но обеднившее историческую интерпретацию, вышло в 1967 г. Переиздава­лась «История Казахской ССР», ее последнее издание (1977) содержит обширную систематизированную информацию о культурах древних ко­чевников на территории республики. В 1984 г. вышло последнее по вре­мени издание «Истории Киргизской ССР». Значение всех этих публикаций двояко: с одной стороны, происходила концентрация средств и усилий на тематике обобщающего характера, осуществлялись целевые разработки, которые должны были вывести на существенные обобщения и заключе­ния; с другой — следование современному административному делению приводило к повторам, ограниченности, а иногда и к идеологическим на­кладкам. Складывалась парадоксальная ситуация: именно отечественная наука вычленила с подобающей четкостью предмет древней истории Сред­ней Азии как самостоятельного феномена истории древнего мира, рас­крывающего судьбы целого региона, и именно советская историография благодаря установке на историю отдельных республик (которые, строго говоря, начинают свою историю в современных границах с 1924 г., а то и позже) разрывала реальные исторические связи, делила формально древ­ние цивилизации. Попытка создания региональной многотомной истории Средней Азии и Казахстана, предпринятая в 70-е годы под руководством А. Л. Нарочницкого, была заморожена прохладным отношением к этому начинанию разного рода политиканов.

Подспудно назревал и другой, потенциально весьма опасный аспект, который можно проследить уже по заглавиям обобщающих трудов, пуб­ликовавшихся в отдельных республиках. Такие видные историки, как К. В. Тревер и А. Ю. Якубовский, назвали свой труд, изданный в 1950 г.,

§ 3. Проблемы древней истории Средней Азии в 60-90-х годах XX в. 69

«История народов Узбекистана». Но уже в 1949 г. была опубликована книга Б. Г. Гафурова «История таджикского народа в кратком изложе­нии». Эта линия получила продолжение в многотомной «Истории таджик­ского народа», авторами которой были крупные специалисты, фактиче­ски обобщившие в первом томе все имевшиеся к началу 60-х годов мате­риалы по древней истории Средней Азии. Но древняя этническая ситуация по существу осталась мало раскрытой, видимо, в силу установки, выра­женной в заглавии. То же относится и к книге Гафурова, выпущенной в 1972 г. — «Таджики. Древнейшая, древняя и средневековая история» [Гафуров, 1972]. Между тем исторический подход к этногенетическим про­блемам весьма важен. Этническая преемственность, преемственность культурного наследия — важнейшая линия исторического развития, осо­бенно в зоне оседлых оазисов, базирующихся на искусственном ороше­нии, что в сильнейшей мере стимулировало фактор стабильности. Одна­ко сама этническая ситуация, состав народов, особенно если учитывать такой важнейший показатель, как самоназвание, в различные эпохи был различным. В Древней Средней Азии как устойчивые этносоциальные организмы формировались бактрийская, парфянская, хорезмийская и согдийская народности [Массой В., 1981; 1990]. Но этот процесс оказал­ся затушеванным в республиканских историях. Однако подобная тенден­ция, частично связанная с политизацией гуманитарных наук, отнюдь не была преобладающей. Фактически авторы сводных трудов, печатавших­ся в отдельных республиках, проделали важную работу по историческо­му синтезу, и лишь общие заглавия их книг могут создать впечатление об искусственном разрыве древнего историко-культурного региона. Многие сводные труды прямо говорят о Средней Азии в целом, как, например, книга Б. Я. Ставиского «Искусство Средней Азии» [Ставиский, 1974] или Э. В. Ртвелидзе «Древние монеты Средней Азии» [Ртвелидзе, 1987]. Рас­крытие подлинной истории Среднеазиатского региона в свете выдающих­ся открытий археологии, современных разработок нумизматов и истори­ков является главной заслугой отечественных ученых последних десяти­летий.



Проблемы истории Средней (Центральной) Азии в древности в 1990-е гг. наиболее активно по-прежнему разрабатывались отечественными востоко­ведческими школами. При этом первая половина — середина 1990-х гг. стала здесь временем очередного подведения итогов: одна за другой вышли несколько обобщающих работ по истории региона, подготовленных веду­щими отечественными специалистами в этой области (Археология СССР. Степная полоса азиатской части СССР в скифо-сарматское время. М., 1990; Вайнберг Б. И., Ставиский Б. Я. История и культура Средней Азии

1

70

Глава II. Историография древней истории Средней Азии

Литература

71



в древности. М., 1994; Боровкова Л. А. Запад Центральной Азии во II в. до н. э. — VII в. н. э. М., 1989 (последняя работа наиболее масштабно привлекает материал китайских источников). Готовится к печати обоб­щающий труд И. В. Пьянкова по истории географии Древней Средней Азии). Выпущено также несколько обобщающих работ по истории субре­гионов Средней Азии и Казахстана. В среднеазиатских странах СНГ при активном участии российских ученых издаются своды источников по ис­тории соответствующих регионов в древности. Несмотря на организаци­онные трудности, продолжается интенсивная археологическая деятель­ность (особо надлежит отметить раскопки в Маргиане).

Внимание зарубежных исследователей истории Центральной Азии традиционно было обращено преимущественно к территории современ­ного Афганистана доисторической и эллинистической — постэллинисти­ческой эпох. И в зарубежной, и в отечественной историографии в 1990-х гг. особое развитие получило изучение проблемы трансиранских связей Средней Азии в III—II тыс. до н. э., ее ранних контактов с Месопотамией и Индией и возможной дравидской этнической окраски (не говоря о патри­архе изучения данной темы К. К. Лемберг-Карловски, здесь следует на­звать работы F. Vallat, И. И. Пейроса, В. И. Сарианиди и др.).

В 1994 г. было сделано ключевое открытие в области кушанской исто­рии — найдена, опубликована и интерпретирована Рабатакская надпись Канишки (N. Sims-Williams, J. Gribb), существенно расширившая наши знания по политической истории кушан и наконец практически стабили­зировавшая кушанскую хронологию. Не меньшее значение имело поступ­ление в 1991-1995 гг. в научный оборот более ста весьма информатив­ных документов некоего бактрийского архива (ныне большинство в част­ной коллекции Холили, Лондон), покрывающие огромный временной промежуток протяженностью в полтысячелетия (IV-VIII вв. н. э.).



Литература

Авеста. Избранные гимны / Пер. и комм. И. М. Стеблин-Каменского. М., 1993.



Аскаров А. Саппалитепа. Ташкент, 1973.

Аскаров А. Древнеземледельческая культура эпохи бронзы юга Узбеки­стана. Ташкент, 1977.

Бартольд В. В. Греко-бактрийское царство и его распространение на се­веро-восток // Изв. Имп. АН. Сер. 7. 1916. Т. X.

Бартольд В. В. Восточно-иранский вопрос // Изв. Росс. акад. истории материальной культуры. 1922. Т. II.

Бартольд В. В. История культурной жизни Туркестана. Л., 1927.

Беленицкий А. М. О рабовладельческой формации в истории Средней Азии / / Краткие сообщения Института истории материальной куль­туры. М., 1970. Вып. 122.

Бичурин И. Я. (Иакинф). Собрание сведений о народах, обитавших в Сред­ней Азии в древние времена. СПб., 1851. Т. I—II.

Буряков Ю. Ф. Генезис и этапы развития городской культуры Ташкент­ского оазиса. Ташкент, 1972.

Вайнберг Б. Н. Монеты Древнего Хорезма. М., 1977.

Взаимодействия кочевых культур и древних цивилизаций. Алма-Ата, 1989.



Гафиров Б. Г. История таджикского народа в кратком изложении. М., 1949.

Гафуров Б. Г. Таджики. Древнейшая, древняя и средневековая история. М., 1972.

Городская культура Бактрии-Тохаристана и Согда: Материалы советско-французского коллоквиума. Самарканд, 1987.

Григорьев В. В. Греко-бактрийское царство / / ЖМНП. 1867. Ч. CXXXVI.

Григорьев В. В. О скифском народе саках. СПб., 1871.

Григорьев В. В. Поход Александра Македонского в Западный Туркмени­стан //ЖМНП. 1881.

Давидович Е. А. Первый клад тетрадрахм кушанца «Герая» / / ВДИ. 1976. №4.

Древние авторы о Средней Азии (VI в. до н. э. — III в. н. э.) / / Хрестома­тия / Под ред. Л. В. Баженова. Ташкент, 1940.

Древние цивилизации Востока / Под ред. В. М. Массона. Ташкент, 1985.

Дьяконов И. М. Восточный Иран до Кира / / История Иранского госу­дарства и культуры. М., 1971.

Дьяконов И. М., Дьяконов М. М., Лившиц В. А. Документы из Древней Нисы. Дешифровка и анализ // Мат-лы ЮТАКЭ, М.; Л., 1951. Вып. 2.

Дьяконов И. М., Лившиц В. А. Парфянское царское хозяйство в Нисе I века до н.э.// ВДИ. 1960. № 2.

Дьяконов М. М. Археологические работы в нижнем течении реки Кафир-ниген (Кобадиан) // МИА. 1953. № 37.

Дьяконов М. М. Сложение классового общества в Северной Бактрии / / СА. 1954. Т. XIX.

Зеймаль Е. В. Монеты великих кушан в Государственном Эрмитаже / / Тр. ГЭ. Л., 1967. Т. IX.

Зеймаль Е. В. Кушанская хронология: материалы по проблеме. М., 1968.

Зеймаль Е. В. Политическая история древней Трансоксианы по нумиз­матическим данным / / Культура Востока древнего и раннего Средне­вековья. Л., 1978.

Зеймаль Е. В. Древние монеты Таджикистана. Душанбе, 1983.


72

Глава //. Историография древней истории Средней Азии

Литература

73


Зограф А. Н. Монеты Герая. Ташкент, 1937.

История Казахской ССР. Алма-Ата, 1977. Т. I.

История Киргизской ССР. Фрунзе, 1984. Т. I.

История народов Узбекистана. Ташкент, 1950. Т. I.

История таджикского народа. С древнейших времен до V в. М., 1963. Т. I.

История Туркменской ССР. Ашхабад, 1957. Т. I, кн. 1.



Кошеленко Г. А. Греческий полис на эллинистическом Востоке. М., 1979.

Кой-крылган-кала. Памятник культуры Древнего Хорезма IV в. до н. э. — IV в. н.э. М., 1967.



Лившиц В. А. Хорезмийские надписи на оссуариях с некрополя Миздах-кан // Ягодин В. Н., Ходжанов Т. К. Некрополь Древнего Миздахка-на. Ташкент, 1970.

Лившиц В. А. Новые парфянские надписи из Туркмении // История и археология Средней Азии. Ашхабад, 1978.

Лившиц В. А. Парфянские остраки из Коша-депе // СА. 1980. № 4.

Лившиц В. А. Документы // Топрак-кала. Дворец. М., 1984.

Литвинский Б. А. Древний среднеазиатский город // Древний Восток. Города и торговля. Ереван, 1973.

Мандельштам А. М. Материалы к историко-географическому обзору Памира и памирских областей (с древнейших времен до X в. н. э.) / / Тр. АН ТаджССР. 1957. Т. LIII.

Массон В. М. К вопросу о чекане юечжийской Бактрии // Изв. Отд. общ. наук АН ТаджССР. Душанбе, 1957. Вып. 14.

Массон В. М. Восточно-парфянский правитель Санабар // Тр. ГИМ. 1957. Вып. XXIV. Нумизматический сборник. Ч. 2.

Массон В. М. Древнеземледельческая культура Маргианы. М.; Л., 1959.

Массон В. М. Земледелие и аграрный строй Туркменистана в эпоху раз­вития рабовладельческих отношений // Очерки истории земледелия и аграрных отношений в Туркменистане. Ашхабад, 1971.

Массон В. М. Проблемы древнего города и археологические памятники Северной Бактрии // Древняя Бактрия. Л., 1974.

Массон В. М. Кушанские поселения и кушанская археология. Бактрий-ские древности. Л., 1976.

Массон В. М. Кушанская эпоха в древней истории Узбекистана // Об­щественные науки в Узбекистане. 1981. № 6.

Массон В. М. Алтын-депе // Тр. ЮТАКЭ. Т. XIX. Л., 1981.

Массон В. М. Взаимодействие разноуровневых традиций в городской культуре Бактрии и Согда / / Городская культура Бактрии-Тохари-стана и Согда. Ташкент, 1987.

Массон В. М. Культурогенез и этногенез в Средней Азии и Казахстане в древнюю эпоху / / Проблемы этногенеза и этнической истории на­родов Средней Азии и Казахстана. Л., 1990.

Массон М. Е. Находки фрагмента скульптурного карниза первых веков н. э. Ташкент, 1933.

Массон М. Е. Монетные находки, зарегистрированные в Средней Азии за 1930-1931 гг. Ташкент, 1933.

Массон М. Е. Скульптура Айртама // Искусство. 1935. № 2.

Массон М. Е. Происхождение безымянного «царя царей великого спа­сителя» // Тр. Среднеазиатского гос. ун-та. 1950. Ташкент, 1950. Вып. XI.

Массон М. Е. Народы и области южной части Туркменистана в составе Парфянского государства // Тр. ЮТАКЭ. Т. V. Ашхабад, 1955.

Неразик Е. Е. Сельское жилище в Хорезме (I-XIV вв.) //Из истории жилища и семьи. М., 1976.

Никоноров В. П. Вооружение и военное дело в Парфии: Автореф. канд. дис. Л., 1987.

Никоноров В. П. Маргиана и Мерв в античной историографии. Мерв в древней и средневековой истории Востока: Тез. докл. Ашхабад, 1990.

Пидаев Ш. Р. Поселения кушанского времени Северной Бактрии. Таш­кент, 1978.

Пилипко В. Н. Парфянское сельское поселение Герры-кяриз. Ашхабад, 1975.

Пилипко В. Н. Парфянские монеты со знаком П под луком / / ВДИ. 1980. №4.

Пугаченкова Г. А., Ртвеладзе Э. В. Новые находки античных монет из Правобережной Бактрии // ВДИ. 1971. № 4.

Пьянков И. В. Древний Самарканд (Мараканды) в известиях античных авторов. Душанбе, 1972.

Пьянков И. В. Средняя Азия в известиях античного историка Ктесия: Текст, перевод, примечания. Душанбе, 1975.

Риттер К. Землеведение. Кабулистан и Кафиристан. Перевел с присово­куплением критических замечаний и дополнил источниками, изданны­ми в течении последних тридцати лет, издал В. В. Григорьез. СПб., 1867.

Ртвеладзе Э. В. Древние монеты Средней Азии. Ташкент, 1987.

Ртвеладзе Э. В., Пидаев Ш. Р. Каталог древних монет Южного Узбеки­стана. Ташкент, 1981.

Ртвеладзе Э. В., Хакимов 3. А. Маршрутные исследования памятников Северной Бактрии / / Из истории античной культуры Узбекистана. Ташкент, 1973.

Савицкий Г. И. Известия античных авторов о Средней Азии. Древняя Бактриана // Тр. Самарканд, гос. ун-та. 1941. Т. П. Вып. 4.

Сагдуллаев А. С. Усадьбы Древней Бактрии. Ташкент, 1987.

Сарианиди В. И. Древние земледельцы Афганистана. М., 1977.

74

Глава //. Историография древней истории Средней Азии

Литература

75


Ставиский Б. Я. Искусство Средней Азии. Древний период. М., 1974. Ставиский Б. Я. Кушанская Бактрия: Проблемы истории и культуры.

М., 1977. Струве В. В. Этюды по истории Северного Причерноморья, Кавказа и

Средней Азии. Л., 1968.

Тереножкин А. И. Согд и Чач / / Краткие сообщения Ин-та истории ма­териальной культуры. 1950. Вып. XXXIII. Толстое С. П. Основные вопросы древней истории Средней Азии / /

ВДИ. 1938. №1.



Толстое С. П. Подъем и крушение империи эллинистического «Дальне­го Востока» // ВДИ. 1940. № 3-4. Толстое С. П. Древний Хорезм. М., 1948.

Толстое С. П. Работы Хорезмской археолого-этнографической экспеди­ции АН СССР в 1949-1953 гг. / / Тр. Хорезмской археолого-этногра­фической экспедиции. 1958. Т. II. Топраккала. М., 1984.

Тревер К. В. Памятники греко-бактрийского искусства. М.; Л., 1940. Тревер К. В. Александр Македонский в Согде // Вопр. истории. 1947.

№5.


Успехи среднеазиатской археологии. Л., 1972-1979. Вып. I—IV. Хлопин И. Н. Историческая география южных областей Средней Азии.

Ашхабад, 1983. Боровкова Л. А. Запад Центральной Азии во II в. до н. э. — VII в. н. э. М.,

1989. Вайнберг Б. И., Ставиский Б. Я. История и культура Средней Азии в

древности. М., 1994. Вишневская О. А., Рапопорт Ю. А. Городище Кюзели-гыр. К вопросу

о раннем этапе истории Хорезма // ВДИ. 1997.

Древний Мерв в свидетельствах письменных источников. Ашхабад, 1994. Кузьмина Е. Е. Откуда пришли индоарии? М., 1994. Пейрос И. И., Шнирельман В. А. В поисках прародины дравидов (лингво

археологический анализ) // ВДИ. 1992.

Проблемы этногенеза и этнической истории народов Средней Азии и Ка­захстана. М., 1990. II. Пугаченкова Г. А., Ртвеладзе Э. В. Северная Бактрия — Тохаристан.

Очерки истории и культуры. М., 1990.



Пьянков И. В. Зороастр в истории Средней Азии: проблема места и вре­мени // ВДИ. №3(1996). Пьянкова Л. Т. Древние скотоводы Южного Таджикистана. Душанбе,

1989. Сарианиди В. И. Храм и некрополь Тилля-тепе. М., 1989.



Сарианиди В. И. Древности страны Маргуш. Ашхабад, 1990. Sarianidi V. I. Recent Archaelogical Discoveries and the Aryan Problem / /

South Asia Archaeology, 1991. Stuttgart, 1993.



Sarianidi V. I. Margiana and the Indo-Iranian World / / South Asian Archaeo­logy. 1994. II. Helsinki, 1994.

Скотоводы и земледельцы левобережного Хорезма. М., 1991. Степная полоса азиатской части СССР в скифо-сарматское время (серия

«Археология СССР»). М., 1990. Яблонский Л. Т. Саки Южного Приаралья. М., 1996. Bactria and Ancient Oasis Civilisation from the Sands of Afganistan. Venezia,

1989.


Bernard P., Grenet F., Rapin С De Bactres a Taxila / / Topoi VII (1996). Bopearachchi O. Monnaies Greco-Bactriennes et Indo-Greques. Catalog

raisonne. P., 1991. Дюринг-Kacnepc Э. Маргианско-бактрийский археологический комплекс

и хараппское письмо / / ВДИ. № 3. (1997). L'Asie Centrale et ses rapports avec les civilisations orientales des origines a

l'age du fer // Actes du colloque franco-sovietique. P., 1989. L'archeologie de la Bactria ancienne / / Actes du colloque franco-sovietique.

P., 1985.

Bayer Th. Historia regni graecorum bactriani. Petropoli, 1738. Chavannes E. Les pays d'accident d'apres le Heon Han chou / / T'ang Pao.

Leiden, 1907. T. VIII.

Corpus Inscriptionum iranicarum. / / By I. M. Diakonoff and V. A. Livshits.

L., 1976-1977. Part. II. Vol. II: Parthian Economic Documents from Nisa.



Cunningham A. Coins of Tochari // Numismatic Chronicle. Third Series.

1889. Vol. IX. Frye R. Notes on the early coinage of Transoxiana. Numismatic notes and

monographs. N. Y., 1949. № 113. Gardner P. The Greek and Scythic kings of Bactria: Catalogue of Indian coins

in the British Museum. L., 1886. Grenet F. Les practiques funeraires dans l'Asie Central Sedentaire de la

conquete Greque a I'islamisation. P., 1984.

Marquart J. Eransahr nach der Geographie des Ps. Moses Xorenaci. 1901. Masson V. M. La dialectique des traditions et des innovations dans developpement culturel de le Bactriane // L'archeologie de le Bactriane ancienne. P., 1985.

Nomades et sedentaires en Asie Centrale // Actes du colloque franco-sovietique. P., 1990.



Rawlinson H. С Bactria. The history of forgotten empire. L., 1912. Tarn W. W. The Greaks in Bactria and India. Cambridge, 1951.

76

Глава II. Историография древней истории Средней. Азии


Tomaschek W. Centralasiatische Studien. I. Sogdiana. Wien, 1977.

Wilson H. Ariana Antiqua. L., 1841.

Francforth H. P. Foulles de Shortugai. Recherches sur l'Asie central proto-

historique. I—II. P., 1989. Hiebert F. Т., Lamberg-Karlovsky С. С. Central Asia and the Indo-Iranian

borderland // Iran 30 (1992). Макдоуэлл Д. У. Династия Аза в историческом контексте / / ВДИ III

(1996).


Симс-Вильямс Н. Новые бактрийские документы // ВДИ III (1997). Sims-Williams N., Gribb J. A. A new Bactrian inscription of Kanishka the

Great // Silk Road Art and Archaeology. IV. P., 1995-1996.

Глава III

ИСТОРИОГРАФИЯ ИСТОРИИ ДРЕВНЕЙ ИНДИИ


Развитие исторической науки во многом определяется характером сохранившихся источников. Хорошо известно, что, в отличие от Греции, Рима, Китая, в Индии не сложилось собственной историографической традиции. Огромную роль играло устное предание, эпическое творчество, в котором сказания древности причудливо сплетались с мифами. Лишь на Ланке в начале новой эры составлялись буддийские хроники, но их авторы мало что могли рассказать об индийской старине, кроме благоче­стивых легенд. В памятниках санскритской литературы бросается в гла­за отсутствие исторического сознания.

Работу современного историка осложняет и то, что индийская эпи­графика относительно небогата и появляется поздно — с Маурийского времени. Общая канва политической истории выясняется по надписям с большим трудом. Археологические материалы и памятники изобрази­тельного искусства становятся многочисленными лишь к началу новой эры. В этом отношении индолог находится совершенно в ином положе­нии, нежели египтолог или ассириолог, имеющий в своем распоряжении бесчисленные статуи и стелы, глиняные таблички и папирусы, произве­дения каменного зодчества, создававшиеся на протяжении тысячелетий. Территория распространения древнеиндийской цивилизации огромна и разнообразна, но даже внешние черты быта в том или ином регионе по доступным источникам представляются современным исследователям несколько абстрактно.

Индия сберегла с древнейших времен обширную литературу и свя­щенный язык — санскрит. Проблема дешифровки никогда не стояла пе­ред индологами столь остро, как перед специалистами по истории Ближ­него Востока. На первый план здесь выходят иные трудности — тексто­логии, перевода, интерпретации. Дело в том, что сохранившиеся рукописи датируются, как правило, поздним временем и реконструкция истории текста представляет весьма сложную задачу. Произведения литера­туры сопровождались традиционными комментариями, но достоверность

78

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 1. Начало европейской санскритологии

79



последних каждый раз должна подвергаться сомнению. Проблема истол­кования — одна из наиболее важных в санскритологии. Ученые пытают­ся обнаружить историческое развитие там, где сама культура стремится казаться совершенно неизменной. Поскольку речь идет о живых религи­озных традициях, занятия древностью нередко приобретают особую ак­туальность. Они приковывают к себе широкое внимание, но в то же вре­мя в научных построениях проявляются тенденции современной обще­ственной мысли. В этом отношении ситуация в индологии мало отличается от ситуации, сложившейся в истории библеистики.

В целом можно сказать, что основным объектом исследования доныне являлась не история как таковая, а культура Индии. Но и последняя, в си­лу особенностей источников, изучалась без четкой хронологии и часто неисторически.

Общение Южной Азии с античным миром не было столь интенсив­ным, как у стран Ближнего Востока, — поход Александра Македонского остался лишь отдельным, хотя и красочным эпизодом. Греки и римляне воспринимали Индию как сказочную землю, расположенную на самом краю Ойкумены. Образ страны диковинных зверей, невообразимых бо­гатств и нагих мудрецов-праведников стал популярным в средневековой литературе («Роман об Александре», «Сказание об Индийском царстве»), повлияв на восприятие Индии в Европе.

В мусульманском мире сведений об индийской действительности было, естественно, больше. Еще в XI в. Абурейхан Бируни написал обширное сочинение об Индии. Оно было основано на знании санскритских текс­тов и отличалось удивительной беспристрастностью суждений о верова­ниях и обычаях чужого народа. Но этот труд не имел влияния на разви­тие европейской науки, да и в самой арабской литературе великий хорез-миец не нашел достойного продолжателя.

Новая информация об Индии появилась в Европе в эпоху великих гео­графических открытий. Португальские и голландские путешественники старались дать описание нравов и обычаев народов далеких стран. Но к серьезному осмыслению даже того, что они видели собственными глаза­ми, купцы и моряки, конечно, не были готовы. В «Космографии» XVI-XVII вв. включалась пестрая смесь сведений, почерпнутых из «Романа об Александре» и рассказов современных мореплавателей.

§ 1. Начало европейской санскритологии

Изучение Индии, как и других стран Востока, было начато христиан­скими миссионерами. Некоторые из них подолгу жили в Азии — в Ин­дии, Китае, Тибете, Сиаме, обладали солидными познаниями и широким

кругом интересов. Сама необходимость общаться с местным населением побуждала их не только к овладению языками, но и к проникновению в традиционную культуру. Миссионеры знакомились с обычаями, религи­ей и моралью туземцев для того, чтобы обратить их в христианство. Сре­ди принимавших крещение они находили и тех лиц, от которых можно было получить необходимую информацию.

Такого рода сбор сведений мог осуществляться не только миссионе­рами. Например, в начале XVIII в. в Санкт-Петербурге востоковед Георг Якоб Кер опрашивал крещеного индийца из астраханской колонии Петра Ивановича Сунгура (Джава Притама Сухара) о языках и религии Индии. Эти сведения вошли затем в книгу Готлиба Зигфрида Байера «История Греко-бактрийского царства».

Христианские миссионеры обосновались преимущественно на южном побережье Индостана. Среди них особого упоминания заслуживают ка­толик Роберто де Нобили и протестант Бартоломе Цигенбальг. Р. де Но­били (1577-1656) полагал, что доверие местного населения можно за­служить лишь соблюдением всех норм благочестия, принятых в стране. Он сам себя представлял учителем-гуру, принесшим индийцам учение утерянной ими веды. Недаром его называли «иезуит-брахман». Нобили свободно говорил по-тамильски и выучил санскрит, чтобы обращать ин­дийцев словами их же собственного священного писания. В его сочине­ниях чувствуется восхищение мудростью индийских религиозных книг и их моралью (по мнению автора, близкой к христианской).

Сходные тенденции можно заметить и в трудах Б. Цигенбальга (1682— 1717), основавшего миссию на Коромандельском берегу по поручению датского короля. Ему принадлежит первая в Европе грамматика тамиль­ского языка и многочисленные описания Южной Индии (в «Малабарских письмах»). Но надо сказать, что в Европе к подобным работам относи­лись с некоторым подозрением. В Ватикане Р. де Нобили обвиняли в от­ступлении от католической веры и пособничестве суевериям. Книгу Б. Ци­генбальга «Генеалогия малабарских богов» не удалось даже напечатать. Автору было заявлено, что миссионеров посылают в Индию для того, что­бы они искореняли язычество там, а не для того, чтобы распространяли его здесь.

С миссионерской деятельностью связана и знаменитая подделка «Езур-ведам» — якобы перевод утерянной веды, содержавшей христианские идеи. Само название ее могло толковаться как «Веда Иисуса», одновре­менно напоминая слово «Яджурведа». Публикация «Езурведам» произ­вела большое впечатление на просвещенную Европу. Вольтер считал ее самой ценной из рукописей Востока и рассматривал как доказательство того, что христианские идеалы на самом деле гораздо древнее самого Хрис-


80

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 1. Начало европейской санскритологии

81



та. Он писал Фридриху Великому: «...наша святая христианская религия основана на древней религии брахманов». Отсюда и стих у А. Н. Радище­ва в «Песни исторической»: «Се потомки мудрых Брамов... по чреде хра­нят священной свой закон в Езурведаме буквой древнего Санскрита — древней славы их останка...».

Образованные миссионеры, занимавшиеся переводом христианских книг, давно уже обращали внимание на сходство звучания слов в латыни и в индийских языках, но дать этому объяснение не могли, и догадки по­добного рода были скоро забыты. Их пересказы мифологических преда­ний, как правило, не были точны, но тем не менее они давали Западу пер­воначальное знакомство с индийской литературой. В Европу начинали поступать и рукописи, которые как редкости хранились в музеях и биб­лиотеках, — таким образом создавалась база для последующей научной работы.

Большая часть написанного миссионерами, в том числе и первые грам­матики санскрита, хранились в рукописных фондах библиотек, остава­ясь недоступными читающей публике. В середине XVIII в. живший в Пон-дишери крещеный индиец Маридас Пиллаи выполнил перевод с тамиль­ского «Бхагавата-пураны», где был упомянут царь по имени Чандрагупта. Эта книга попалась на глаза Жозефу де Гиню, автору многотомной «Ис­тории турков, татар, гуннов и других восточных народов». Тамильская форма имени Сантракутта помогла ему отождествить этого царя с Санд-ракоттом, о котором античные авторы говорили как о современнике Алек­сандра Македонского. Но на это открытие, сделанное еще в 1772 г., тогда не обратили никакого внимания.

В XVIII в. французы и англичане проводили активную колониальную политику в Индии. Официальным языком державы Великих Моголов был персидский, давно известный в Европе. По персидским хроникам стала изучаться и история Индии. При некоторых из могольских правителей поощрялся интерес к религиозной литературе индуизма — в особенно­сти к упанишадам. В подражание древним текстам при Акбаре была даже составлена «Аллах-упанишада». В середине XVII в. упанишады перело­жил на персидский язык принц Дара Шукух, умерщвленный вскоре сво­им братом Аурангзебом. С этой книги, называемой «Сирр-и-Акбар», т. е. «Великая тайна», и осуществил позднее латинский перевод знаменитый Анкетиль Дюперрон (1731 -1805). Он сам вдохновлялся индийским идеа­лом мудреца, отрешившегося от мира. Два толстых фолианта его «Упнек-хат» появились в начале XIX в., когда подобная работа должна была ка­заться уже неким анахронизмом. Однако именно по ней упанишады изу­чал Артур Шопенгауэр, а через него с индийской философией знакомилась образованная Европа.



Для научной индологии несравненно большее значение имели собы­тия, которые происходили в это время не в континентальной Европе, а в Индии — в Калькутте. Генерал-губернатор владений Ост-Индской ком­пании Уоррен Хастингс стремился установить британское владычество на твердом основании мирного общения с туземцами. Он считал необхо­димым планомерное изучение покоренной страны и заботу о сохранении ее культурного достояния. С этой целью были основаны санскритские колледжи в Калькутте и Бенаресе (ныне — Санскритский университет г. Варанаси).

Местным жителям позволено было судиться по своим собственным законам: мусульманам — по обычаям ислама, индуистам — на основа­нии санскритских шастр. Однако это приводило к тому, что судьи-англи­чане оказывались всецело в руках своих консультантов, а в случае противо­речий между ними в толковании «закона» бывали просто беспомощны. По поручению британских властей ученые брахманы занялись составле­нием свода цитат из шастр — своего рода «Дигест». Этот «Кодекс индус­ского права» был переведен Натаниэлем Халхедом. Правда, санскрита последний не знал, ибо брахманы отказывались обучать священному язы­ку чужеземца. Кто-то из индийцев толковал санскритский текст по-бен­гальски, а бенгальский текст, в свою очередь, передавался по-персидски, и лишь после этого Н. Халхед осуществлял свой перевод «Кодекса» на английский язык. Так было положено начало изучению традиционного индийского права.

Под влиянием Н. Халхеда образованный купец Чарлз Уилкинс решил заняться санскритом, и Уоррен Хастингс отправил его в Бенарес — зна­менитый центр традиционной учености; в результате появился первый перевод на европейский язык непосредственно с санскрита. В 1785 г. была опубликована «Бхагавад-гита» — один из наиболее почитаемых памят­ников индуизма. Позже В. Гумбольдт определил ее как «самую прекрас­ную и, может быть, единственную философскую поэму в мировой лите­ратуре». Книга получила известность в Европе, ее переводили с английско­го на другие языки. Вышел и русский перевод — «Багуат-гета, или Беседы Кришны с Аржуном», отпечатанный в 1788 г. в типографии Н. И. Нови­кова. Ч. Уилкинсу принадлежала и первая опубликованная в Европе грам­матика санскрита.

Еще большее значение имела деятельность Уильяма Джонса (1746— 1794), одного из блестящих представителей английской культуры конца XVIII в., друга Э. Гиббона, Д. Рейнолдса, Р. Шеридана. По образованию У. Джонс был филологом-классиком и правоведом, занимался также пер­сидским, переводил и писал стихи. Свою грамматику персидского языка он послал У. Хастингсу, предназначая ее для чиновников Ост-Индской



82

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 1. Начало европейской санскритологии

83


компании. Вскоре ему была предложена должность судьи в Калькутте. Во время долгого плавания из Лондона в Бенгалию У. Джонс набрасывал знаменитый «Меморандум» — широкий план изучения стран Востока: их древней и современной истории, языков, административного устрой­ства и естественных богатств. Но более всего его интересовали поэзия, религия и философия восточных народов. Естественно, что его мысли были обращены, главным образом, к Индии.

В 1785 г. по предложению У. Джонса в Калькутте было основано Ази­атское общество — первая в истории организация востоковедов. Не­большой кружок образованных англичан, душой которого был У. Джонс, время от времени собирался для обсуждения докладов и сообщений, ко­торые затем публиковались в журнале «Азиатские исследования». Ази­атское общество существует и поныне, оно обладает богатой библиоте­кой, архивом и собственным издательством. В начале XIX в. на основе собрания древностей Азиатского общества в Калькутте возник Индийский музей — один из самых крупных в современной Индии.



У. Джонс с энтузиазмом принялся за изучение санскрита у местных ученых-пандитов. Результатом этих занятий явились его переводы дра­мы Калидасы «Шакунтала», «Законов Ману» и поэмы «Гитаговинда». Отбор текстов был сделан ученым поразительно удачно. Конечно, он хо­рошо отдавал себе отчет в практической необходимости переводов с сан­скрита прежде всего «Законов Ману». Но главное, что воодушевляло У. Джонса, — искреннее восхищение поэтическими сокровищами Индии.

В Азиатском обществе У. Джонс регулярно делал доклады. В сообще­нии о санскритском языке он говорил: «Какова бы ни была его древность, этот язык обладает чудесным строением, он совершеннее греческого, точ­нее латинского и утонченнее любого другого». Вдохновленный санскрит­ской поэзией ученый и сам сочинял гимны индийским богам — едва ли не первые образцы англо-индийской литературы.

У. Джонс не мог не заметить сходства санскрита с персидским, латин­ским и греческим. Он увлекался сопоставлениями богов Греции, Италии и Индии, отождествляя, например, Януса (Гануса) и Ганешу. Сравнения проводились и в области исторических преданий: индийский Ману, крит­ский Минос, египетский Менее и т. д. Наивным сближениям такого рода способствовало и то, что древняя история Ближнего Востока оставалась еще совсем неизвестной, а хронология Индии была доступна лишь в фан­тастических повествованиях пандитов о космических эрах и времени со­творения людей.

О более поздних периодах можно было говорить, опираясь уже не на мифы и домыслы, а на факты. Так, отождествление Чандрагупты Маурья с Сандрокоттом закладывало основы исторической хронологии, а истолко-

вание греческого названия реки «Эраннобоас» как индийского «Хиранья-ваха» позволяло локализовать Паталипутру у ее устья в районе совр. Патны. У. Джонс составил собрание санскритских рукописей — часть их ныне находится в архиве Петербургского филиала Института востокове­дения. Некоторые из них испещрены пометками основателя индологии.

Сейчас трудно даже представить, какой оглушительный успех имел перевод драмы Калидасы «Шакунтала». С английского она была переве­дена на все европейские языки (в том числе и на русский — в «Москов­ском журнале» Н. М. Карамзина). В. Гумбольдт писал: «Во всей античной Греции нет изображения женственности и прекрасной любви, которое хотя бы отдаленно приближалось к Саконтале». Ф. Шиллер публиковал в своем журнале отдельные сцены из индийской драмы, ее влияние про­слеживается в «Марии Стюарт» и «Вильгельме Телле». И. В. Гёте в под­ражание Калидасе составил пролог к «Фаусту» и написал стихи: «Хочешь ли в слове одном постигнуть и Небо, и Землю, молвлю Сакунтала я, этим все сказано вдруг». Древнеиндийская драма послужила основой для об­щих размышлений о человеческой природе и мировой культуре. В пре­дисловии к немецкому переводу «Шакунталы» И. Г. Гердер говорил о един­стве человечества, по отношению к которому отдельные народы являют­ся лишь индивидами.

Работы У. Джонса имели большое значение и для самой Индии. Речь идет не только о том, что его восхищение санскритской литературой за­ставляло индийцев гордиться своим культурным наследием. В духе Про­свещения ученый пытался обнаружить в индуизме религию чистого ра­зума, стремясь достичь ее синтеза с христианством. Под влиянием анг­лийского индолога находился Рам Мохан Рой (1772-1838), знаменитый писатель и общественный деятель. В своем переводе упанишад он давал последним трактовку в духе монотеизма. Вокруг Р. М. Роя сложилось общество «Брахмосамадж», ставившее своей целью изменение нравов индийцев. Реформаторы стремились освободиться от наиболее варвар­ских пережитков средневековья — таких, как самосожжение вдов, — но при этом объявляли последние искажением первоначальных обычаев и религиозных идеалов индуизма. Модернизацию они представляли как возвращение к подлинной, еще неиспорченной древности. Общественная борьба требовала и от сторонников, и от противников реформ поиска ар­гументов в санскритской литературе, а следовательно, ее активного изуче­ния. Публицистика изобиловала ссылками на древние тексты, и санскри­тология приобретала политическую актуальность. Древность в Индии вообще тесно переплетена с современностью — если до последнего вре­мени в судах цитировали старинные шастры, интерпретация их не могла представлять лишь чисто академический интерес.

84

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 1. Начало европейской санскритологии

85


Азиатское общество послужило образцом для создания в Индии но­вых объединений. В 1804 г. возникло Литературное общество Бомбея, ставшее затем Бомбейским отделением Азиатского общества (ныне — самостоятельное Азиатское общество Бомбея). Позднее Азиатское обще­ство было основано также и в Мадрасе.

Еще более важное значение имело распространение индологии в Ев­ропе. Завершив срок службы в Бенгалии, возвращались в Англию чинов­ники-востоковеды. Ч. Уилкинс стал библиотекарем в «Индиа Оффис». Другому члену Азиатского общества, морскому офицеру Александру Га­мильтону, пришлось надолго задержаться в Париже из-за объявленной Наполеоном континентальной блокады. Он занялся разбором индийских рукописей Национальной библиотеки и преподаванием санскрита. В кру­гу его знакомых и учеников оказались знаток персидского языка Антуан-Леонар Шези и немецкий поэт и философ Фридрих Шлегель. Последний писал в 1803 г. своему другу Людвигу Тику: «Все вытеснил санскрит, здесь действительно источник всех языков, всей поэзии, всей истории челове­ческого духа — все, все происходит из Индии, без исключения». Именно эта идея и легла в основу опубликованной им в 1808 г. книги «О языке и мудрости индийцев».

Ф. Шлегель особенно ярко выразил то отношение к Индии, которое было характерно для немецкого романтизма. Для него Восток — это цар­ство религии, духовной цельности, еще не испорченной плоским рацио­нализмом. Священные книги Индии — не просто древнейшие памятники мировой литературы, они содержат изначальное откровение, полное муд­рости и высокой поэзии.

Сходство между санскритскими и немецкими словами заставляло ис­кать на далеком Востоке корни германского духа. Такие же идеи вооду­шевляли ученых и в славянских странах — например, петербургский библиограф Федор Павлович (Фридрих) Аделунг написал сочинение о словах русского языка, близких по звучанию и значению с санскрит­скими.

Книга Ф. Шлегеля имела большой успех. Под ее влиянием находился, в частности, граф Сергей Семенович Уваров. В 1810 г. он опубликовал на французском языке проект Восточной академии и подробный план ее дея­тельности. Важнейшее место в последнем уделялось Индии — созданию словаря санскрита, переводам классической поэзии, которая могла бы обогатить новейшую литературу. Такого рода идеи носились тогда в воз­духе. Живой интерес к проекту проявил Наполеон Бонапарт. В России некоторые из замыслов С. С. Уварова, вскоре ставшего президентом Ака­демии наук и министром народного просвещения, могли быть осуществ­лены. В 1818 г. был основан Азиатский музей (из которого впоследствии

вырос Институт востоковедения Академии наук). Правда, коллекции му­зея были связаны, конечно, не с Индией, а со странами мусульманского мира — ими и занимались его первые сотрудники.

Более успешно санскритология развивалась во Франции, Германии и Англии. В 1815 г. в Коллеж де Франс была образована первая в Европе кафедра санскрита, которую занял А.-Л. Шези (одновременно с кафед­рой Китая, занятой Абелем Ремюза). Одним из его учеников стал Август-Вильгельм Шлегель (1767—1845). Главная задача, которая стояла тогда перед учеными, — издание литературных памятников. А.-Л. Шези опуб­ликовал знаменитую «Шакунталу» — первый санскритский текст, напе­чатанный в Европе. Но основная заслуга в решении этой задачи принад­лежала А.-В. Шлегелю — филологу-классику, принесшему в индологию свой огромный опыт и практические навыки в текстологии. Прусским министром просвещения был Вильгельм Гумбольдт, великий лингвист и философ, сам с энтузиазмом изучавший санскрит. Он способствовал об­разованию специальной кафедры в Бонне (1818 г.) и формированию бога­тейшего берлинского собрания рукописей. Основу последнего составила коллекция Роберта Чамберса — калькуттского судьи и одного из веду­щих членов Азиатского общества. А.-В. Шлегель опубликовал «Бхагавад-гиту» с латинским переводом и значительную часть «Рамаяны». Это он пре­вратил Бонн в «Бенарес на Рейне», куда приезжали учиться санскриту из всех стран Европы. Так начинала складываться немецкая индология.

Наряду с боннской школой появилась и берлинская, связанная с име­нем Франца Боппа (1791 -1867). Последний был тоже учеником А.-Л. Ше­зи (а арабским и персидским занимался у Сильвестра де Саси). Ф. Боппа как лингвиста привлекло описание санскрита, данное Панини. Занятия грамматикой санскрита в сопоставлении с латинским, греческим и авес­тийским привели его к убеждению, что между этими языками есть зако­номерные соответствия. В его работе 1833 г. по грамматике санскрита содержалось изложение научных методов сравнительной лингвистики и были заложены основы индоевропейского языкознания. Среди опубли­кованных Ф. Боппом текстов был фрагмент из «Махабхараты» — сказа­ние о Нале. Именно по этому изданию санскритолог и поэт-романтик Фридрих Рюккерт выполнил свой перевод. А уже с немецкого на русский «Наля и Дамаянти» перевел В. А. Жуковский.

Г. Гейне в 1821 г. писал: «Португальцы, голландцы и англичане на сво­их больших кораблях вывозят богатства Индии — нам же, немцам, угото­вана лишь роль наблюдателей. Но сокровища индийского духа не уйдут от нас, наши купцы Ост-Индской компании — это Шлегель, Гумбольдт и Бопп».



86

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 1. Начало европейской санскритологии

87


Появились первые санскритологи и в России. В 1830-е годы Бернгард Альбрехт (Борис Андреевич) Дорн был приглашен преподавать восточ­ные языки в Харьковский университет. Здесь он начал вести занятия сан­скритом и опубликовал сочинение о родстве его со славянским языком. Так как русский язык ученый знал недостаточно хорошо, а слушатели его не владели немецким, преподавание велось на латыни. В те же годы Роберт Христианович Ленц (младший брат известного физика), послан­ный учиться к Ф. Боппу, издал текст драмы Калидасы «Мужеством добы­тая Урваши» с латинским переводом. Затем он занялся подготовкой из­дания «Бхагавата-пураны».

В то время как в Германии (да и во Франции) санскритология разви­валась в духе романтического направления, в Англии стала преобла­дающей совершенно иная тенденция. В общих трудах Индии и ее культу­ре давались самые резкие негативные оценки. Так, по мнению Джеймса Милля, автора официально признанной «Истории Британской Индии», эта страна принадлежала не истории, а скорее «естественной истории». Высокий уровень цивилизации определяется, по его мнению, тем, в ка­кой мере она рациональна и придает должное внимание свободе индиви­дуальности, следуя принципу утилитарности. С этой точки зрения ни о каких достижениях отсталых азиатов вообще не могло быть речи. Таким образом, Индия нуждается не в изучении, а в сильной власти и распро­странении на ее территории европейского образования. Другой ученый, знаменитый историк и британский администратор Т. Маколей, говорил, что вся литература Востока не стоит и одной полки европейских класси­ков. Подобное отношение к Индии колониальных властей, естественно, не могло не сказаться не только на их политике в области образования и культуры, но и на судьбах самой британской индологии.

В то же время именно английские востоковеды имели такие возмож­ности знакомства со страной, каких практически были лишены их колле­ги из стран континентальной Европы. Преемником У. Джонса в Азиат­ском обществе Бенгалии стал Генри Томас Кольбрук (1765-1837). Он не обладал поэтическим вдохновением своего предшественника, но зато гораздо меньше грешил фантастическими гипотезами. Это был ученый необыкновенной эрудиции, требовавший прежде всего точности как в фак­тах, так и в выводах. Ему принадлежат обзоры санскритской литературы и мифологии, первые работы по древнеиндийской астрономии, математи­ке, философии. Огромная коллекция рукописей, собранных ученым, со­ставила основу собрания «Индиа Оффис». Он стал и первым директором Королевского Азиатского общества в Лондоне, образованного в 1823 г.

Среди первых британских индологов необходимо назвать и Горация Геймана Вильсона (1786-1860). В Калькутту Г. Г. Вильсон приехал в ка­честве врача. Здесь он увлекся санскритом и перевел поэму Калидасы

«Облако-вестник». Долгие годы Г. Г. Вильсон был секретарем Азиатско­го общества. Но основные его труды появились уже после возвращения в Англию: словарь санскрита, составленный по туземным лексикографи­ческим пособиям, переводы индийских драм и «Вишну-пураны». Когда в 1833 г. была основана кафедра санскрита в Оксфорде — самая престиж­ная в Европе Boden chair, — первым ее занял Г. Г. Вильсон. Одной из важнейших задач, стоявших перед ним, была демифологизация персона­жей индийской литературы. Ученый стремился обнаружить зерно исто­рической истины в запутанных преданиях о Калидасе, Шанкаре, Будде. Другой его заслугой было изучение Центральной Азии. Дело, когда-то начатое Г. 3. Байером в «Истории Греко-бактрийского царства», он мог продолжить на новом уровне науки. В распоряжении исследователя на­ходился и значительный свежий материал, так как офицеры — любители древностей уже начинали проводить первые раскопки в северо-западных провинциях Британской Индии.

Работа с археологическими материалами (включая также нумизмати­ку и эпиграфику) составляет самый существенный вклад англичан в индо­логию. В 1830-е годы Джеймс Принсеп (1799-1840) впервые смог дешиф­ровать письменность брахми. Эта задача представляется значительно более простой, чем та, которая стояла перед Ф. Шампольоном: ведь древ­неиндийский шрифт — не иероглифы, а, в сущности, алфавит, да и язык в основном был известен. Ученый располагал небольшими билингвами в виде надписей на монетах индо-греческих царей, уже были найдены и некоторые из эдиктов Ашоки. Исследования Дж. Принсепа открыли со­вершенно новые перспективы в изучении маурийской эпохи и индо-скиф-ских царств — той главы истории Индии, которая связана с буддизмом.

Крупнейшим исследователем буддизма в середине XIX в. был фран­цуз Эжен Луи Бюрнуф (1801-1852). Санскриту он учился у А.-Л. Шези, а китайскому у А. Ремюза. После смерти А.-Л. Шези (скончавшегося, как и А. Ремюза, в 1832 г. от холеры) Э. Бюрнуф стал его преемником по ка­федре. Сведения о буддизме в то время все более множились, поступая с самых разных сторон. Александр Чома де Кёреш, венгр по националь­ности (1784—1842), путешествовал по Востоку в поисках прародины сво­его народа. Встретившийся ему в Лакхнау известный английский агент в Центральной Азии У. Муркрофт в 1822 г. направил его в Тибет. Чома де Кёреш долгие годы провел среди лам в Занскаре, живя как отшельник. Он коллекционировал рукописи и составлял большой тибетский словарь. Его.работу продолжил Исаак Якоб (Яков.Иванович) Шмидт (1779-1847) — немец, живший в России и собиравший сведения о буддизме и тибетском языке среди калмыков. На Цейлоне британский чиновник Дж. Тернер (1799-1843) нашел текст палийской хроники «Махавамса»,



88

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 1. Начало европейской санскритологии

89


благодаря которому удалось установить, что Пиядаси в индийских над­писях — имя царя Ашоки из династии Маурьев. Британский резидент в Катманду Брайан Ходжсон (1800-1894) собрал коллекцию непальских буддийских манускриптов, значительная часть которых была передана им для изучения Э. Бюрнуфу. Последний был наилучшим образом подго­товлен к подобной работе, ибо еще в 1826 г. вместе с X. Лассеном издал первый очерк пали — языка «Типитаки».

Основной труд Э. Бюрнуфа «Введение в историю буддизма» (1844 г.) представляет собой общий обзор религиозной литературы и основных положений учения. Непальские рукописи автор классифицировал по раз­делам, соответствующим палийскому канону, — сутра, виная и абхид-харма — и старался обрисовать контуры культуры Индии по сведениям буддийских легенд — авадан. В качестве второго тома несколькими года­ми позже был опубликован перевод «Саддхармапундарики» — «Лотоса благого закона», одной из наиболее священных книг так называемого «се­верного буддизма». Кстати, и самое разделение буддизма на «северный» и «южный» также принадлежит французскому исследователю. Как и книга русского китаиста В. П. Васильева, его труд заложил основы европей­ской буддологии.



По сочинениям Э. Бюрнуфа с буддизмом знакомились поэты и фило­софы. Под его влиянием складывался американский трансцендентализм: Индия помогла Эмерсону «освободиться от христианских суеверий», а буддийские мотивы попали в знаменитое сочинение Торо «Уолден, или Жизнь в лесу». А. Шопенгауэр говорил: «У меня в кабинете вы не увиди­те изображений христианских святых, но я был счастлив, когда мне уда­лось найти статуэтку Будды». Впрочем, немецкий философ не видел прин­ципиальных различий между буддизмом и философией упанишад.

Немало было сделано Э. Бюрнуфом и в области чистой санскритоло­гии. Он издал, например, санскритский текст «Бхагавата-пураны», вы­полнив то, что планировал осуществить его приятель Р. Ленц. Э. Бюр-нуф стоял у истоков Азиатского общества в Париже (1822 г.), был секре­тарем Академии, первым редактором «Азиатского журнала» (Journal asiatique). Отношение ученого к задачам индологии ясно сформулирова­но в одной из его лекций: «Это — больше, чем Индия, это — страница из истории происхождения мира, первоначальной истории человеческого духа — вот что должны мы прочитать». Такой подход был очень близок немецкой санскритологии. И не случайно, что именно у Э. Бюрнуфа учи­лись Макс Мюллер и Р. Рот — замечательные исследователи «Ригведы», самого раннего памятника индийской литературы.

Выше уже упоминалось имя сотрудника Э. Бюрнуфа — норвежца Христиана Лассена (1800-1876). Ученик и помощник А.-В. Шлегеля,

X. Лассен отличался удивительной работоспособностью и широтою на­учных интересов. Он откликался на все новейшие открытия, писал об античных авторах и индийской философии санкхья, о лингвистике и ис­торической географии. Основной его труд «Исследование индийской древ­ности» (Indische Altertumskunde, в четырех томах, 1847-1861; второе издание — 1867-1873) был энциклопедическим по своему охвату и под­водил итоги сделанному в науке к середине прошлого века. В первом томе излагалась география Индии, включая экономические районы, раститель­ный и животный мир, естественные богатства страны, климат. Затем да­вался обзор древнейшего периода истории Индии, который, вслед за Э. Бюрнуфом, автор называл «добуддийским». Основными источниками X. Лассену служили эпико-пуранические предания, анализируя которые, он пытался реконструировать древнейшую династийную историю. Отдель­ные главы книги были посвящены происхождению каст, уровню научных знаний и сведениям о чужеземных странах.

Во втором томе (столь же обширном, как и первый, — более тысячи страниц) изложение политической истории Индии доводилось до поздних Гуптов. Задачей ученого был сбор и интерпретация всех доступных тогда источников, а главной целью — установление наибольшего количества фактов. Его кругозор не ограничивался лишь основными областями Се­верной Индии и Декана, но захватывал также районы крайнего Юга, Цей­лон, Юго-Восточную Азию и острова Индонезии.



Половина третьего тома была посвящена истории индийской торгов­ли со странами Средиземноморья и подробному обзору сведений об Ин­дии в античной литературе. Вторая половина охватывала историю северо­индийских княжеств раннего Средневековья. Наконец, в четвертом томе излагалась политическая история Декана, Юго-Восточной Азии, Цейло­на и Индонезии с начала Гуптской эры и до мусульманских завоеваний. Здесь же был дан систематический обзор истории классической индий­ской культуры — религии, философии, языка и письменности, литерату­ры и научных знаний. В раздел о культуре включен был и материал по государству и праву.

ТрудХ. Лассена поразительно богат по содержанию, однако этот пест­рый калейдоскоп имен и событий не вполне отвечает понятию «история». И дело не только в том, что многие вопросы в середине прошлого века еще не были достаточно изучены. Автор как настоящий гегельянец не усматривал на Востоке подлинного развития, он считал его областью не­кой «неисторической истории». По его мнению, несмотря на все внешние перемены, современная Индия по духу и сути мало отличается от той, которую могли наблюдать спутники Александра Македонского.

90

Глава HI. Историография истории Древней Индии

§ 1. Начало европейской санскритологии

91



X. Лассен упрекал Ф. Боппа в том, что последний для реконструкции древнейшей стадии индоевропейских языков привлекает материал клас­сического санскрита, а не самых ранних текстов — вед. Замечание было справедливым, и вполне естественно, что к середине XIX в. внимание спе­циалистов по сравнительному языкознанию сосредоточилось на «Ригведе». В этой области эпоху составили труды Рудольфа Рота (1821-1895). Уже в 1846 г. он решительно сформулировал суть своего подхода в нашумев­шей статье «К литературе и истории веды». Исследователь отрицал, что в Индии веками и тысячелетиями поддерживалась единая традиция истол­кования священных книг. Он возражал Г. Вильсону, полагавшему, что сред­невековый комментатор Саяна лучше понимал «Ригведу», чем любой со­временный ученый. По его мнению, Саяна часто бывал беспомощен и иска­жал комментируемый текст, переосмысливая его в духе своего времени. Сравнительный метод, которым вооружены новейшие ученые, давал более совершенное орудие интерпретации. «Подальше от Саяны», — так провоз­глашал Р. Рот. В своем анализе «Ригведы» он определял значение слов из контекста и этимологии, широко используя сопоставления с другими ин­доевропейскими языками, прежде всего авестийским.

«Ригведа» считалась тогда древнейшим памятником индоевропейской литературы, и Р. Рот находил в ней «естественную, первобытную поэзию». Помыслы ведийских ариев были скорее направлены на войну, чем на тео­логические спекуляции. Лишь много позднее их простое и образное твор­чество было затемнено и запутано брахманами-богословами. Благодаря Р. Роту и его сторонникам европейская санскритология впервые сде­лала попытку освободиться от опеки средневековых комментато­ров и встать на собственные ноги.

В то же время с самого начала работы Р. Рота вызывали серьезные возражения, и прежде всего со стороны тех индологов, которые имели возможность жить в Индии. Мартин Хауг, Теодор Гольдштюкер упрека­ли знаменитого санскритолога в том, что он совершенно игнорирует ри­туал, в котором используются ведийские стихи-мантры. Критики рассмат­ривали его интерпретации как плод чисто кабинетных умствований.

Ближайшим соратником и единомышленником Р. Рота был Оттон Ни­колаевич (Отто Карл) фон Бетлинг (1815-1904), родившийся и боль­шую часть жизни проведший в России. О. Бетлинг учился у Ф. Боппа, А.-В. Шлегеля и X. Лассена. Свою первую работу он посвятил граммати­ке Панини — ее изданию и переводу. Этот эпохальный труд до сих пор переиздается, не потеряв своего значения.



Делом жизни ученого стало составление вместе с Р. Ротом так на­зываемого Большого Петербургского словаря. Санскрито-немецкий сло­варь был издан в семи томах в 1852-1877 гг. на средства Академии наук.

Общий объем его составлял почти 10 тысяч страниц — это до сих пор самый крупный из существующих словарей. В нашем столетии выпуска­лись дополнения к этому словарю (они были подготовлены Рихардом Шмидтом в 1920-е годы), сейчас готовится его перевод на английский язык. Сами принципы составления словаря были революционны: О. Бетлинг и Р. Рот основывались не на туземных лексикографических пособиях, не на трудах средневековых комментаторов, а исключительно на анализе са­мих санскритских текстов. Смысл каждого слова ученые выясняли из контекста и этимологии. В словаре давались также цитаты, документи­рующие то или иное значение. Таким образом, словарь являлся не про­сто справочником, он знаменовал важнейший этап в изучении сан­скритских текстов. Историю индологии XIX в. порой так и делили на эпохи: до и после Петербургского словаря.



В обработке уже тогда весьма обширной массы опубликованных про­изведений и наиболее важных рукописей составителям оказывали помощь коллеги — А. Вебер, У. Д. Уитни, Т. Ауфрехт, Г. Керн и др. Но основную часть всего труда взял на себя О. Бетлинг. Он читал буквально все и па­раллельно с работой над словарем готовил издания и переводы текстов, антологию санскритской литературы, трехтомный сборник индийских афоризмов. Его публикации касались не только индологии — именно О. Бетлинг был, например, основоположником якутского языкознания.

Сразу же по завершении Большого Петербургского словаря О. Бет­линг уже в одиночку начал составлять «Малый Петербургский словарь», также в семи томах. Здесь практически не было цитат из текстов, зато объем лексики значительно увеличился за счет обработки только что из­данных санскритских текстов. На основе последнего Карл Капеллер под­готовил однотомный словарь, который практически и поныне является основным учебным пособием на немецком языке.

Под влиянием Р. Рота в 1873-1875 гг. математик и санскритолог Гер­ман Грассман составил полный словарь «Ригведы» с указанием всех грам­матических форм, встречающихся в этом памятнике. Он попытался так­же максимально дифференцировать все оттенки значений его лексики. У Р. Рота училась в Тюбингене целая плеяда виднейших индологов — его лекции приезжали слушать и русские лингвисты и санскритологи.



Одновременно с санскрито-немецкими вышел и обширный санскри-то-английский словарь М. Монье-Вильямса, ученика и преемника Г. Виль­сона в Оксфорде. Положенные в основу этого словаря принципы ради­кально отличались от провозглашенных Р. Ротом. Словарь аккуратно и довольно полно воспроизводил толкования туземных лексикографов. Он был, конечно, традиционным, т. е. некритическим, но зато и меньше страдал от гиперкритики и самонадеянных реконструкций. Оба словаря

92

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 1. Начало европейской санскритологии

93



отражали существенные особенности развития немецкой и английской школ санскритологии. Сами цели их составления были различны: у О. Бет-линга и Р. Рота — содействие компаративистике, а у М. Монье-Вильям-са — помощь работавшим в Индии миссионерам (именно такая задача ставилась перед кафедрой Бодена, которую занимал этот ученый).

Наиболее монументальное предприятие в области изучения вед было осуществлено Фридрихом Максимилианом Мюллером (1823-1900). Ученик Э. Бюрнуфа в санскритологии, Макс Мюллер занимался также в Лейпциге у Херманна текстологией греческих классиков. Он был столь предан последнему, что однажды однокашника, усомнившегося в правиль­ности какого-то высказывания профессора, вызвал на дуэль. Макс Мюл­лер предложил Академии наук издать в Санкт-Петербурге критический текст «Ригведы» с комментариями Саяны, однако этому плану воспре­пятствовал О. Бетлинг. М. Мюллер стал профессором сравнительной филологии в Оксфорде. Финансировать издание «Ригведы» согласилась дирекция Ост-Индской компании, которой тогда было необходимо пока­зать заинтересованность в культурных начинаниях и тем самым нейтра­лизовать усиливавшуюся критику своей деятельности в Индии.

С помощью коллег — Теодора Ауфрехта, Юлиуса Эггелинга, Альбрехта Вебера — Макс Мюллер за 25 лет (1849-1874) издал шесть огромных фолиантов «Ригведы» тиражом 500 экземпляров. Эта работа была выпол­нена на самом высоком уровне достижений немецкой текстологии сере­дины прошлого века. Публикация Макса Мюллера произвела сенсацию и в самой Индии: хотя к «Ригведе» относились с особым почтением, но знали ее, в сущности, плохо, довольствуясь лишь запоминанием отдель­ных стихов-мантр и не всегда исправными рукописями. В Пуне ученые брахманы специально собрались, чтобы по печатному тексту внести ис­правления в свои манускрипты. При этом чтение его было поручено человеку не брахманской касты, ибо сами брахманы боялись ритуально­го осквернения от прикосновения к книге, изданной европейцами. Пуб­ликация «Ригведы» дала новый импульс к деятельности по возрождению древней веры и обычаев — созданию в 1876 г. Даянандом Сарасвати об­щества «Арьясамадж».



Параллельно с «Ригведой» издавались и другие ведийские тексты, рас­сматривавшиеся как древнейшие памятники индо-германской культуры: «Самаведа» с переводом Т. Бенфея, «Атхарваведа» (Р. Рот и У. Д. Уитни), Белая Яджурведа и Тайттирия-самхита-(А. Вебер), наконец, литература брахман («Шатапатха» была опубликована А. Вебером, «Айтарея» — Т. Ауфрехтом). Перед исследователями открывалось безбрежное море санскритской письменной традиции, в котором необходимо было научить­ся ориентироваться. Огромной заслугой Альбрехта Вебера (1825—1901)

явилась подготовка обширного каталога берлинского собрания рукопи­сей (1851-1853). Появились описания и других коллекций, так что через некоторое время возникла потребность в сводном «Каталоге каталогов», который и был издан Теодором Ауфрехтом (1822-1907). В Калькутте с 1848 г. выходила серия «Библиотека Индика», в которой опубликованы десятки и сотни томов на санскрите. Душой этого предприятия был вы­дающийся индийский ученый, библиотекарь Азиатского общества, а впо­следствии его президент Раджендралал Митра (1822-1891).

Цели упорядочения информации о памятниках, написанных на сан­скрите, служила «История индийской литературы» А. Вебера. Она была как бы комментарием к его каталогу. Автор дал общий обзор известных к тому времени текстов, уделяя особое внимание проблеме их относитель­ной и абсолютной хронологии. Ученый основал также специальный жур­нал Indische Studien. За полвека (1849-1898) вышло 18 томов «Индоло-гических штудий», большая часть которых принадлежала самому А. Ве-беру. Здесь помещались публикации и переводы текстов, статьи, порой и поныне сохраняющие значение благодаря богатству использованного в них фактического материала.

Более поверхностной, хотя и блестящей по форме была «История сан­скритской литературы» Макса Мюллера. Ее автор являлся наиболее по­пулярным индологом прошлого века, охотно и много выступавшим по са­мым разным сюжетам языкознания и мифологии, философии и литерату­ры. Макс Мюллер предложил условную периодизацию истории ведийской литературы, выделив эпохи самхит, брахман и сутр. Он попытался выве­сти один жанр из другого, находя, например, источник «Законов Ману» и других дхармашастр в древних сутрах брахманских ритуалистических школ. Оживленную полемику вызвала его концепция о «веках молчания» санскритской литературы (примерно с I века до н. э.), объясняемого гос­подством буддизма. После III века н. э., по мнению ученого, наступил пе­риод «санскритского Ренессанса», связанный с возрождением индуизма.

В середине прошлого века индоевропеистика находилась в центре гу­манитарных наук. Существовала тенденция создания кафедры санскри­та и сравнительного языкознания во всех университетах Европы, а сама санскритология развивалась как важнейшая часть компаративистики. Сравнительный метод из лингвистики распространялся на иные научные дисциплины. Стали появляться работы по индоевропейской мифологии. Адальберт Кун с энтузиазмом сопоставлял персонажи греческих, рим­ских и древнеиндийских мифов, находя их первоначальное тождество. По его мнению, значительная часть древнеиндийского пантеона восходит к праиндоевропейскому единству (культура же праиндоевропейцев ока­зывалась так же близка древнеиндийской, как реконструируемый индо-германский праязык — санскриту).

94

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 1. Начало европейской санскритологии

95



Широкую известность получили работы Макса Мюллера. Для него Индия была не просто одной из стран Азии, но как бы нашей собственной общей прародиной. Он писал: «Изучая "Ригведу", мы чувствуем себя так же, как американцы, если бы они совершенно забыли о своем происхож­дении и вдруг посетили бы Англию». Веды интересовали ученого отнюдь не в связи с историей самой Индии, а как важнейший источник «для изу­чения человека или, если хотите, индогерманского человека». Состави­телей «Ригведы» Макс Мюллер считал первобытными поэтами, со всей наивностью и непосредственностью выражавшими свой восторг перед явлениями природы, в их гимнах нет ничего «иррационального или мета­физического». Богатство древней мифологии он старался возвести к не­коему первоначальному солнечному мифу.

Индийский материал активно использовался и в работах по сравни­тельной этнологии. Исследователей прежде всего привлекали описания свадебных и похоронных обрядов, которые могли найти аналогии в сооб­щениях античных писателей, в средневековых германских обычаях и по­верьях. Весь сходный материал объявлялся принадлежащим эпохе пер­воначального индогерманского единства. Общеиндогерманские обряды оказались, таким образом, значительно богаче, нежели те, которые мож­но наблюдать у отдельных народностей этой семьи. По существу, вместо анализа и реконструкции наиболее раннего состояния делались попытки создания синтетической, сводной картины.

Постепенно в круг этнологических исследований начал включаться материал и о тех племенах, которые не находились в родстве с индоевро­пейцами. И тогда возникла проблема типологического сходства и общих закономерностей в развитии социальных форм и культуры разных наро­дов. Санскритские источники широко использовались при построении глобальных схем основных этапов истории человечества (на русском язы­ке, например, в работах М. М. Ковалевского по эволюции родового строя, семьи, собственности, общины, правовых обычаев).

Особенно большое значение имела санскритология в развитии фольк­лористики и сравнительного литературоведения. Центральной фигурой здесь является Теодор Бенфей (1809-1881). Как и большинство индоло­гов того времени, он получил блестящее классическое образование, ко­торое помогло ему в избранном направлении исследований. Славу уче­ному принесла работа о сборнике басен и новелл «Панчатантре» (1859), в которой он пытался доказать, что большая часть сюжетов мирового фольклора корнями уходит в Индию. В самой же Индии басни о живот­ных обязаны своим происхождением джатакам — рассказам о прежних рождениях Будды — и связаны с индийским учением о переселении душ.

Полемика, вызванная теорией литературных миграций, продолжалась не­сколько десятилетий, и заслугой Т. Бенфея явилась не только постанов­ка проблемы, но и открытие им целого ряда фактов по истории странство­вания «Панчатантры».

Тема культурных влияний была чрезвычайно популярна в историо­графии. Так, А. Вебер, анализируя сходство основных мотивов «Рамая­ны» и «Илиады» (похищение жены и великая война), доказывал, что ин­дийский эпос сложился под воздействием Гомера. Он же (а затем и Эрнст Виндиш) защищал тезис о греческом происхождении индийского театра. Ставилась под сомнение самостоятельность развития индийской матема­тики и астрономии. Индуистское учение об аватарах выводилось из хрис­тианских представлений о воплощениях, и само имя Кришны связыва­лось с Христом. Во всей обширной литературе подобного рода недоста­точно принималась во внимание возможность чисто типологического сходства, нередко и сами сравнения оставались поверхностными и субъек­тивными. Увлеченные идеей влияния, исследователи не всегда задумы­вались над причинами, которые могли бы вызвать подобное влияние, или об условиях, которые могли его обеспечивать. Дело часто ограничива­лось констатацией как бы перемещения той или иной идеи или образа, а сам механизм взаимодействия разных культур оставался нераскрытым.

В середине прошлого века в санскритологии происходило становле­ние национальных школ. Одним из первых американских индологов был Уильям Дуайт Уитни (1827-1894), переведший на английский язык «Ат-харваведу». Он работал в Йельском университете. В 1842 г. было основа­но Американское общество ориенталистов, а с 1850 г. стал выходить жур­нал этого общества Journal of American Oriental Society. В Голландии тру­дился буддолог Гендрик Керн (1833-1917), как и У. Д. Уитни, учившийся в Германии.

Появились первые санскритологи и в университетах Москвы и Пе­тербурга П. Я. Петров и К. А. Коссович. Павел Яковлевич Петров (1814— 1876) получил образование в Московском университете по восточным языкам: арабскому, персидскому и турецкому. Занимался он и санскри­том, для совершенствования в котором был послан к Ф. Боппу. По возвра­щении в Россию П. Я. Петров преподавал в Казанском университете, а в 1851 г. занял только что созданную кафедру санскрита в Москве. Он был известен как замечательный полиглот (о чем свидетельствует и его биб­лиотека, хранящаяся в Московском университете). Ученики П. Я. Пет­рова, Ф. Ф. Фортунатов и В. Ф. Миллер, начинали свою деятельность как санскритологи, хотя их основные труды принадлежали другим облас­тям лингвистики.

96

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 2. Классическая индология

97



В Москве учился и Каэтан Андреевич Коссович (1814-1883), усердно занимавшийся греческим, латинским и древнееврейским. К изучению санскрита его подтолкнули славянофилы — прежде всего А. С. Хомяков, подаривший «страстному эллинисту» вильсоновский словарь, купленный по случаю на Сухаревке. А. С. Хомяков и сам был настолько увлечен по­исками древнеиндийских слов, сходных со славянскими, что утверждал, будто русский человек легко может читать по-санскритски, вовсе не обу­чаясь специально этому языку (проблема лишь в незнании шрифта). Па­мятником такого же рода энтузиазма является и подготовленный (но не законченный) К. А. Коссовичем «Санскрито-русский словарь» (1850-е го­ды), где слова даются не только русскими буквами, но и располагаются в порядке нашего алфавита, чтобы облегчить пользование им «для лиц, индийского письма не знающих». Когда в Петербургском университете был образован факультет восточных языков, К. А. Коссович занял кафед­ру санскрита. Преподавание его не отличалось научной глубиной и сис­тематичностью, но все же появилась возможность для специализации в об­ласти индологии.

Итоги развития индологии к середине XIX в. можно было бы подвести следующим образом.

В конце XVIII в. началось научное изучение Индии европейцами. По­явилась первая организация востоковедов — Азиатское общество, осно­ванное У. Джонсом, журналы и переводы с санскрита.

В начале XIX в. образованы кафедры в ведущих университетах Европы, сложились национальные школы, связанные с именами А.-В. Шлегеля и Ф. Боппа (Германия), Э. Бюрнуфа (Франция), Г.-Т. Кольбрука и Г. Г. Виль­сона (Англия).



За несколько десятилетий подготовлены научные издания многочис­ленных текстов (и прежде всего опубликована Максом Мюллером «Риг-веда»).

Осуществлена дешифровка древнеиндийской письменности (Д. Прин-сеп) и начались первые, еще любительские, раскопки и сбор коллекций древностей.

Накопленная информация собрана и систематизирована в таких об­щих трудах, как «Исследование индийской древности» X. Лассена, в ка­талогах санскритских рукописей и «Истории индийской литературы» А. Вебера.

Санскритология развивалась в рамках индоевропеистики и на основе сравнительного метода исследований. Основу всей последующей индо­логии заложил Большой Петербургский словарь, составленный О. Бет-лингом и Р. Ротом.

§ 2. Классическая индология

В конце XIX и первой половине XX в. индология освобождается от индоевропеистики и становится самостоятельной дисциплиной, или, ско­рее, — целым комплексом специальных дисциплин. Это время, к которо­му относится жизнь и деятельность классиков науки.



В центре внимания ученых продолжают оставаться веды, но постепен­но подход к ним меняется — их все чаще анализируют в контексте индий­ской, а не гипотетической индогерманской культуры. В своем шеститом­ном комментированном переводе «Ригведы» Альфред Людвиг (1832-1912) стремился дать историческую интерпретацию сведениям этого памятни­ка, находя в нем отражение социальной действительности. Он рассмат­ривал, например, термины «арья» и «даса» как обозначения двух этносов — пришлого и аборигенного, а выражение «панчаджана» («пять народов») — как пять арийских племен, осуществлявших завоевание Индии. Ведий­ское «сабха» ученый предлагал понимать как совет племени, состоявший из представителей отдельных родов (виш). Общество эпохи «Ригведы» А. Людвиг реконструировал в тех социологических понятиях, которые в 70—80-е годы прилагались к только что открытой тогда первобытности. И самая задача подобного исследования ставилась в связи с реконструк­цией древнейших форм организации человеческого общества. Аналогич­ные цели решал в своем исследовании «Ашвины-Диоскуры» и русский индолог Всеволод Федорович Миллер (1848-1913), занимавшийся у А. Людвига в Праге.

Генрих Циммер (1851-1910) в книге «Древнеиндийская жизнь» так­же стремился собрать материал из различных ведийских текстов для опи­сания первобытных общественных отношений (не задумываясь, впрочем, о том, что самхиты и ритуальные сутры, очевидно, разделены нескольки­ми веками и описывают разную «древнеиндийскую жизнь»). Ученый при­давал решающее значение так называемому «арийскому завоеванию» Индии, в результате которого расовые различия между пришельцами и аборигенами были закреплены в виде кастового неравенства. Ариев он рассматривал как «нашу» (т. е. индогерманскую) расу — «юную, силь­ную и преданную своим богам».



Арийская тема была характерна и для известного санскритолога Лео­польда фон Шредера (1851-1920), в обширных трудах и многочисленных статьях которого часто повторялась мысль о кровном родстве и духовной близости древних германцев и создателей вед. Эта идея стала популяр­ной в немецкой культуре, ею вдохновлялся, например, Рихард Вагнер. Здесь закладывалась почва и для создания политического «арийского мифа», распространившегося в Германии в 20-30-е годы.

4 Зак. 3480

98

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 2. Классическая индология

99



Ведийские штудии во Франции связаны прежде всего с именем Абеля Бергеня (1838-1886), написавшего трехтомный труд «Ведийская рели­гия по гимнам Ригведы». Основная мысль исследователя заключалась в том, что источник необходимо анализировать сам по себе, вне всяких срав­нений. Поэтому он «отбросил прочь Гомера и Эдду и засел за Ригведу». Конечный вывод ученого заключался в том, что ведийские гимны отражают отнюдь не эмоции первобытного человека, а разработанную мифологи­ческую систему. Однако такая система предполагает и развитый религи­озный культ — одно немыслимо без другого. В отличие от Р. Рота и Мак­са Мюллера, А. Бергень увидел в «Ригведе» продукт утонченной жре­ческой мысли и памятник сложной поэзии, следующей определенным канонам. В России подобное направление исследования представлено Филиппом Федоровичем Фортунатовым (1848—1914), который занимал­ся у А. Бергеня в Париже.

Наиболее обстоятельное изложение ведийской мифологии, основан­ное не на широких сравнениях и реконструкциях, а на анализе самих ве­дийских текстов, принадлежало Альфреду Хиллебрандту (1853-1927), ученику М. Хауга. Исследователь рассматривал «Ригведу» как произве­дение, имеющее определенные тенденции, а отнюдь не в качестве некое­го «фольклора». Он доказал, что ведийские божества нельзя восприни­мать как простые олицетворения природных феноменов, — таким обра­зом решительно отказавшись от примитивной натурмифологии Макса Мюллера и А. Куна.

Совершенно революционные идеи высказывались в трехтомной моно­графии «Ведийские штудии» (1888-1901), принадлежавшей Рихарду Пишелю и Карлу Гельднеру. Последний был переводчиком «Ригведы» и исследователем «Авесты». Ученик Р. Рота, К. Гельднер (1852-1929) по­рвал с идеями своего учителя. Авторы «Ведийских штудий» рассматри­вали «Ригведу» как памятник чисто индийской древности, в интерпрета­цию которого не следует вносить никаких домыслов, основанных на изу­чении языков и религии других индоевропейских народов. Возражая Г. Грассману, они утверждали, что чисто лингвистическое толкование тек­ста опасно и не способно привести к надежным результатам. Кабинет­ные схемы должны уступить живому восприятию памятника, основанно­му на анализе лексики классического санскрита. В этой связи подверга­лись реабилитации и средневековые комментарии.

Британскими чиновниками к тому времени уже была проведена огром­ная работа по этнографическому описанию различных местностей Индо­стана. С точки зрения Р. Пишеля и К. Гельднера, изучение подобного материала о верованиях современных индийцев значительно полезнее для понимания ведийских текстов, чем реконструкции гипотетических индо-



европейских древностей. Они находили в «Ригведе» не только развитый жреческий культ (как А. Бергень), но и «жадную охоту за драгоценными металлами», увлечение азартными играми, охотой и гетерами. Выража­ясь словами Г. Ольденберга, общество «Ригведы» было обрисовано «крас­ками плутовского романа».

Самому Герману Ольденбергу (1854-1920) принадлежал ряд иссле­дований о ведах — их текстологии, метрике и содержании. Анализируя стихотворные размеры ведийских гимнов, ученый стремился реконстру­ировать первоначальную форму самхит. В интерпретации «Ригведы» он часто шел по пути, проложенному Р. Ротом, стараясь, однако, не впадать в крайности сторонников «сравнительного метода». Книга Г. Ольденбер­га «Религия веды» выдержала несколько изданий как образец взвешенно­го исследования и всестороннего изложения предмета.

База для будущих исследований была подготовлена целым рядом спра­вочных изданий. Среди них необходимо назвать труды Мориса Блумфил­да (1885-1928), учившегося у Р. Рота и работавшего в университете Джона Гопкинса (США). Ему принадлежат такие книги, как «Ведийский кон­корданс» (1906) — алфавитный индекс мантр с указанием цитат в поздне-ведийской литературе, трехтомный указатель вариантов ведийских сти­хов (1930-1934). Английские санскритологи Артур Макдоннелл (1854-1930) и Артур Берридал Кейт (1879-1944) подготовили двухтомный «Ведийский индекс», содержащий разъяснения многочисленных реалий, встречающихся в ведийской литературе. Некоторые из этих статей при­обрели характер небольших исторических исследований.

А. Бергень, как и ранее Р. Рот, был исследователем преимущественно «Ригведы». Он доказывал существование развитого культа в эпоху ее составления, но сам вовсе не занимался ритуалистикой. Между тем к кон­цу прошлого века уже были изданы все редакции «Яджурведы» (в частно­сти, Л. Шредером) и многие другие ритуальные тексты. Важным импуль­сом к исследованию древнеиндийских обрядов стало развитие общей эт­нологии в трудах таких ученых, как Э. Тейлор и Дж. Фрэзер.

Еще в середине прошлого века Адольф-Фридрих Штенцлер начал из­давать и переводить сутры о домашних обрядах. Затем, в 80-е годы, эту работу продолжил ученик Л. Шредера по Дерптскому университету ки­евский профессор Фридрих (Федор Иванович) Кнауэр. Г. Ольденберг опубликовал в двух томах переводы всех основных грихьясутр, а А. Хил-лебрандт дал общий обзор ритуальной литературы Древней Индии. Но особенно плодотворна была деятельность голландца Виллема Калан-да (1859-1932), посвятившего этой тематике всю жизнь. Ученик Г. Кер­на, профессор университета в Утрехте, В. Каланд опубликовал целый ряд Наиболее важных ритуальных сутр. Ему принадлежат и несколько моно-


100

Глава HI. Историография истории Древней Индии

§ 2. Классическая индология

101



графий, преимущественно о похоронных и поминальных обрядах. Со сва­дебными обрядами аналогичная работа была проделана М. Винтерницем и Л. Шредером. В России Д. Н. Кудрявский опубликовал книгу, содер­жавшую анализ ритуалов посвящения в брахманские ученики и приема почетного гостя (1914).

Помимо описательных и компаративистских штудий стали появлять­ся и труды, содержавшие общие концепции древнеиндийского жертвен­ного ритуала. Классическая монография на эту тему — «Доктрина жерт­воприношения в брахманах» (1898) — принадлежала ученику А. Берге-ня Сильвену Леей (1863-1935). Французский исследователь доказывал, что в основе древнеиндийского ритуала лежат магические представле­ния, сходные с теми, которые встречаются у примитивных народов, — ведийский жрец был прежде всего колдуном.

Последняя большая книга Г. Ольденберга «Донаучная наука» была посвящена мировоззрению составителей поздневедийской литературы брахман. Ученый показал, что для них общие понятия являлись не толь­ко реально существующими материальными телами, но и выступали как некие магические сущности. Для отраженного в брахманах архаического сознания все в мире взаимосвязано и подчиняется жестким закономер­ностям. Именно благодаря этому жрец кажется всемогущим и способ­ным превращать одно в другое, добиваясь желаемого результата. Иссле­дователь удачно определил брахманы как «донаучную науку». Работа в том же направлении была продолжена польским ученым С. Шайером.

Идеи, высказанные Л. Леви-Брюлем в его работах о «первобытном мышлении», оказались весьма плодотворными в изучении литературы брахман. Что же касается более поздних текстов — упанишад, то здесь продолжал господствовать ранее сформировавшийся к ним подход как к подлинным философским произведениям. Крупнейший исследователь упанишад Пауль Дойссен (1845-1919), однокашник и друг Ф. Ницше, рассматривал себя как прямого продолжателя дела А. Шопенгауэра (ма-нам последнего он и посвятил знаменитый сборник своих переводов «ше­стидесяти упанишад»). Труды П. Дойссена приобрели большую популяр­ность в Индии и были переведены даже на санскрит. Они оказали значи­тельное влияние на формирование неоиндуизма (в частности, на Свами Вивекананду).

Проблемы изучения санскритского эпоса были поставлены еще в се­редине века Адольфом Хольцманом (1810-1870). Он пытался реконстру­ировать первоначальный вариант «Махабхараты», предложив так назы­ваемую теорию инверсии. Согласно этой теории, положительные харак­теристики Кауравов в поэме объясняются тем, что сказания возникли

в среде их сторонников и лишь впоследствии были присвоены потомками Пандавов. В процессе такой передачи подвергся трансформации основ­ной сюжет, и положительными героями стали Юдхиштхира и его братья.

В 1892 г. вышла в свет книга иезуита Йозефа Дальмана (1861-1930) «Махабхарата как эпос и книга о праве». Ученый выступил с убедитель­ной критикой тех построений, согласно которым индийский эпос сложился поздно и под влиянием греков. В то же время его представления о проис­хождении «Махабхараты» оказались парадоксальными. Он полагал, что основу поэмы составляли дидактические фрагменты, а сами сказания были сочинены автором лишь для иллюстрации сформулированных требова­ний морали — дхармы.



Книга Й. Дальмана вызвала самое широкое обсуждение. Проблемы изучения эпоса, очевидно, назрели, и целый ряд индологов принял актив­ное участие в их решении. Г. Якоби издал книгу, посвященную содержа­нию «Рамаяны». М. Винтерниц занимался текстологией эпоса. Подчер­кивая его многослойность, ученый говорил, что, в сущности, дата каждо­го стиха должна быть определена отдельно. Г. Ольденберг находил истоки эпической поэзии в гимнах-диалогах ведийской литературы.

Особый интерес представляют работы Эдварда Уошборна Хопкинса (1857-1932). Он учился в Лейпциге, а затем долгие годы преподавал в Йельском университете и был редактором журнала Американского об­щества востоковедов.

В книге «Социальное положение правящей касты в Древней Индии» автор доказывал, что общество, отраженное в «Махабхарате», решительно отличается от того, которое обрисовано, скажем, в «Законах Ману». При­нимая декларации брахманских книг на веру, индологи зачастую писали о всевластии жрецов и теократическом характере древнеиндийских госу­дарств. Однако, по данным эпических поэм, следует говорить скорее о том, что власть принадлежала военной аристократии. В книге об эпической мифологии (1915) исследователь приходил к выводу, что и религиозные представления эпоса существенно отличаются от зафиксированных в ве­дийской литературе.

Между тем в 1883-1896 гг. появился полный английский перевод «Махабхараты», изданный под именем Пратап Чандра Роя. Перевод этот, выполненный Гангули, был полезен для ориентации в огромном произве­дении, хотя переводчик и не ставил перед собой задачи научного иссле­дования текста. Важнейшим справочным пособием стал подготовленный Сёренсеном «Индекс имен Махабхараты» (1904). В начале XX в. возник грандиозный план критического издания «Махабхараты» под редакцией М. Винтерница, Г. Якоби и Г. Людерса. Замыслы эти были нарушены Первой мировой войной.



102

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 2. Классическая индология

103



В те же годы важную работу над «Панчатантрой» проделал Иоганн Хертель (1872-1955), которому удалось определить древнейшую версию памятника — «Тантракхьяяку» и проследить дальнейшую историю его различных рецензий. Книга о возникновении и распространении «Панча-тантры» имела важное принципиальное значение, ибо здесь вырабатыва­лась самая методика текстологического анализа литературных произве­дений, имеющих неустойчивый, «текучий» состав.

На рубеже веков неуклонно возрастал интерес к буддизму. Так же, как в изучении христианства, в будцологии сложились две школы: мифо­логическая и историческая. Крупнейшим представителем первой был француз Эмиль Сенар (1847-1928). В своей книге «Легенда о Будде» (1873-1875) он доказывал, что миф обладает системностью, — поэтому нельзя устранить из него явно неправдоподобные элементы, а остальное считать отражением некоей исторической реальности. По мнению иссле­дователя, «легенда о Будде» имеет все характерные черты мифа, она воз­никла на основе мифологии Вишну-Махапуруши, последняя же связана с солярным культом. Оппоненты указывали, что концепция Э. Сенара базируется на довольно поздних источниках, а применяемый им метод анализа настолько субъективен, что позволяет и в биографии Наполеона обнаружить солнечный миф.

Теория о солярных культах, лежащих в основе буддийской мифоло­гии, защищалась также Гендриком Керном. Последний сопоставлял Буд­ду с Солнцем, его противника Девадатту — с Луною, шесть еретических учителей — с планетами и т. д. Методика так называемой «натурмифоло-гии» пользовалась успехом в конце прошлого века.

«Историческая школа» представлена именами Томаса Вильяма Рис-Дэвидса (1843-1922) и Г. Ольденберга. Эти исследователи полагали, что за вычетом явных вымыслов буддийское предание заслуживает доверия. Т. Рис-Дэвиде был служащим гражданской администрации на Ланке. Он знал санскрит, пройдя в студенческие годы курс у А.-Ф. Штенцлера в университете Бреслау, в Анурадхапуре стал заниматься пали под руко­водством буддийского монаха. Разыскивая и копируя эпиграфические памятники, ученый все более проявлял интерес к буддизму как основе древней культуры острова. Когда в 1873 г. Т. Рис-Дэвиде был вынужден вернуться на родину, он посвятил себя именно этой области науки. В 1877 г. появилась его первая книга о буддизме, а в 1881 г. Т. Рис-Дэвиде основал общество по изучению палийских текстов (Pali Text Society) с целью пуб­ликации канона и исследования так называемого «южного буддизма» (тхе-равады или хинаяны). Общество выпускало журнал и серию изданий текс­тов и переводов. Сам Т. Рис-Дэвиде стал профессором пали и секретарем Королевского Азиатского общества в Лондоне. Вместе с М. В. Фаусбёллем

он опубликовал полный корпус джатак в шести томах. Последним пред­приятием ученого стала подготовка большого словаря пали, остающего­ся основным лексикографическим пособием до настоящего времени. Пос­ле смерти Т. Рис-Дэвидса президентом палийского общества стала его супруга Каролина Рис-Дэвиде, также известный буддолог.

Г. Ольденберг сотрудничал с Т. Рис-Дэвидсом в издании и переводе буддийских сутр и книг «Виная-питаки» о правилах монашеского поведе­ния. Основные концепции исследователя изложены в книге «Будда, его жизнь, учение и община». Г. Ольденберг связывал идеи первоначального буддизма с учением упанишад. Он считал достоверной палийскую традицию и полагал, что канон сложился в основном до собора в Вайшали в 380 г. до н. э. Заслугой автора является четкое разграничение по стилю и содер­жанию ранних и поздних буддийских текстов. По его мнению, первона­чальный буддизм содержал скорее этическую проповедь, нежели религи­озную доктрину.

Публикация канонических текстов в Европе вызвала большой энтузи­азм на Цейлоне (совр. Шри-Ланка) и в буддийских странах Юго-Восточ­ной Азии. На Западе буддологические изыскания имели шумный успех. Книга Т. Рис-Дэвидса «Буддизм. Очерки жизни и учений Гаутамы Буд­ды», например, уже к 1890 г. выдержала 14 изданий. Была переведена она и на русский язык (как и работа Г. Ольденберга). Буддизм вошел в мо­ду. Интерес к нему не был, конечно, чисто научным — возникали нео­буддийские общества, издавались специальные журналы типа «Буддист» для поклонников «Индийского Учителя Жизни». Под именем Ньянатило-ка стал настоятелем буддийского монастыря на Ланке один из известных немецких индологов. Кризис христианства и традиционных ценностей за­падной цивилизации вызывал жгучий интерес к восточным религиям — будь то буддизм или неоиндуизм. Но одновременно самим индийским уче­ниям давалась модернизаторская трактовка в духе христианства. Даже знаменитую формулу упанишад, утверждавшую единство Космоса и ин­дивида: «То ты еси» (tat tvam asi), П. Дойссен, например, толковал как аналог Нагорной проповеди «Возлюби ближнего своего».

Особого внимания заслуживает деятельность русских буддологов, начиная с Ивана Павловича Минаева (1840—1890). Еще в 50-е годы в России были осуществлены реформы в области образования, которые коснулись и востоковедения. Был основан факультет восточных языков Петербургского университета, который должен был стать современным научным центром. Студенты, показавшие особые успехи, получали возмож­ность длительной стажировки в лучших университетах Германии, Франции, Англии. И. П. Минаев в студенческие годы занимался у китаиста-буд-

104

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 2. Классическая индология

105



долога В. П. Васильева и у санскритолога К. А. Коссовича. Затем в тече­ние пяти лет он совершенствовал свои познания в Европе, слушая лек­ции в Германии, занимаясь в рукописных собраниях Парижа и Лондона.

Первые книги ученого были посвящены изданию буддийского служеб­ника «Пратимокша-сутра» с русским переводом и грамматике языка пали (1860-1870-е годы). Работая с палийскими рукописями, И. П. Минаев особое внимание уделил джатакам — рассказам о перерождениях Будды. Он видел в них прежде всего фольклорные произведения, оказавшие вли­яние на литературу многих народов мира. По этим источникам им дела­лись попытки описать характер буддийской монашеской общины. Здесь же И. П. Минаев нашел древнейшее свидетельство о торговле Индии с Вавилоном.

Для становления ученого важное значение имели три его путешествия по Индии, Цейлону и Бирме, благодаря которым он составил ценную кол­лекцию рукописей (ныне хранится в Российской национальной библиоте­ке). Его впечатления нашли отражение в книге «Очерки Цейлона и Ин­дии». И. П. Минаев активно сотрудничал в журнале Т. Рис-Дэвидса, пуб­ликуя неизвестные буддийские тексты. В книге «Старая Индия» он дал блестящий комментарий к «Хожению за три моря» Афанасия Никитина, а незадолго до смерти перевел со старофранцузского «Путешествие Мар­ко Поло». Многочисленные заметки о современной Индии демонстрируют не только его эрудицию, но и замечательную прозорливость оценок.

Основной труд И. П. Минаева — монография «Буддизм. Исследова­ния и материалы» (1887). Одним из важнейших источников для автора послужили только что открытые тогда рельефы ступы в Бхархуте. Срав­нивая их сюжеты с изложением легенд в палийской «Типитаке», исследо­ватель пришел к выводу, что ко II в. до н. э. канон еще не сложился в окончательном виде. Тем самым была подвергнута сомнению традиция, согласно которой канонические тексты оформились еще на первых буд­дийских соборах. Цель самих соборов ученый видел не столько в реше­нии догматических разногласий, сколько в улаживании внутренних рас­прей по чисто организационным вопросам. Поздняя датировка палийского канона заставляла критически относиться к нему как к записи подлин­ных слов Будды. Приходилось с большим вниманием относиться к памят­никам так называемого «северного буддизма» на санскрите и в переводах на китайский и тибетский языки.



По остро дискутируемому вопросу об историчности самого Будды ис­следователь придерживался особой точки зрения. Он полагал, что у ис­токов всякого крупного религиозного движения обычно можно видеть фигуру основателя — Учителя. Если несомненно историческим лицом

был Мухаммед, то почему мы должны отрицать историчность Будды? Напротив, в вопросе о возможности установления фактов его подлинной биографии ученый был настроен скептически, да и не считал эту задачу особенно важной. То, с чем реально приходится иметь дело исследовате­лю, — буддийская легенда, и именно в таком качестве она должна под­вергаться научному анализу.

И. П. Минаев стал основателем русской буддологической школы, его учениками и преемниками являлись Сергей Федорович Ольденбург (1863-1934) и Федор Ипполитович Щербатской (1866-1942).

Первые работы С. Ольденбурга были посвящены анализу различных версий санскритских сборников сказок и проблеме влияний древнеиндий­ских сюжетов на литературу Ирана и арабского мира, а также средневе­ковой Европы. Теория Т. Бенфея тогда подвергалась ожесточенной кри­тике со стороны Ж. Бедье, полагавшего, что сходные мотивы у разных народов возникают независимо друг от друга. На обширном материале, в том числе персидских и арабских рукописей, впервые вводимых в науч­ный оборот, русский ученый вырабатывал методику сравнительного ана­лиза, выделяя те критерии, по которым заимствование может быть не только строго доказано, но и объяснено.

С. Ф. Ольденбург в течение четверти века (1904-1929) занимал долж­ность непременного секретаря Академии наук. На этом посту он многое сделал для организации международного сотрудничества по изучению буддизма и культуры Центральной Азии. С 1897 г. под его редакцией вы­ходила серия изданий «Библиотека Буддика», в которой участвовали многие ученые Европы и Азии. Цель ее была отчасти сходна с той зада­чей, которую ставило перед собой «Общество», основанное Т. Рис-Дэвид-сом, — но по отношению к текстам «северного буддизма». Количество по­следних значительно больше, чем палийских, и сохранились они на многих языках: санскрите, китайском, тибетском, монгольском, японском, уйгур­ском, что, естественно, крайне усложняет проблему их изучения — пуб­ликации, перевода, интерпретации.

На рубеже XIX-XX вв. накапливалось все больше материала из Вос­точного Туркестана. Русский консул в Кашгаре Николай Федорович Пет­ровский собирал древности и передавал их для изучения С. Ольденбур-гу. Последний, в частности, опубликовал фрагмент важнейшего буддий­ского текста «Дхаммапады» — рукописи, превосходящей по древности любую из сохранившихся в Индии. Материалы экспедиции в этот регион Д. А. Клеменца произвели настоящую сенсацию на Международном кон­грессе востоковедов в 1900 г. По решению конгресса был создан Комитет для изучения Средней и Восточной Азии в археологическом, лингвисти­ческом и этнографическом отношениях. Центром этой интернациональ-


106

Глава 111. Историография истории Древней Индии

§ 2. Классическая индология

107



ной организации стал Русский комитет во главе с тюркологом В. В. Рад-ловым и С. Ф. Ольденбургом.

Ученые из Русского комитета долго не могли получить достаточных средств для финансирования экспедиции в Восточный Туркестан, их кол­леги из Западной Европы и Японии оказались значительно удачливее и действовали весьма оперативно. На протяжении 1900-1916 гг. англий­ский исследователь Марк Аурель Стейн (1862-1943) совершил три экс­педиции в этот регион. Их результатом явились богатейшие коллекции памятников искусства и письменности, хранящиеся ныне в Дели и в Лон­доне. А. Стейн (Штейн) опубликовал серию многотомников об этих путе­шествиях: «Древний Хотан», «Сериндия», «Внутренняя Азия».

Три немецкие экспедиции в 1902-1907 гг. возглавил Альберт Грюн-ведель (1856-1935). Буддийская настенная живопись, вывезенная А. Грюн-веделем и его сотрудником А. Лекоком, теперь составляет гордость Бер­линского музея. В Турфане найдено было и множество старинных манускриптов, сохранившихся в сухом климате Туркестана. Их раз­бором в Берлине занялись Рихард Пишель и Генрих Людерс. Сенсацией явились, в частности, обнаруженные среди турфанских находок фрагмен­ты драмы буддийского поэта Ашвагхоши — они дали совершенно новый материал к проблеме древности индийского театра и окончательно опро­вергли идею Макса Мюллера о веках молчания санскритской литературы.

Французскую экспедицию возглавлял Поль Пеллио (1878-1945), а в разборе материалов ближайшими его сотрудниками были такие круп­нейшие востоковеды, как китаист Эдуард Шаванн и индолог С. Леви. С 1902 по 1913 г. в этих краях побывали также три японские экспедиции. Наконец организованы были и русские экспедиции под руководством С. Ольденбурга — в Турфан (1908-1909) и в Дуньхуан (1914-1915). В основном они имели характер археологической разведки, но война и революция помешали продолжению этих работ. Ценное собрание руко­писей, находящееся в Петербургском филиале Института востоковеде­ния, и памятники искусства, хранящиеся в Эрмитаже, лишь в последние годы начинают публиковаться.

Центральноазиатские находки во многом определили характер даль­нейших исследований по буддизму и индийской культуре.



Ведущими фигурами в европейской буддологии 20-30-х годах явля­лись Ф. Щербатской, Л. де ла Балле Пуссен (Бельгия), М. Валлезер (Гер­мания), С. Леви (Франция), С. Шайер (Польша), Дж. Туччи (Италия).

Ф. Щербатской в студенческие годы занимался лингвистикой под ру­ководством И. Минаева. Затем он уехал в Вену учиться у Г. Бюлера, гото­вил диссертацию по санскритской поэзии и читал эпиграфические тексты.

Но наибольшее значение для него имели годы, проведенные в Бонне в се­минаре Г. Якоби, которого Ф. Щербатской именовал своим «гуру» — на­ставником. Круг интересов немецкого индолога составляла духовная куль­тура: характер мышления древних индийцев, особенно их логики и по­этики. Эта тематика стала основной и для русского ученого. С 1900 г. Ф. Щербатской начал преподавать в Петербургском университете (пос­ле С. Ольденбурга). Он подготовил двухтомное сочинение «Теория по­знания и логика по учению позднейших буддистов» (1903-1909).

Русский ученый возлагал большие надежды на живую традицию, в которой, по его мнению, сохранялись старинные методы обучения и вер­ный подход к интерпретации научных сочинений — шастр. Во время путе­шествия в Индию в 1910 г. ему посчастливилось познакомиться с индий­цем — знатоком логики ньяя. Несколько месяцев ученый провел в дерев­не возле Бомбея, целыми днями читая с ним средневековые трактаты и обсуждая на санскрите философские проблемы. В Калькутте он узнал, что А. Стейн нашел уйгурскую версию буддийской философской энцик­лопедии «Абхидхармакоша» Васубандху, санскритский оригинал которой тогда считался утерянным. Целый ряд исследователей в разных странах взялся за изучение этого памятника. Ф. Щербатской уже работал с ним в тибетском переводе. Своего наиболее одаренного ученика Оттона Отто-новича Розенберга он послал на стажировку в Японию в надежде на то, что там появится возможность познакомиться с местной традицией ис­толкования «Абхидхармакоши».

Итогом многолетних трудов Ф. Щербатского явились три его моно­графии, в 20-30-е годы опубликованные на английском языке: «Централь­ное понятие буддизма», «Концепция нирваны» и двухтомная «Буддийская логика». В работах русского исследователя впервые была раскрыта огромная роль буддийской философии в истории индийской культу­ры, а также дана современная интерпретация ее основных понятий. Общее представление автора об эволюции буддизма сводилось к тому, что до возникновения махаяны следует говорить не о религии, а скорее о течении философской мысли, причем течении по сути сходном с кан­тианством.

В советское время был создан Институт буддийской культуры, где под руководством Ф. Щербатского работали его ученики: Е. Е. Обермиллер, А. И. Востриков, М. И. Тубянский и др. Большая часть их была репресси­рована, и к концу 30-х годов так называемая «русская школа буддологии» перестала существовать.

Постоянным оппонентом Ф. И. Щербатского был Луи де ла Балле Пуссен (1869-1938), его однокашник по семинару Г. Якоби. Он катего­рически отрицал определение буддизма как «атеистической религии»

108

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 2. Классическая индология

109



и возражал против кантианской интепретации его понятий. Первоначаль­ный буддизм казался ему чистой йогой. Многочисленные работы бель­гийского ученого посвящены истории догматики и школам махаяны. Ос­нователем целого научного направления стал С. Леви. Результатом его работ стало исследование вклада различных сект (в частности, йогача-ров) в буддийскую культуру и история махаянических текстов в странах Восточной и Центральной Азии.

Важные результаты имели также экспедиции Джузеппе Туччи (1894— 1984), привезшего санскритские рукописи из монастырей Непала и Ти­бета. Специалист по махаяне, философии ньяя, искусству Тибета и Непа­ла, Дж. Туччи был директором основанного в 1933 г. Института для изу­чения Центральной Азии в Риме.

Гейдельбергский профессор Макс Валлезер (1874-1954) написал мно­готомный труд «Буддийская философия в ее историческом значении». Он отрицал определение раннего буддизма как этического учения, ибо в нем ставилась проблема не межличностных отношений, а лишь спасения ин­дивидуального «Я». Учеником М. Валлезера и философа Э. Гуссерля был Станислав Шайер (1899-1941), профессор Варшавского университета, автор ряда переводов и исследований по буддийской метафизике.

Сама постановка вопроса о философских основах этой религии вынуж­дала исследователей широко привлекать тексты различных направлений в буддизме (в частности, школ махаяны), сохранившиеся большей час­тью в переводах. Вставала и общая проблема соотношения этих направ­лений и возможности реконструкции доканонического предания. По дан­ному поводу высказывались самые различные суждения. Так, если Г. Лю-дерс затратил большие усилия на восстановление «Первоканона», то, например, С. Шайер скептически оценивал не только полученные резуль­таты, но и саму постановку проблемы. Однако в любом случае стало ясно, что нельзя, подобно Т. Рис-Дэвидсу, воспринимать священные тексты палийской «Типитаки» как подлинные слова Учителя.



После революции Мэйдзи к европейской науке приобщились и япон­цы, для которых, естественно, проблемы будцологии являлись централь­ными. Ученые буддисты Буньо Нанзё и Такакусу у Макса Мюллера осваи­вали приемы современной текстологии. В 1883 г. Б. Нанзё опубликовал в Оксфорде ценнейший каталог китайских переводов «Типитаки». В на­чале XX в. Такакусу приступил к чтению курса лекций по истории индий­ской философии в Токийском университете. После Первой мировой вой­ны Урай Огихара сотрудничал с С. Леви и Ф. Щербатским в издании буд­дийских текстов в серии «Библиотека Буддика» и в восстановлении санскритских оригиналов по китайским переводам.

Едва ли не первую работу подобного рода выполнил еще в начале века петербургский востоковед Александр Августович (Александр Вильгельм) Сталь-Гольштейн (1877-1937). После революции он остался в эмигра­ции и основал в Пекине «Китайско-индийский институт» Гарвардского университета для изучения древнего наследия Южной и Восточной Азии. Классическая работа о понятии «дхарма» и об основных проблемах буд­дийской философии была написана О. Розенбергом (1888-1919), актив­но сотрудничавшим с японскими коллегами. Ее автор погиб во время граж­данской войны.



В Японии издавалось огромное количество текстов и публикаций по проблемам буддизма, в том числе и индийского, однако далеко не все они являются научными в современном смысле слова. Большое влияние в на­чале века еще сохраняла традиционная ученость. С другой стороны, под европейским влиянием (в частности, П. Дойссена) буддийским текстам стала даваться модернизаторская интерпретация.

На рубеже веков отдельной ветвью индологии стало изучение джайн-ских текстов. Одним из первых в Европе исследователей джайнизма был А. Вебер. В 80-90-е годы он получил от жившего в Индии Г. Бюлера джайн-ские рукописи и в связи с составлением их каталога дал общий обзор ли­тературы секты шветамбаров. Но наибольшее значение имели работы его ученика Германа Якоби (1850-1937). Именно он доказал, что джай­низм — самостоятельная религия, развивавшаяся независимо от буддиз­ма. Г. Якоби сделал крупный шаг в изучении среднеиндийских языков — пракритов, на которых написаны джайнские тексты, ему принадлежат основные переводы джайнских сочинений.

Наиболее полная грамматика пракритов принадлежит Рихарду Пише-лю (1900)., Джайнская литература была предметом исследований Эрнста Леймана (1859-1931), у которого в начале века учился Николай Дмитри­евич Миронов (1880—1936) — составитель известных каталогов древне­индийских рукописей Азиатского музея и Публичной библиотеки.

Дело, начатое Г. Якоби, продолжил Вальтер Шубринг (1891-1969), автор фундаментальной монографии «Учение джайнов» (1935). Учеником же последнего был Людвиг Альсдорф (1904—1978). Таким образом уста­новилась традиция в изучении джайнизма — главным образом в немец­кой индологии. Однако эта религия и ее литература никогда не привлека­ли такого пристального внимания исследователей, а тем более широкой общественности, как буддизм.

В последней четверти XIX века Макс Мюллер организовал знамени­тую серию переводов «Священные книги Востока» (Sacred Books of the East) в пятидесяти томах. Большая часть их содержала важные для


по

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 2. Классическая индология

111



индологии источники. В этой серии вышли большие фрагменты «Ригве-ды» и «Атхарваведы», полностью «Шатапатха-брахмана» в пяти томах, несколько томов дхармашастр и грихьясутр, ряд книг из палийского ка­нона и том памятников махаяны, два тома основных джайнских сутр. Некоторые статьи, приложенные к переводам, были, по существу, насто­ящими монографическими исследованиями. Серия эта переиздается и ис­пользуется до сих пор.

В начале XX в. стало возможным написание большой «Истории ин­дийской литературы» — этот труд взял на себя работавший в Праге Мо­рис Винтерниц (1863-1937). Его трехтомная монография (1908-1922) охватывала не только санскритские тексты, связанные с ведами и инду­измом, но также буддийскую и джайнскую литературу, классическую поэзию и прозу, научные трактаты. Как сводка фактического материала работа М. Винтерница сохраняет свое значение и в Индии была переве­дена на английский язык.

К концу XIX в. все больше стало появляться работ, посвященных об­щественному и государственному строю Древней Индии. Прежде, глав­ным образом на основе «Законов Ману», историки говорили о жесткой кастовой структуре, всевластии жрецов-брахманов, обожествлении царя-деспота, который одновременно являлся их послушным орудием. Однако эпические, джайнские и, главное, буддийские источники заставляли внес­ти в эту картину существенные поправки.

Т. Рис-Дэвиде в своей книге «Буддийская Индия» подверг анализу тек­сты палийского канона и нашел многочисленные указания на республи­канские государства (сангхи и ганы), игравшие важную роль во времена Будды. Он показал также, что брахманская литература тенденциозно преувеличивает роль жречества — по крайней мере буддийские тексты явно ставят на первое место военную знать — кшатриев. Миссис К. Рис-Дэвидс собрала большой материал по реалиям, отраженным в «Типита-ке», в том числе о характере домохозяйства и земельных владениях, о ра­бах и слугах, быте и нравах.



Особую важность представляла проблема каст. Ведийские тексты, по которым можно было бы судить о времени появления варн и взаимоотно­шениях между ними, обсуждал еще А. Вебер. Немаловажное значение имела в свое время и подборка брахманских источников по этой теме, сделанная Джоном Мьюром (1810-1882). Совершенно по-новому эта проблема была поставлена в книге Рихарда Фика (1867-1944) «Соци­альная дифференциация в Северо-Восточной Индии во времена Будды» (1893). Автор подверг анализу палийские тексты и пришел к выводу, что лишь сами брахманы составляли некую замкнутую касту. Источники типа

«Законов Ману», по его мнению, скорее отражают брахманские теории и претензии, нежели социальную действительность. В середине I тыс. до н. э. реальное положение человека в обществе определялось в большей степени его профессиональными занятиями, чем принадлежностью к той или иной варне.

Тем же проблемам посвятил монографию Э. Сенар. К этому времени английские этнографы уже проделали огромную работу по описанию пле­мен и каст современной Индии. Французский индолог считал значитель­но более полезным при изучении древности опираться на результаты со­ставленных ими «Газеттиров», чем на чисто кабинетные лингвистические реконструкции. Он полагал, что основной признак касты — эндогамия — прямо указывает на происхождение этого института от родоплеменных образований первобытной эпохи.

В начале XX в. серьезный социологический анализ проблемы касты дал Макс Вебер (1864-1920). Опираясь на переводы источников и труды этнографов, он поставил проблему мобильности в кастовом обществе. Исследователь подчеркивал глубокое принципиальное отличие иерархи­чески организованного общества от эгалитарного и пытался проследить влияние религий буддизма и брахманизма на социальную действитель­ность.

Для восстановления подлинной истории Древней Индии — политиче­ской, социальной, культурной — необходимы были данные археологии, эпиграфики, нумизматики. Развитие этих наук начиналось с антиквар­ных увлечений отдельных любителей-энтузиастов, но к концу XIX в. ра­бота приобрела не только вполне профессиональный вид, но и нашла орга­низационные формы своего воплощения.

Наиболее значительной фигурой XIX в. в археологическом изучении Индии является Александр Каннингэм (1814-1893). Более двадцати лет он отдал военной службе, в 1861 г. вышел в отставку в генеральском чине и полностью отдался любимому делу. А. Каннингэм стал первым гене­ральным директором основанной в 60—70-е годы Археологической служ­бы Индии (Archaeological Survey). Создание этой службы было связано с осуществлением ряда культурных программ, принятых британским пра­вительством после подавления восстания сипаев. Археологическая служ­ба выпускала ежегодные отчеты (Annual Reports) о результатах своей деятельности. В 1871 г. А. Каннингэм опубликовал объемистый труд о древней географии Индии, в значительной мере основанный на анализе французского перевода записок Сюан-цзана. Точные данные китайского пилигрима о тех районах, где он побывал, оказали неоценимую помощь в локализации археологических памятников. Исследователь сам проводил



112

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 2. Классическая индология

113



раскопки наиболее значительных ступ — в Санчи и Видише, Бхархуте и Сарнатхе. Ему принадлежит также публикация свода надписей Ашоки и одна из первых работ об индийских монетах.

Преемником А. Каннингэма стал Д. Бёрджесс (1832-1916), проводив­ший обмеры скальных храмов и монастырей Западной Индии и уделяв­ший огромное внимание консервации памятников старины и охране древ­ностей. С целью издания находок и их описания в 1872 г. был основан журнал «Собиратель индийских древностей» (Indian Antiquary).

В 1902 г. по инициативе вице-короля Индии лорда Керзона Археоло­гическая служба превратилась в правительственную организацию, полу­чившую солидное финансовое обеспечение. Был принят «Акт об охране древностей» и налажена система регистрации памятников и их изучения. Руководителем Археологической службы стал Джон Губерт Маршалл (1876-1958), организовавший планомерные раскопки Таксилы и Пата-липутры, древней столицы личчхавов Вайшали и буддийского универси­тета в Наланде.

Одновременно французский археологический институт в Кабуле за­нимался изучением памятников культуры восточного эллинизма на гра­ницах Индии. Итоги этой работы были подведены Альфредом Фуше (1865-1952) в его трехтомном труде «Греко-буддийское искусство Ганд-хары» (1905—1908 и 1951). Этот же исследователь вместе с Дж. Мар­шаллом обследовал ступу в Санчи, сопоставляя изображения с сюжета­ми буддийских джатак. Г. Людерс сравнивал рельефы Бхархута с буддий­скими легендами и, в отличие от И. П. Минаева, пришел к выводу о полном согласии источников.

Европейцам XIX в. памятники индийского искусства казались бесфор­менными и чудовищными — лишь на рубеже XX столетия стали появ­ляться первые работы о специфике восточной эстетики. Связано это как с открытиями многочисленных произведений искусства, так и с измене­нием художественных вкусов в самой Европе. Важную роль в изучении индийского искусства сыграла работа А. Грюнведеля «Буддийское искус­ство в Индии» (1893). По мнению автора, до буддизма страна вообще не знала изобразительной традиции, ибо этого не требовала ведийская ре­лигия. Искусство возникло с распространением буддизма и складывалось первоначально под греческим влиянием. Лишь позднее Гандхара дала импульс для возникновения других местных школ.



С серьезным возражением против данной концепции выступил С. Оль-денбург, который полагал, что наряду с ведийской существовала рели­гиозная система, отраженная в эпосе. Именно в этой, народной по сути, основе и могли находиться истоки древнейшего индийского искусства.

В анализе проблемы ученый исходил из круга идей, высказанных им в трудах о фольклорном происхождении буддийской повествовательной ли­тературы.

В 20-е годы важнейшие археологические открытия были сделаны в долине Инда. Здесь практически одновременно начались раскопки Мохенджо-Даро и Хараппы. Экспедицию возглавил Дж. Маршалл, затем в работах приняли участие американцы (Э. Маккей). Значение этих от­крытий заключалось прежде всего в том, что историю Индии пришлось начинать на тысячу лет раньше «арийского завоевания» — Хараппа была современницей великих цивилизаций Египта и Месопотамии. Более того, обнаружилось, что в столь глубокой древности между Индией и Ближ­ним Востоком уже поддерживались тесные связи. Загадочная культура, создавшая благоустроенные крупные города и письменность, исчезла столь же внезапно, как и появилась. Она явно не была индоевропейской, а потому возникли новые проблемы — не только ее этнической принад­лежности, но и возможного наследия. Таким образом, археология спо­собствовала постановке вопроса о доарийском субстрате.

Индия в науке XIX в. рассматривалась исключительно в индоев­ропейском контексте. Ее древняя история сводилась к расселению ариев и созданию их государств в Северной Индии. В XX в. ситуация посте­пенно меняется: страна и ее народы начинают изучаться как часть Азии. Внимание ученых привлекают история и культура юга полуостро­ва, населенного дравидами. Лингвисты обнаруживают дравидизмы в сан­скрите и даже в языке «Ригведы». С. Леви и Ж. Пшилуски пытаются объяс­нить неарийским влиянием самые существенные элементы религии ин­дуизма: почитание коровы, веру в переселение душ, кастовую структуру. Одним из первых специалистов в России, работавшим в этом направлении, был дравидолог Александр Михайлович (Густав Герман Христиан) Мер-варт (1884-1932), собравший в Индии и на Цейлоне замечательную кол­лекцию, хранящуюся ныне в Петербургском Музее этнографии (Кунст­камера). Его деятельность не получила продолжения в Советском Союзе, так как ученый был репрессирован.

Наряду с археологией с конца прошлого века бурно развивалась и ин­дийская эпиграфика. В 1877 г. вышел первый том «Corpus inscriptionum indicarum», содержавший надписи Ашоки. В 1890 г. была основана серия «Надписи Южной Индии», с 1892 г. начал издаваться журнал «Epigraphia indica». Главным образом, публиковались эпиграфические памятники Западной Индии, района особенно богатого старинными надписями. В этой работе активное участие принимали индийские ученые Бомбея и Пуны.

Наиболее выдающийся эпиграфист прошлого века Георг Бюлер (1837-1898). Он был учеником Т. Бенфея, сотрудничал с Максом Мюл-

114

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 2. Классическая индология

115



лером, семнадцать лет провел в Индии (работая в Эльфинстон-колледж в Бомбее, 1863-1880), а в конце жизни преподавал в Вене. Г. Бюлер прово­дил систематическую работу по собиранию манускриптов, и его коллек­ция насчитывала около пяти тысяч номеров. Многие тексты были изда­ны, в частности, в «Bombay Sanskrit Series», основанной им же в 1868 г. В Европе он опубликовал целый ряд переводов, прежде всего дхарма-шастр.

Результаты многолетних исследований Г. Бюлера были подытожены в его книге «Индийская палеография» (1896). С тех пор эпиграфика ста­ла превращаться в надежную основу для восстановления политической истории. Немалое значение имела она и для критики субъективных по­строений в области истории индийской культуры. Так, Г. Бюлер убеди­тельно опроверг концепцию Макса Мюллера о «веках молчания» сан­скритской литературы. Он установил, что, по эпиграфическим данным, так называемая «искусственная поэзия» кавья уже существовала на ру­беже новой эры.

Появилась целая плеяда знатоков индийских надписей. Некоторые из них жили в Индии и служили в эпиграфическом отделе Археологической службы. Среди них особо следует упомянуть крупнейшего специалиста по индийской грамматической традиции Франца Кильхорна (1840-1908). Евгений Хульцш (1857-1927) в 1925 г. подготовил новое издание перво­го тома «Корпуса индийских надписей». Третий том (1888), включавший в себя надписи Гуптов, составил Джон Флит (1847-1917). Второй том предполагался в двух частях. Вторую часть (надписи кхароштхи) в 1928 г. издал Стен Конов (1867-1948). Первую — надписи брахми — готовил ученик Ф. Кильхорна Г. Людерс. Собранные им материалы увидели свет лишь в начале 60-х годов (эпиграфика Матхуры и Бхархута).

Г. Бюлер был и выдающимся организатором науки. После возвраще­ния из Индии он разработал грандиозный план издания серии моногра­фий Grundriss der indo-arischen Philologie und Altertumskunde, выходив­шей с 1896 по 1935 г. В ее подготовке участвовали крупнейшие индологи из разных стран мира: Г. Бюлер (палеография), А. Бэйнс (этнография), Э. Рапсон (нумизматика), Р. Пишель (пракриты), В. Гейгер (пали, син­гальский язык и литература), Ю. Иолли (право и обычай, медицина),

A. Макдоннелл (ведийская мифология), М. Блумфилд (Атхарваведа),


Э. Хопкинс (эпическая мифология), А. Хиллебрандт (ритуальная лите­
ратура), Р. Г. Бхандаркар (вишнуизм и шиваизм), Г. Керн (буддизм),

B. Шубринг (джайнизм), С. Конов (классическая драма), Дж. Тибо (аст­


рономия и математика), Р. Гарбе (философия санкхья и йога). Серия не
была закончена по первоначальному плану — сначала погиб Г. Бюлер,

потом помешала мировая война, наконец, сошло со сцены поколение клас­сиков индологии. Но многие из монографий на десятилетия остава­лись основными трудами по соответствующей теме.



Характерно, что вся серия была посвящена, как явствует уже из ее названия, именно «индоарийской филологии». В тот период, когда она была задумана, в науке еще не сложилась тенденция к выяснению до-арийского и неарийского компонентов древнеиндийской культуры. Не шла речь и о реконструкции древней истории страны — исследователи огра­ничивались, скорее, обзором ее «древностей».

Между тем исследование политической истории Индии уже начина­лось, и основа его была заложена публикацией надписей Ашоки и гупт-ских царей. Наибольшую популярность приобрели общие труды Винсен­та Смита (1848-1920): «Ашока — буддийский император Индии» (1901), «Ранняя история Индии» (1904), «Оксфордская история Индии» (1919). Образцами, на которые ориентировался ученый, были труды Дж. Грота, Т. Моммзена, Л. Ранке. Он стремился аргументировать свои выводы, критически оценивая источники, хотя это и не всегда ему удавалось. Всю историю Индии автор делил на три периода: индусский, мусульманский и британский. Самое начало ее он усматривал в «арийском завоевании» (Хараппская культура тогда еще не была открыта). Для всех работ исто­рика характерен своего рода культ героев. В качестве этих великих лю­дей, добивавшихся создания великих держав, фигурируют Ашока, Чанд-рагупта II, Харша. Индия процветала при сильных правителях, умевших организовать систему «просвещенного деспотизма». Периоды распада крупных государств В. Смит рассматривал как время анархии и упадка. Последовательно проводимая им «имперская идея» соответствовала офи­циальной точке зрения британской историографии.

В начале века Англия уделяла все большее внимание ориенталисти­ке. В 1917 г. была создана лондонская Школа востоковедения, предна­значенная для подготовки практических работников в Азии (а позднее и в Африке). Коллектив авторов подготовил «Кембриджскую историю Ин­дии». Первый том ее, посвященный периоду древности, содержал общий очерк политической истории и основные сведения по культуре эпохи древ­ности. Характеристика социальных отношений давалась лишь в связи с общественной моралью. Соответственно, например, гетерам уделялось куда большее внимание, чем рабам. В целом же эта работа английских ученых отличается взвешенностью подхода и осторожностью оценок.

Помимо эпиграфики важнейшими источниками для восстановления политической истории являются так называемые пураны. Пионером ис­следования индийской исторической традиции был Фредерик Эден Пард-

116

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 2. Классическая индология

117



житер (1852-1927), много лет живший в Бенгалии и служивший там су­дьей. Ученый начал с перевода «Маркандея-пураны», затем собрал пура-нические тексты о династиях Кали-юги и, наконец, обобщил свои выводы в книге «Древнеиндийская историческая традиция» (1929). Ф. Парджитер полагал, что все пуранические генеалогии в наиболее существенных мо­ментах совпадают и, возможно, восходят к единому первоисточнику. Он склонен был считать достоверными сведения пуран не только в отноше­нии поздних династий («Кали-юги» — от Маурьев до Гуптов), но и самых ранних, связанных с ведийскими легендами и эпическими преданиями.

В межвоенный период появилась история Древней Индии и во фран­цузской историографии (ее написал Л. де ла Балле Пуссен для серии «Ис­тория человечества»).

В начале XX в. начинает складываться школа современной исто­риографии в самой Индии. У ее истоков стоял Рамакришна Гопал Бхан-даркар (1837-1925), один из сотрудников Г. Бюлера. Он получил евро­пейское образование, был вице-канцлером Бомбейского университета, занимался сбором и каталогизацией санскритских рукописей. Как иссле­дователь Р. Г. Бхандаркар вовсе не был похож на традиционного индий­ского ученого — пандита. Его девизом было: «Историк — беспристраст­ный судья, который обеспокоен лишь поисками истины». В суровой кри­тике источников он менее всего грешил легковерием — скорее был склонен к гиперкритицизму. Среди трудов Р. Г. Бхандаркара особо надо отметить «Древнюю историю Декана» (1884), посвященную в основном Махараштре, а также монографию «Вишнуизм, шиваизм и малые рели­гиозные секты», вышедшую в серии, основанной Г. Бюлером. Его именем назван исследовательский институт в Пуне, основанный им в 1917 г. (Bhandarkar Oriental Research Institute). К его последователям причисля­ют таких известных индийских историков, как П. В. Кане, А. С. Альте-кар, Нилакантха Шастри и др.

С 80-х годов XIX в. в связи с ростом национального самосознания на­чинается большая работа по изданию санскритских текстов. В разных частях страны были основаны обширные серии публикаций «Чаукхамба» (Бенарес), «Нирная Сагар», «Анандашрама» — они содержали сотни то­мов. Активно работало и Азиатское общество под руководством Харапа-расада Шастри (1853-1931). Освободительное движение во время Пер­вой мировой войны способствовало созданию новых обществ и научных журналов, призванных осветить прошлое индийского народа. Здесь мож­но упомянуть «Исследовательское общество Бихара и Ориссы» в Патне и «Общество Индии и сопредельных стран» (Greater India Society), журнал востоковедов Бароды (с 1915), Мадраса (с 1918), Андхры (с 1922), «Анна-

лы института Бхандаркара» (с 1920), «Ежеквартальный индологический журнал» (Indian Historical Quarterly) — Калькутта (с 1925 г.). С 1919 г. регулярно организуются ежегодные сессии индологов (All-India Confe­rence).

Перед Первой мировой войной в Берлине у Г. Людерса приобрел под­готовку в области текстологии Вишну Суктханкар (1887-1943). Ему при­шлось возглавить то грандиозное предприятие, которое запланировали немецкие санскритологи, — критическое издание «Махабхараты» (Пуна, с 1919 по 1966 г.). В процессе его подготовки индийские ученые отраба­тывали современные принципы публикации и исследования огромного эпического текста. В Бароде в 1928-1947 гг. вышло в свет критическое издание «Рамаяны» в восьми томах.

Наряду с работами, находящимися на уровне науки XX в., публикова­лось в Индии и множество вполне традиционных сочинений. Ученые зна­токи шастр писали санскритские комментарии, подражая средневековым авторитетам. На английском языке появлялись статьи, авторы которых старались датировать веды временем, удаленным от нас на несколько де­сятков тысяч лет. Вряд ли будет ошибкой сказать, что множество публи­каций отличалось отсутствием исторического сознания, незнанием при­емов критики источников, по существу, мифологическим представлени­ем об окружающем мире.

С другой стороны, вплоть до XX в. в Индии можно было встретить но­сителей живой традиции, получивших от учителей знание выработанных веками методов интерпретации текстов. Обращение европейских ученых к шастрам — трактатам по философии и эстетике, астрономии и матема­тике — заставляло их не ограничиваться только филологическим анали­зом, но и осваивать туземную науку именно так, как ее проходили в мест­ных школах. У индийских пандитов занимались Г. Бюлер и наш соотече­ственник Ф. Щербатской. Когда-то, во времена У. Джонса и Г. Вильсона, европейцы принимали на веру любое слово, сказанное пандитом. Осво­бождение от слепого доверия к ним знаменовало становление научной санскритологии середины XIX в. И наконец, уже в XX столетии ученые вновь обратились к живой традиции, изучая ее во всеоружии современ­ного знания и критики.

Можно отметить и другую сторону дела: немецкая санскритология XIX в. складывалась в русле романтической традиции. Весьма характер­но, что люди, всю жизнь преданно занимавшиеся древней литературой Индии (как, например, Макс Мюллер), не проявляли ни малейшего же­лания посетить страну. Когда же более молодые ученые приезжали в Индию (как Рихард Гарбе, известный специалист по философии санкхья),


118

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 2. Классическая индология

119



они не скрывали своего разочарования тем, как мало современность со­ответствует их представлениям о древности. Должно было измениться само отношение к Индии, чтобы появился живой интерес к тем же шастрам и их знатокам ~ пандитам или к буддийской философии и учености лам. Во времена господства позитивизма индийская мисти­ка и традиционная схоластика обычно вызывали насмешку или просто скуку. В эпоху же появления новых философских школ — неокантиан­цев, А. Бергсона — вдруг становились актуальными целые пласты древ­него духовного наследия и казались понятными основы миросозерцания Индии.

В работах по истории индийской культуры, написанных на рубеже веков, общей тенденцией являлось выявление ее своеобразия. Прежнее поколение индологов больше было занято проблемами происхожде­ния отдельных литературных памятников, религиозных культов или научных достижений, чем характеристикой того или иного аспекта индийской культуры как системы. Но ситуация изменилась. С. Леви в классической работе об индийском театре показал, что общие его прин­ципы совершенно отличны от греческого. После работ Г. Якоби об основ­ных категориях санскритской эстетики стало ясно, какие критерии ис­пользовали сами индийцы в оценке поэтических произведений. Ф. Щер-батской установил, что индийская логика была принципиально отлична от аристотелевской. Механистические эволюционистские построения стали уступать место пониманию множественности мировых ци­вилизаций.

Расширение кругозора западного человека способствовало увлечению восточными культурами. С другой стороны, в самой Индии происходил бурный процесс модернизации и переосмысления традиционных ценно­стей. Показателем последнего явилась деятельность таких проповедни­ков, как Рамакришна и Свами Вивекананда и их влияние на духовную жизнь Америки и Европы. В истории изучения индийского искусства в этой связи особого упоминания заслуживает Ананда Кумарасвами (1863-1943). Он родился на Цейлоне, после учебы в Лондоне стал директором Минералогической службы острова и основал там общество социальных реформ. С 1910 г. А. Кумарасвами приступил к занятиям историей ин­дийского искусства и стал наиболее авторитетным специалистом в этой области. Вторую половину своей жизни он провел в США, где работал хранителем богатой индийской коллекции Музея изящных искусств в Бос­тоне. Основная идея многочисленных работ ученого заключается в том, что понимание индийского искусства невозможно без внутреннего пости­жения духовных ценностей, присущих именно данной цивилизации. Этот

принципиальный подход автора фундаментальной «Истории индийского искусства» оказал влияние на целое поколение искусствоведов и, в част­ности, на известного немецкого индолога Германа Гетца (1898-1976).

Проблема соотношения основ мировоззрения Индии и Запада стави­лась в работах Сарвепалли Раджакришнана (1888—1975), будущего пре­зидента Индии. В написанном им обширном труде «Индийская филосо­фия» давались оценки культурного наследия в неоиндуистском духе.

После Первой мировой войны в связи с борьбой за самоуправление и освобождение Индии древняя история страны приобретала особую актуальность. Согласно общей концепции, давно уже сложившейся в Европе, индийцы — народ мечтателей и философов, далеких от активной политической жизни. Эта точка зрения высказывалась в различных ва­риантах. Макс Мюллер, например, подчеркивал, что именно такая особен­ность нации позволила ей достичь вершин религиозной мысли и поэзии. Винсент Смит делал акцент на другом, утверждая, что для подобного на­рода чужеземное владычество всегда бывало благодетельно. Исходное утверждение, однако, во всех случаях оставалось тем же, и именно оно совершенно не устраивало молодую индийскую интеллигенцию. При­стальное внимание историков в 20-е годы сосредоточилось на сугубо мир­ских аспектах жизни индийцев в древности: их заботах об экономическом процветании и государственном управлении.

Исследования этого рода получили мощный стимул благодаря откры­тию в начале века «Артхашастры Каутильи». Книга, которую традиция связывала с эпохой основателя Маурийской державы, произвела сенса­цию и среди европейских индологов. Прежде всего обращали на себя вни­мание рекомендации политических убийств и другие проявления «амора­лизма». Ученые видели в Каутилье «индийского Макиавелли» или срав­нивали его с Бисмарком по той роли, которую он сыграл в образовании первого общеиндийского государства. Говоря о значении этого памятни­ка, выдающийся его переводчик и исследователь Иоганн Якоб Мейер (1870-1939) писал: «Артхашастра открыла материалистическую в своей основе Индию».

В самой Индии публикация текста и английского перевода «Артха­шастры» вызвала невиданный энтузиазм. В 20-е годы не было ни одного индийского историка, который не обращался бы к этому источнику, — «Библии имперской политики», как его тогда называли.

Ведущий индийский историк 20-х годов — Каши Прасад Джаясвал (1871-1937). Он изучал в Оксфорде право, но преподавать в Калькутт­ский университет его не взяли из-за «репутации опасного революционе­ра». К. П. Джаясвал работал адвокатом и издавал журнал в Патне. Его прославила книга «Индусская государственность» (Hindu Polity). Для



120

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 2. Классическая индология

121



автора характерна резкая модернизация всех политических понятий сан­скритской литературы (а также манера изложения, присущая адвокату). Общая тенденция работы заключалась в доказательстве того, что в Древ­ней Индии все было так же, как в Европе, но происходило значительно раньше. Например, собрание советников (паришад) он толковал как «со­вет министров», в эпосе обнаруживал «двухпалатный парламент», а в буд­дийской литературе — «демократические республики». Обращенные к царю призывы не нарушать дхарму, т. е. обычаи и религиозные нормы, для него были равнозначны конституционным установлениям. В итоге ученый приходил к общему заключению, что древнеиндийское государ­ство было отнюдь не «восточной деспотией», а процветающей демокра­тией (в духе современной Англии). Тиранические же порядки привноси­лись туда лишь иноземными завоевателями (например, Кушанами). Поли­тический смысл его работы вполне очевиден. Но следует заметить, что К. П. Джаясвал собрал значительный материал источников и привлек вни­мание к целому ряду аспектов структуры государств Древней Индии.

Модернизация древней истории была свойственна некоторым евро­пейским исследователям не меньше, чем индийцам. Особенно характер­ны в этом отношении работы Бернгарда Брелера (1894-1947), ученика Г. Якоби. Как убежденный национал-социалист, в 30-е годы он стал дека­ном в Берлинском университете. Самая фундаментальная его работа — ценное исследование об «Артхашастре» в трех томах (1928-1934) — по­священа организации экономики и государственного управления в Древ­ней Индии. Конечные выводы автора заключаются в том, что в Маурийский период было создано плановое централизованное хозяйство и государ­ство с системой тоталитарного контроля. Иначе говоря, как формулиру­ет сам Б. Брелер, в Индии сложилась социальная и политическая струк­тура, весьма напоминающая Советскую Россию и являющаяся воплоще­нием национал-социалистических идеалов.

Работы наиболее видных индийских историков 20-х годов были по са­мой своей тематике тесно связаны с современностью. Заслуживают упо­минания книги таких исследователей, как Радхакумуд Мукерджи (1880-1963) и Ананд Садашив Альтекар (1896-1959). Они занимались, в част­ности, проблемой сельской общины, подчеркивая способность индийцев уже в древности создавать демократические формы самоуправления, хотя бы и на местном уровне. В идеализированных биографиях Чандрагупты, Ашоки, Харши превозносились заслуги сильных правителей, проявляв­ших отеческую заботу о подданных державы.

В 30-е годы идеологическая тенденция заметно менялась — все чаще подчеркивалось своеобразие развития Индии и ценность ее духовного наследия. Можно сказать, что если К. П. Джаясвал и его соратники были



в основном «западниками», то теперь наступил черед «почвенников». Национализм не исчез, он приобрел более глубокие формы. В этой связи изменилась и направленность интересов: от чистой политики — к куль­туре, однако последняя трактовалась прежде всего в плане религиозных традиций, а «индийское» отождествлялось с «индуистским». Все большее внимание уделялось краеведению, и в разных частях Индии создавались местные школы историков. Большинство из них по происхождению были брахманами, многие получали образование в самой Индии.

Особенно важное значение имело изучение древнего культурного на­следия в Западной Индии. Прежде всего здесь необходимо отметить ис­следование литературы дхармашастр. Была издана «Дхармакоша» — многотомное собрание цитат из древних текстов о традиционном долге и благочестии. В этой энциклопедии был распределен по тематическим руб­рикам материал не только древних шастр о дхарме (типа «Законов Ману»), но и средневековых комментариев, эпоса, вед. Издание было снабжено указаниями разночтений в публикациях и рукописных вариантах, индек­сами и словарем терминов. Оно является ценнейшим справочным посо­бием.

Пандуранг Ваман Кане (1880-1972) издал монографию «История дхармашастры. Древнее и средневековое светское и религиозное право». Она вышла в пяти обширных томах в 1930—1968 гг. и по существу пред­ставляла собой подробнейший разбор наиболее важных аспектов тради­ционной индийской культуры. Первый том монографии был посвящен источниковедческому обзору литературы о дхарме. Во втором речь шла о семейной обрядности и таких важнейших социально-религиозных инсти­тутах, как семья и каста. В третьем рассматривались представления ин­дийцев о царской власти, организация судопроизводства и правовые уста­новления. В четвертом и пятом томах затрагивались вопросы культов и религиозных идей, эсхатологии и космологии, т. е. дхарма в широком кон­тексте мировоззрения и практики индуизма.

П. В. Кане в своем изложении весьма пунктуален, а в выводах осторо­жен. Его книга — надежный ориентир в безбрежном море санскритских источников. Автор каждый раз стремится проследить развитие того или иного явления по текстам, располагая последние в хронологическом по­рядке. Тем не менее труд его не вполне отвечает самому понятию «исто­рия», так как общий подход исследователя остается в основе своей неис­торичным. С его точки зрения, несмотря на любую эволюцию, индийские идеалы оставались по своей сути неизменными от эпохи вед до наших дней.

Из ученых, работавших в Калькутте, особого внимания заслуживает Бимал Чаран Лоу (1891-1969), автор книг о племенах и государствах

122

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 3. Современная индология

123



Индии в эпоху возникновения буддизма по данным палийской «Типи-таки».

С Бихаром связана деятельность Рахулы Санкритьяяны (1893-1963) — буддийского монаха и писателя, активного борца за национальное и со­циальное освобождение, друга Советского Союза и пропагандиста марк­сизма. Важнейшей заслугой его перед наукой было то, что он привез из экспедиций в Тибет (1929-1936) огромное собрание тибетских и сан­скритских рукописей. Эти коллекции хранятся в г. Патне и издаются от­дельными томами в качестве специальной серии.

В 1935 г. был основан Институт мировой культуры в Дели. Его базой послужило богатейшее собрание памятников из Центральной Азии, при­надлежавшее Рагху Вире (1902-1963). Коллекцию изучает и издает сын ученого Локеш Чандра.

Основные итоги данного периода могут быть подведены следующим образом.

Индия постепенно начинает рассматриваться не в рамках индоевро­пейского языкознания, а в контексте истории Азии. Происходит освобож­дение от умозрительных схем, связанных с широкими лингвистическими и мифологическими сравнениями. Индология конституируется как само­стоятельная наука.

После основания Археологической службы Индии проводятся профес­сиональные раскопки (А. Каннингэм, Дж. Маршалл), издается «Корпус индийских надписей». Интенсивная работа с эпиграфическими памятни­ками (Г. Бюлер) дает новые возможности для изучения политической и культурной истории страны.

Издаются классические переводы древнеиндийских источников (в част­ности, в серии «Священные книги Востока»).

Расширяется круг вводимых в научный оборот литературных памят­ников (брахманская ритуалистика, эпос, джайнские тексты). Большое значение приобретает исследование буддизма. Основанное Т. Рис-Дэвид-сом «Общество изучения палийских текстов» ставит своей задачей пол­ную публикацию «Типитаки». Аналогичные цели по отношению к «север­ному буддизму» имеет международная серия «Библиотека Буддика», из­дававшаяся в Петербурге. Складывается русская школа буддологии, восходящая к И. П. Минаеву. Для изучения буддийской культуры осо­бенно важными были находки в Центральной Азии.

Происходит специализация ученых по отдельным отраслям индологии. В серии монографий делается попытка создать полную «Энциклопедию индо-арийской филологии и изучения древности». Появляются первые общие обзоры истории Индии (Оксфордская, Кембриджская истории).



Под влиянием европейских научных методов складывается современ­ная индийская историография (Р. Г. Бхандаркар). В то же время круп­нейшие европейские индологи (Г. Якоби, Ф. Щербатской), изучая древ­ние трактаты по философии и эстетике, проявляют пристальный интерес к еще сохранившейся индийской традиции интерпретации этих текстов.

§ 3. Современная индология

Обзор современной индологии целесообразно давать по странам и на­циональным школам.



Немецкая наука, безусловно, лидировала до Первой мировой войны. Практически в каждом университете в то время была кафедра санскрита. В 20-30-е годы число их сильно сократилось, а после Второй мировой войны уменьшилось вдвое. Однако начиная с 60-х годов вновь наблюда­ется значительный рост интереса к Индии, преимущественно к ее рели­гиям и культуре.

Одно из важнейших направлений деятельности немецких индологов — текстологический анализ и публикация памятников. Занимавшийся когда-то у Г. Людерса Эрнст Вальдшмидт (Берлин, Гёттинген) проделал огромную работу по изданию центральноазиатских манускриптов буддий­ской школы сарвастивадинов, рукописей из собраний Рахулы Санкритья­яны и Рагху Виры. В Гёттингене завершается начатая Э. Вальдшмидтом публикация словаря буддийских текстов Турфана.



Традиционно большое внимание уделяется философии и буддологии. Крупнейшим специалистом в этой области был австриец Эрих Фраувалль-нер (1898-1974), автор «Истории индийской философии». Его работы отличаются подчеркнутым объективизмом, приводящим к отказу от трак­товки древних понятий в терминах современной философии (что было свойственно индологам предшествующих поколений, в особенности Ф. Щербатскому). Учившийся у него Герхард Оберхаммер готовит сло­варь индийской логики и теории познания. Основные предметы его ис­следований — йога и индийская сотериология (учение о спасении) в со­поставлении с христианской традицией. Эта тематика стала преоблада­ющей и в журнале австрийских востоковедов Wiener Zeitschrift fur die Kunde des Sttd- und Ostasiens.

Палийскими хрониками и каноническими текстами занимается Хайнц Бехерт. В этой связи он затрагивает темы становления буддийской исто­риографии, взаимоотношения государства и сангхи. X. Бехерт уделил большое внимание проблеме «даты Будды», доказывая, что буддийская традиция не менее чем на столетие удревняет время жизни основателя

124

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 3. Современная индология

125



учения. Бывший директор Института индологии и иранистики (Мюнхен), ученик Э. Вальдшмидта Д. Шлинглофф провел большую работу по ана­лизу росписей Аджанты — идентификации сюжетов и их датировке. Она имеет первостепенное значение для использования памятников индий­ского искусства в качестве исторического источника.

Ведущим специалистом по ведийской Индии являлся Вильгельм Pay (Марбург). Его первой работой была книга «Общество и государство Древ­ней Индии в свете брахманических текстов» (1957). Автор, в отличие от своих предшественников (Г. Циммера, составителей «Ведийского индек­са»), стремился реконструировать историческую действительность поздне-ведийского времени, тщательно отделяя материал брахман от ранних сам-хит. Богатство собранного материала сделало это исследование основ­ным сочинением по данной теме. Социально-политическую структуру ведийской Индии В. Pay склонен определять в феодальной терминологии.



Перу В. Pay принадлежат также несколько небольших, но очень со­держательных монографий о ведийской Индии: металлах и металлических изделиях, прядении и ткачестве, керамике, укреплениях («пур»), колес­ных повозках и колесницах. Общий замысел их сводится к тому, чтобы из колоссальной массы ведийских текстов выбрать весь материал, который может быть сопоставлен с данными современной археологии. Его работы дают общую картину материальной культуры и быта Северной Индии в эпо­ху составления брахманической прозы.

Гарри Фальк анализирует ведийские тексты с точки зрения современ­ной этнологии, находя в них «мужские союзы», «мужской дом» и риту­альные конфликты между представителями разных возрастных классов. Важные общие проблемы колонизации, легитимации политической влас­ти, роли храмов ставятся в работах Германа Кульке. Впрочем, решаются они, главным образом, на средневековом материале ОрисСы. Ведущим журналом Германии является «Zeitschrift der Deutschen Morgenlandischen Gesellschaft».

В центре внимания историков, живших в ГДР, оказались проблемы социально-экономических отношений. В Берлинской академии работал Вальтер Рубен, ученик Г. Якоби, занимавшийся до войны философией ньяя и текстологией. В 50-60-е гг. он опубликовал ряд исследований (о раб­стве по данным джатак, о шудрах), которые представляют определенный интерес.

В книге об «Артхашастре» его учениц Е. Ричл и М. Шетелих доказы­вается неразвитость древнеиндийского рабства, ставятся проблемы зе­мельной собственности, организации городских ремесел и торговли. В по-

следние годы исследовательницы занимались вопросами сословно-касто-вого строя и расселения ариев. Заслуживают внимания также работы Марлен Ньяммаш, в которых на материалах эпиграфики прослежены феодальные тенденции в первые века н. э. Из периодических изданий сле­дует отметить тома Altorientalische Forschungen, а также Orientalistische Literaturzeitung.

Давнюю историографическую традицию и богатые собрания ру­кописей имеет Голландия. Кафедру в университете Утрехта с 30-х го­дов занимал Ян Гонда, автор многочисленных исследований по ведийской религии и лингвистике. Его статьи составили пятитомное собрание со­чинений. Из крупных книг ученого необходимо упомянуть тома, посвя­щенные ведийской религии и классическому индуизму в серии «Религии человечества» (том третий, посвященный буддизму, джайнизму и пле­менным культам, был написан коллективом авторов). Индолог феноме­нальной эрудии, Ян Гонда являлся редактором обширной серии моногра­фий «История индийской литературы», охватывающей письменные па­мятники на разных языках Индии от древности до Нового времени. Сам он написал для этой серии монографии о литературе самхит и брахман и о ритуальных сутрах. Они содержат свод информации по данной темати­ке, накопленный современной наукой. Голландский ученый много зани­мался проблемой влияния Индии на культуру Индонезии. У него учились такие разные специалисты, как буддолог Де Йонг и исследователь «Ма-хабхараты» Ван Бейтенен (США).

Кафедру в Лейдене занимал Ф. Б. Я. Кейпер, лингвистические иссле­дования которого связаны с проблемой субстрата и лексикой протомун-да в санскрите. Большой резонанс приобрели его труды по ведийской мифологии и ритуалу. Он анализирует проблему агонистической струк­туры ритуала, связанной со спором, противоборством сторон. Ритуали-стикой занимается целый ряд голландских санскритологов: X. В. Боде-виц, Ф. Стааль, И. Хеестерман. Особенно важны работы И. Хеестермана, в которых он проводит различие между классическим и доклассическим ритуалом. Для последнего, по его мнению, характерно участие в испол­нении обрядов больших коллективов, совершавших обмены дарами и вза­имными жертвами. Лишь позднее появляется фигура яджаманы — за­казчика жертвоприношения, а раздачи (дакшины) превращаются в риту­альное вознаграждение жрецов.

Еще в 1925 г. Ж. Ф. Фогель (1871-1958), долгие годы работавший в Археологической службе Индии, основал в Лейдене Институт Керна, ко­торый, в частности, занимается изданием «Ежегодного бюллетеня индий­ской археологии». Ценные работы по искусству и эпиграфике Северной



126

Глава HI. Историография истории Древней Индии

§ 3. Современная индология

127



Индии Кушанского времени принадлежат Лехайзен де Леув, работавшей в Амстердаме.

Основными журналами, издающимися в Голландии, являются Indo-Iranian Journal и Journal of Economic and Social History of the Orient.



Великобритания имеет богатейшие фонды документов и памятников, а традиции индологии поддерживаются в таких центрах, как Окс­форд и Кембридж, Британский музей и лондонская Школа востоко­ведения и африканистики. В первые послевоенные годы большое зна­чение имела деятельность крупного английского археолога Мортимера Уилера (1890-1976), стоявшего во главе Археологической службы Ин­дии. В своих трудах он, в частности, поставил проблему гибели Индской цивилизации, связывая ее с так называемым «арийским завоеванием». Бриджит и Раймонд Олчин также занимались Хараппской культурой, стре­мясь обнаружить ее истоки в земледельческих поселениях неолитической эпохи.

Ряд лингвистических исследований имеет существенное значение для исторической науки. Так, например, «Дравидийский этимологический словарь» Т. Барроу и М. Эмено помогает реконструировать характер прото-дравидийской культуры. В этой связи появляются работы и о влиянии дра­видийского субстрата на санскрит, важные для восстановления этнокуль­турной истории Южной Азии. Г. Бейли внес значительный вклад в изучение центральноазиатских древностей, а учившийся у него Дж. Браф занимался анализом брахманских родов — готр по данным «Готраправараманджа-ри». Огромной популярностью пользовались многочисленные труды буддо-лога Эдварда Конзе (1904-1979), который занимался преимущественно махаянической литературой праджнапарамита.

Чрезвычайно разносторонни научные интересы Джона Дункана Мар­тина Дерретта. Основные его работы посвящены классическому индий­скому праву дхармашастр и общим проблемам его модернизации. Но он является также автором монографии по средневековой истории Индии, целого ряда статей по отражению индийских мотивов в позднеантичной и раннехристианской литературе.

Пожалуй, наибольшей известностью пользуется имя Артура Лелевья-на Бэшема (1914-1986) — автора книги «Чудо, которым была Индия», в которой дан блестящий общий очерк древнеиндийской цивилизации. Эта работа выдержала множество изданий на разных языках, в том числе и на русском. А. Бэшему принадлежит монография об адживиках, древнем религиозном течении, возникшем одновременно с буддизмом и джайниз­мом, ряд исследований по эпиграфике и палеографии. Он был научным руководителем десятков индийских историков. Последние годы жизни ученый занимал кафедру в Канберре (Австралия).

Основными журналами английских востоковедов являются Journal of the Royal Asiatic Society и Bulletin of the School of Oriental and African Studies.

Наиболее важные центры индологии во Франции и Бельгии — Кол­леж де Франс, Практическая школа высших исследований, Центр иссле­дований по Индии и Южной Азии, университеты в Страсбурге, Лувене, Генте, а также Музей Гиме (восточный отдел Лувра).

Крупнейшим французским санскритологом был ученик С. Леви Луи Рену (1896-1966). Его основные интересы лежали в области ведийской литературы и грамматической традиции Панина. В восемнадцати то­мах его «Этюдов о ведах и Панини» содержится перевод значительной части «Ригведы» с ценными комментариями. Под редакцией ученого (со­вместно с Ж. Филлиоза) вышел труд «Классическая Индия» (1947-1953), в котором дан обзор древнеиндийской религии и литературы, отличающий­ся богатством содержания и взвешенностью оценок.

Во многом на ведийском материале построены работы Жоржа Дюме-зиля (1898-1986), в которых он пытается доказать первоначальную трех-частность социального деления и трехфункциональность основных богов индоевропейского пантеона.

Классическая литература и право Индии были предметом занятий пре­подававшего в Сорбонне Людвига Стернбаха (поляк по происхождению, учился во Львове). Он собрал колоссальный материал по индийской афо-ристике, проследив историю сборников и их место в санскритской куль­туре.

Источникам права в традиционной системе Индии (обычай, религиоз­ная норма, царский указ) была посвящена монография Робера Ленга (1892—1972) — специалиста по обычному праву Юго-Восточной Азии. Связям Индии со странами этого региона уделял большое внимание Жан Филлиоза (1906-1982), основавший французский Институт индологии в Пондишери (1955). Как медик по образованию, он занимался также кон­цепциями, лежащими в основе традиционной индийской медицины.

После Второй мировой войны французские археологические экспе­диции активно работали в Северо-Западной Индии. Важные материалы о генезисе Индской цивилизации были получены экспедициями Ж. М. Ка-заля и Жаррижа. Жаннин Обуайе, главный хранитель музея Гиме, ряд монографий посвятила символике индийского искусства, а также повсе­дневной жизни в Древней Индии.

С Гентским университетом связана деятельность П. Эггермонта (1914— 1995) — автора книг по исторической географии и хронологии эпохи Маурьев. Под его редакцией издавался Corpus topographicum Indiae



128

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 3. Современная индология

129



antiquae, первый том которого посвящен топографии эпиграфических на­ходок.

В университете Лувена работал Этьен Ламотт — один из крупней­ших современных буддологов, осуществивший трехтомный перевод текс­тов праджнапарамита (1944-1970). Ему принадлежат книги по истории индийского буддизма, философии Нагарджуны, развитию легенды о Будде.



В Сорбонне кафедру буддологии занимал Андре Баро, автор фунда­ментального исследования палийского канона (1963-1971), работ по ис­тории буддийских школ и соборов. Культура, связанная с индуизмом, является предметом анализа Шарля Маламуда и Мадлен Биардо. Пожа­луй, лишь эпиграфист Жерар Фюсман проявляет живой интерес к поли­тической истории Индии, эпохам Маурьев и Кушан. Характер кастового строя как иерархической социальной структуры рассматривается в рабо­тах ведущего французского социолога Луи Дюмона.

Основным журналом на французском языке является Journal asiatique, кроме того, Центр исследований по Индии и Южной Азии публикует те­матические сборники Purusartha.



В Италии индологические центры сосредоточены в университетах Рима и Турина, и здесь прежде всего необходимо упомянуть Институт изуче­ния Среднего Востока. Итальянские археологи активно работают в Паки­стане, проявляя особый интерес к гандхарскому искусству и проблеме миграции ариев. В области изучения санскритской литературы внима­ние ученых привлекает, с одной стороны, буддизм махаяны (традиция, идущая от Дж. Туччи), с другой — политическая теория и право Древней Индии (Оскар Ботто).

Основными журналами являются East and West и Rivista degli Studi Orientali. Периодически выходящие сборники Indologica Taurinensia ста­ли печатным органом Всемирной ассоциации санскритологов.

В Дании, с ее давними традициями изучения палийских текстов, вы­ходит обширный «Критический словарь пали».

В последние десятилетия все более активно работают финские индоло­ги. Из них наиболее известен Аско Парпола — издатель санскритских ритуальных текстов и автор работ по дешифровке протоиндийских над­писей. Он стремится основные черты позднейшего индуизма возвести к Хараппской культуре. Перу финского исследователя Клауса Карттунена принадлежат интересные монографии, посвященные греческой традиции об Индии.

В Швеции (университет в Упсале) индоарийские исследования связа­ны в основном с довоенным временем.

В Чехословакии делаются попытки сохранить в университете Карло­ва (Прага) традиции санскритологии, восходящие к А. Людвигу и М. Вин-терницу. Органом чешских востоковедов является Archiv orientalni.

В Будапеште работают несколько санскритологов, в том числе Я. Хар-матта — специалист по кушанской эпиграфике и индоевропеистике.

В Польше индологи работают в Кракове, Вроцлаве и Варшаве, тема­тика их трудов связана главным образом с индийским театром и этногра­фией.

В Соединенных Штатах старейшими центрами индологии являются Пенсильванский университет (Филадельфия), Йельский и университет в Чикаго. В последние десятилетия новые кафедры появились в Остине (Техас, Центр азиатских исследований) и в Энн Арборе (Мичиган).

В Пенсильванском университете работал Франклин Эджертон (1885— 1963) — составитель словаря и грамматики буддийского гибридного сан­скрита. Его сменил Норман Браун (1892-1975), прошедший школу не только в Америке (у М. Блумфилда), но и в Индии, в университете Вара­наси. Ему принадлежат ценные исследования по индийской культуре, в частности по мифологии — от «Ригведы» до классического индуизма и современного фольклора. Последние годы здесь работали приехавшие из Бельгии Людо и Розанна Роше (Рочер). Основная тематика их работ свя­зана с классическим правом и древнеиндийской лингвистической тради­цией. Под общей редакцией Л. Роше, возглавлявшего Институт исследо­ваний по Южной Азии, начала выходить серия индологических публика­ций, переводов, исследований.

В Чикаго работает Венди Дониджер О'Флаэрти, автор целого ряда книг по мифологии индуизма. Из Германии в США переселился Хартмут Шар­фе, в последние годы занимающийся «Артхашастрой» и древнеиндийской политической теорией. В Беркли преподавал голландец Фриц Стааль, изу­чающий ведийскую обрядность.

Кафедру в Энн Арборе занимает Томас Роберт Траутманн, применив­ший статистический анализ текста для доказательства того, что «Артха-шастра» не могла быть написана одним автором (то есть Каутильей). В по­следние годы его публикации связаны преимущественно с темой драви­дийской системы родства.

В Торонто работал Нарендра Натх Вагле, учившийся в Лондоне и опуб­ликовавший ценную монографию о терминологии родства в палийских текстах. Один из основных выводов ученого заключается в том, что ре­ально существующими коллективами в эпоху создания канонических книг являлись касты, а понятие «сословия-варны» служило скорее оценочной категорией.


5 Зак. 3480

130

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 3. Современная индология

131



В США — два ведущих журнала: Journal of American Oriental Society и Journal of Asian Studies.

В Токийском университете преподавал Н. Цудзи (1899-1974), обучав­шийся в Оксфорде и изучавший поздневедийскую литературу и ритуали-стику. Его преемник Минору Хара специализируется также в области ведийских штудий и индуистских представлений. Естественно, что ос­новная тематика работ японских индологов — буддология. Наиболее из­вестно имя Хадзиме Накамура, преподававшего в Станфорде и писавшего обычно на английском языке. Его труды по философской и религиозной мысли Индии составили двадцатитомное собрание сочинений. В общей оценке буддизма и индуизма ученый признает себя последователем Мак­са Вебера.



Начиная с 50-х годов в Японии все больше проявляется интерес к со­циальной и экономической истории Индии. Активно переводятся труды европейских и индийских авторов (М. Уилера, Д. Косамби, Р. Тхапар), организован семинар по индийской истории при университете в Токио. Молодое поколение японских историков находится под влиянием идей индийского историка Д. Косамби. Регулярно проводятся археологиче­ские раскопки и полевые этнографические обследования в Южной Азии. С 1972 г. выходит «Журнал индийской археологии». Японских археоло­гов, помимо буддийских древностей, привлекают наиболее ранние, до-хараппские памятники на территории Пакистана и Афганистана.

Создана Всемирная ассоциация санскритологов, и регулярно созыва­ются международные научные конференции. И все же остаются справед­ливыми слова известного английского востоковеда Филипса: «Индоло­гия напоминает партизанскую войну, где каждый действует на свой страх и риск без общего плана и без всякого представления о том, чем зани­маются соседи». Одну из причин такого положения дел он усматривал в отсутствии общих концепций, которые могли бы объединить исследо­вателей.

После достижения страной независимости индийская историогра­фия приобретает все большее значение в мировой науке.

Археологическая школа в Индии складывалась под воздействием анг­личан. Огромную роль в этом сыграл М. Уилер, с 1943 г. стоявший во главе Археологической службы. Крупнейшие индийские и пакистанские исследователи считают себя его учениками — М. Уилер знакомил их с современной научной методикой раскопок. Его экспедиции работали в самых разных районах страны. В 40-е годы был открыт город Арикаме-ду — римская фактория в Южной Индии. Затем археолог вел раскопки в Брахмагири, где ему удалось проследить последовательность слоев от

каменного века и культуры мегалитов вплоть до периода Андхры. Нако­нец, очень важное значение имела экспедиция в городе Чарсада, который отождествляется с Пушкалавати — знаменитой «метрополией на севе­ро-западных границах Индии».

Основные задачи, стоявшие перед археологами, первоначально сво­дились к установлению хронологии и стратиграфии памятников. После открытия Хараппской культуры возник огромный временной разрыв меж­ду культурой Ш-Н тысячелетий до н. э. и маурийской эпохой (IV—III в. до н. э.) — заполнить его предстояло индийским археологам. Важнейшей оставалась проблема истоков и предыстории Индской цивилизации. За­нятия последней сталкивались с объективными трудностями: после раз­дела Британской Индии основные центры Хараппской культуры оказа­лись за пределами Индийской республики. Поэтому в большей мере ре­шение задачи ложилось на плечи Археологической службы Пакистана и активно работающих там американских и французских археологов. Италь­янские ученые сосредоточились на послехараппских культурах, в част­ности, в долине Свата. Заметим, что сами пакистанцы проявляют более пристальный интерес к средневековым, а не к древним памятникам на своей земле, так как последние мало связаны с современной исламской культурой страны. Тем не менее Археологическая служба Пакистана ве­дет раскопки памятников Гандхарского искусства, пытается определить пути арийских миграций. Издается «Журнал пакистанской археологии».

На долю индийских археологов выпала задача определить ареал распро­странения Индской цивилизации, обнаружить ее провинциальные вариан­ты, прежде всего на севере (Аламгирпур, Рупар) и на юге (Лотхал). Рас­копки позволяют также ставить вопросы о характере колонизации, шед­шей из основных хараппских центров. Удается проследить постепенный упадок культуры в позднехараппских и послехараппских слоях.

Из крупных поселений особый интерес вызывает Калибанган — го­род с цитаделью (как Хараппа и Мохенджо-Даро), где найдены также и па­мятники письменности. Сенсационными оказались раскопки С. Р. Рао на полуострове Катхиавар. Предполагается, что найденный там город Лот­хал был морским портом, через который поддерживались связи с Ближ­ним Востоком. Во всяком случае здесь были обнаружены вещи с остро­вов Бахрейна. Одно из сооружений возле города С. Р. Рао склонен счи­тать корабельной верфью.



Интенсивные раскопки проводятся в Западной Индии, где обнаружен целый комплекс поселений энеолитических культур (Навдатоли, Насик, Неваса, Джорве). По материалам этих памятников решаются проблемы происхождения энеолита Декана, его связей с Хараппой и этническими

132

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 3. Современная индология

133



миграциями II тысячелетия до н. э. Наиболее известным исследователем данного региона и всего комплекса проблем индийской «предыстории и протоистории» был Хансмукх Дхирадж Лал Санкалиа. Он занимался и археологией «исторического периода». Ученый показал, что материаль­ная культура, отраженная в «Рамаяне», соответствует эпохе первых ве­ков н. э.

Еще в 40-е годы при раскопках в Ахиччхатре была обнаружена куль­тура серой расписной керамики. Она стала предметом тщательного изу­чения со стороны индийского археолога Б. Б. Лала, в 50-е годы проводив­шего раскопки в Хастинапуре. По его мнению, ареал распространения культуры «серой расписной керамики» хорошо соответствует понятию «Брахмаварта», засвидетельствованному в древнеиндийской литературе. Хронология данной культуры (с XI в. до н. э.) позволяет связать ее с арий­ской миграцией.

Серая расписная керамика обнаружена при раскопках тех городов, в которых происходит действие древнеиндийского эпоса «Махабхараты». Особый интерес вызвали следы грандиозного наводнения, после которо­го замерла жизнь в Хастинапуре, что полностью соответствует сообще­нию пуран. Таким образом, на археологическом материале мог быть по­ставлен вопрос о достоверности индийской исторической традиции.

В конце 70-х годов сенсационные результаты принесли раскопки Джо­ши в Бхагванпуре. На этом городище позднехараппский слой непосред­ственно перекрывается остатками слоя с серой расписной керамикой. Это доказывает, что на периферии распространения Индской цивилизации существовала преемственность между ней и культурой, предположитель­но принадлежавшей индоариям.

С «серой расписной керамикой» на севере Индии начинается желез­ный век. Проблемы появления железа, времени и путей его распростра­нения горячо обсуждаются индийскими археологами. В этой же связи рассматривается и проблема так называемой «второй урбанизации» в се­редине I тысячелетия до н. э. Особо следует упомянуть раскопки города Каушамби, проводившиеся Аллахабадским университетом, а также изу­чение городских укреплений Шравасти, Раджгхата, Уджаини, изучение «культуры северной чернолощеной керамики».

Из более поздних памятников «исторической археологии» следует упо­мянуть Шишупалгарх (видимо, главный город Калинги возле современ­ного Бхубанешвара) и Тамралипти в устье Ганга, демонстрирующий раз­мах римско-индийской торговли, а также Сангхол, где найдены замеча­тельные произведения скульптуры кушанского времени. Стало возможно составление общей археологической карты страны. Однако до по-



следнего времени индийские археологи в силу ограниченности средств и характера поставленных задач редко вскрывали поселения обширными площадями, чаще прибегая к закладке шурфов и разведочным раскопкам.

В индийской археологии активно внедряются методы естественных наук — палеоботаники, палеонтологии, палеоклиматологии, геоморфо­логии. Массовый материал в специально оборудованных лабораториях подвергается химическому анализу, определению дендрохронологии и т. д. Опирающаяся на эти данные так называемая «новая археология» приобре­тает все большую популярность, она имеет важнейшее значение не только для решения чисто археологических, прикладных вопросов, но и для вос­становления экономической истории. Современные индийские ученые ставят проблемы развития древней технологии, структуры рассе­ления, социальных последствий распространения железа, характе­ра международных контактов.

В Индии издается целый ряд археологических журналов, в том числе Ancient India, Indian Archaeology, Puratattva. Основные результаты ис­следований нашли отражение в двухтомном справочнике «Энциклопедия индийской археологии», подготовленном под руководством А. Гхоша. Том первый составляет тематический обзор находок, том второй — перечень поселений, где производились раскопки.

В последние годы найдено множество древнеиндийских надписей. Из­даны книги, содержащие сводные публикации эпиграфики поздних Гуп-тов и раннесредневековых династий как Северной, так и Южной Индии. Третий том «Корпуса индийских надписей» вышел в новом варианте, со статьями и комментариями, выполненными на современном уровне. Вид­нейшим индийским эпиграфистом был Динеш Чандра Сиркар (1907— 1985), опубликовавший двухтомное собрание надписей по индийской ис­тории, словарь и пособие по эпиграфике. Его многочисленные статьи со­ставили несколько тематических сборников.

В Индии активно работают научные общества — Эпиграфическое и Нумизматическое, публикующие свои журналы: Journal of Epigraphical Society, Journal of Numismatic Society. Многие находки появляются и в местных изданиях. Постепенно археология, эпиграфика и нумизмати­ка становятся наиболее надежной базой исторических исследований.



Огромная работа проводится по текстологическому анализу ли­тературных произведений. Близится к завершению «Новый каталог каталогов» санскритских рукописей из всех собраний мира, который был начат под руководством Рагхавана (Мадрас). Его объем уже не одна-две книги, как это было в прошлом веке, а десятки томов.

Осуществляется грандиозный проект по изучению пуранических тек­стов. Задача подготовки критического издания поставлена перед круп-

134

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 3. Современная индология

135



нейшими университетами. Выходит журнал «Пурана», примерно до по­ловины дошла серия английских переводов пуран «Древнеиндийская тра­диция и мифология» в ста томах. Изданы энциклопедии и справочники по религиозным обычаям и верованиям, отраженным в пуранах. Обзор со­держания отдельных пуран дан в ряде монографий. Делаются также по­пытки определить стратиграфию пуран — хронологическую последова­тельность слоев.

До последнего времени индологам приходилось иметь дело, выражаясь словами Д. Инголлса, с «некритическими переводами, выполненными по некритическим изданиям». Сейчас ситуация решительно меняется. В Бом­бее Р. П. Кангле выпустил в свет критическое издание «Артхашастры», сопроводив его переводом, основанным на изучении как средневековых комментариев, так и современных исследований. Аналогичные работы ждут «Законы Ману» и другие дхармашастры (впрочем, последнее ско­рее станет делом западных санскритологов, во всяком случае, первое кри­тическое издание «Нарадасмрити» вышло недавно в Филадельфии).

В индийской историографии весьма распространены книги, посвящен­ные обзору содержания отдельных памятников, будь то «Камасутра», грам­матика Панини или «Махабхашья» Патанжали, «Брихатсамхита» Вараха-михиры и т. д. Существует иллюзия, будто, расположив затем эти источ­ники в хронологической последовательности, можно изложить всю историю Индии. По резкому высказыванию Д. Инголлса, вместо подлинной исто­рии получается «винегрет на тысячу лет». Однако некоторые из этих моно­графий полезны для историка как своего рода справочные пособия.

Исключительно важное значение для ведийских штудий имеет «Ин­декс лексики вед», подготовленный под редакцией Вишва Бандху (1897-1973), его шестнадцать томов выходили в Хошиарпуре в 1935-1976 гг. Он содержит полный указатель слов, встречающихся в примерно пяти­стах произведениях ведийской литературы. Вышло несколько томов эн­циклопедии ведийского ритуала — «Шраутакоша», содержащей фрагменты из ритуальных частей самхит, брахман и араньяк, а также шраутасутры Баудхаяны. Отрывки расположены в соответствии с последовательностью совершения обрядов. «Шраутакоша» публикуется как на языке оригина­ла, так и в английском переводе. Одним из руководителей издания явля­ется Р. Н. Дандекар — крупнейший санскритолог, учившийся некогда в Гейдельберге.

Индологический институт Вишвешварананд публикует подготовлен­ный Л. Стернбахом многотомный свод индийских афоризмов, представ­ляющий исчерпывающий материал о так называемых «бродячих стихах» в санскритской литературе. Помимо ряда глоссариев к текстам отдель-

ных авторов или специальных шастр с 1976 г. издается критический сло­варь санскрита, выполненный на исторических принципах (Пуна). Одна­ко объем работы настолько велик, что она может стать делом не одного поколения. В вышедших шести томах большого объема содержатся лишь слова, начинающиеся с буквы «а».

Известный цейлонский буддолог Малаласекара (1899-1973) издал двухтомный «Словарь палийских собственных имен», являющийся цен­ным пособием для изучения «Типитаки» и ее комментариев. Аналогич­ная работа проведена по пракритским текстам. Под редакцией того же Малаласекары с 1955 г. начала выходить международная «Энциклопедия буддизма».

Когда-то Л. Рену издал библиографический справочник по ведийским штудиям, доведя его до 1930 года. Эту работу продолжил Р. Дандекар, выпустив еще пять объемистых томов «Ведийской библиографии», охва­тывающих всю современную научную литературу. Библиографию работ, связанных с изучением дхармашастр и «Артхашастры», опубликовал Л. Стернбах. По характеру самой тематики она включает практически все исследования о государстве, праве, экономике и социальной структуре Древней Индии.

В настоящее время в разных областях Индии есть крупные научные центры. Два музея — в Дели и в Калькутте — имеют статус национальных. Гордостью калькуттского собрания являются, в частности, рельефы Бхар-хутской ступы. Активно расширяется Делийский музей, стремясь в своей коллекции охватить все периоды истории индийского искусства. Здесь же хранятся и материалы из Центральной Азии, привезенные А. Стейном. Музей поддерживает самые тесные связи с Археологической службой Индии.

Богатые собрания имеют и местные музеи штатов, особенно в Мадра­се, Бенаресе, Патне. Необходимо упомянуть также музеефицированные памятники (Санчи, Аджанта) и музеи на месте археологических раско­пок — в Матхуре и Сарнатхе, в Наланде и Аллахабаде (древняя Праяга). Наиболее значительные коллекции манускриптов хранятся в Мадрасе, Танжере, Пуне, Калькутте, Варанаси, Бароде и Тривандруме.

Университеты Индии представляют весьма пеструю картину — есть современные научные центры, есть и довольно традиционные учебные заведения. Заслуживает внимания кафедра санскрита (центр санскрито-логических исследований) в университете Пуны, тесно связанная с ис­следовательским Институтом Р. Бхандаркара. Старинными центрами яв­ляются Санскритский университет Варанаси и Санскритский колледж Калькутты.



136

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 3. Современная индология

137



В разных штатах имеются институты и исследовательские общества, выпускающие свои периодические издания. Это «Азиатское общество» в Калькутте и Институт Бхандаркара в Пуне, Институт К. П. Джаясвала в Патне и Институт Ганганатха Джха в Аллахабаде, Восточный институт в Бароде и Индологический институт в Хошиарпуре. Крупным научным заведением с огромным архивом и своим печатным органом является тео­софская библиотека в Адьяре (Мадрас).

Многие университеты стремятся сохранить старинные традиции в самой организации образования. Например, в штате кафедры санскрито­логии может состоять пандит, а на кафедре буддологии — буддийский монах. Главной добродетелью ученого нередко почитается заучивание наизусть возможно большего количества текстов и умение комментиро­вать эти тексты так, как их толковали столетиями. Однако в работах нового поколения представителей индийской науки проявляются на­стоящее историческое сознание и критическое чутье.

Из общих трудов индийских историков должна быть упомянута преж­де всего «История и культура индийского народа», которая готовилась еще до войны Бомбейским ученым общестом. Ее первые три тома, посвя­щенные древности, вышли в 50-е годы под общей редакцией Ромеш Чанд-ры Маджумдара (1888-1980). По европейским меркам это издание не является строго научным. Для него характерна сильная тенденция к мо­дернизации истории. Так, по мнению авторов, Ашока, отказавшись от за­воевательных войн, осуществил «моральный эксперимент всемирно-исто­рического значения». Он явился настоящим предшественником Вудро Вильсона, так как понял, что всеобщий мир является единственным сред­ством спасения человечества. Государственная система Маурьев харак­теризуется, на основании «Артхашастры», как тоталитарная и сходная с современным социализмом.

В поле зрения авторов попадают не только собственно Индия, но и весь «индийский мир», т. е. страны, испытавшие влияние великой древ­ней цивилизации. Ученые демонстрируют свое восхищение «империалист­ской» политикой Гуптов и в то же время рассматривают историю сквозь призму духовных ценностей индуизма. Здесь в концентрированной фор­ме выражены все основные тенденции, присущие официальной индийской историографии.

Несколько иной характер имеет «Общая история Индии» (Compre­hensive History of India), второй том которой («Маурьи и Сатаваханы») появился в 1957 г., а третий — в 1983 г. (первый том еще не выходил). Большая часть ее посвящена событиям династийной истории и имеет опи­сательный, фактологический характер. Заслуживают внимания общие труды по южноиндийской истории, в частности принадлежащие Нила-



кантха Шастри. В качестве тенденции развития историографии в послед­ние годы следует отметить особый интерес к региональной истории. Это направление кажется весьма перспективным, так как общее представле­ние о ходе эволюции страны может быть составлено только на основе изучения источников, касающихся конкретных районов и населяющих их племен и народностей.

Принципиально новый этап в индийской историографии связан с именем Дамодара Дхармананда Косамби (1907-1966). Сын извест­ного буддолога (одно время работавшего у Ф. Щербатского в Ленингра­де), он учился в Гарварде и стал профессором математики в Пуне и в Бом­бейском университете. Его первые работы в области истории относятся к началу 40-х годов, и требовали они именно математической подготов­ки. Д. Д. Косамби провел статистический анализ наиболее ранних, так называемых «клейменых» монет. Последние не имеют надписей и сколь­ко-нибудь детальных изображений, а потому с трудом поддаются дати­ровке. Автор пытался определить хронологическую последовательность этих монет, исходя из их веса.

Следующая книга ученого была посвящена изданию (вместе с Д. Ин-голлсом) сборника санскритских афоризмов, приписываемых Бхартриха-ри. Эта сложная текстологическая работа считается образцовой по мето­дике исследования многочисленных вариантов текста, имеющего «теку­чий» состав.

В послевоенные годы Д. Д. Косамби испытал заметное влияние марк­сизма (отчасти через труды археолога Гордона Чайлда). Его ум, при­выкший к строгости рассуждений и научной определенности, никак не могли удовлетворить туманные рассуждения ведущих индийских исто­риков типа Р. Ч. Маджумдара о специфике индийского духа. «Династий-ные истории», наполненные мелкими фактами и лишенные всякой попыт­ки теоретического осмысления, ученый считал просто бессмысленными. Книги Д. Д. Косамби «История и культура Древней Индии» и «Введение в изучение индийской истории» (1956) составили эпоху самой поста­новкой общих проблем. Исследователь исходит из того, что Индия — часть Азии и, несмотря на ее своеобразие, должны быть общие законо­мерности ее развития, которые историку и надлежит выяснить, исполь­зуя при этом терминологию, применимую ко всем странам. Подлинную основу исторического процесса он пытается найти в развитии экономи­ки. Охарактеризовать же последнюю современный историк может, опира­ясь на объективные данные в виде массового археологического и нумиз­матического материала, на методы естественных наук.

Помимо нумизматики и текстологии Д. Д. Косамби занимался также археологией, эпиграфикой и этнографией. Он настаивал на применении



138

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 3. Современная индология

139



комбинированных методов исследования. Ученый впервые на индийском материале поставил важнейшую проблему перехода от племенного об-шества к гражданскому. Большое значение он придавал роли первобыт­ной периферии в судьбах индийской цивилизации. Д. Д. Косамби пытал­ся обнаружить экономический механизм изменений в индийском обще­стве, хотя (как часто бывало на ранних ступенях развития историографии) порой рассматривал этот механизм слишком прямолинейно.

Стремясь следовать марксизму, ученый ставил и проблему классовой структуры Древней Индии. Расходясь с оценками советских индологов в решении этого вопроса, он считал основным эксплуатируемым классом не рабов, а шудр. Зависимость последних Д. Косамби определял как близ­кую по типу к спартанской илотии. Ученый не оставил без внимания и проблему перехода от древности к Средним векам. Он связывал наступ­ление последних с развитием феодальных отношений, причем выделял два пути их формирования: «сверху» — посредством земельных дарений из государственного фонда и «снизу» — путем расслоения внутри общи­ны. Некоторые его идеи и оценки оказали большое влияние на новое по­коление индийских историков. Работы Д. Д. Косамби пользуются при­знанием и в западной индологии, несмотря на критическое отношение к принятой им марксистской терминологии.

Наиболее известным исследователем социально-экономической исто­рии Индии является Рам Шаран Шарма. Его первая книга «Шудры в Древ­ней Индии» была посвящена зависимому населению Древней Индии. Происхождение шудр автор связывает с «арийским завоеванием», для конца периода древности он находит свидетельства постепенного возвы­шения шудр и превращения их в основное земледельческое население, обязанное платить налоги, — в феодально зависимое крестьянство.

Книга «Политические идеи и институты Древней Индии» посвящена главным образом доказательству того, что в эпоху «Ригведы» у ариев еще не сложилось государственности. Следовательно, и характерные для ин­дийцев поиски политических идеалов в ведийской литературе он считает антиисторичными. В монографии «Индийский феодализм» прослежива­ются различные формы и этапы становления феодальных отношений в разных областях средневековой Индии домусульманского времени. В по­следней своей книге «Упадок городов в Индии» на богатом археологиче­ском и нумизматическом материале исследователь доказывает, что во вто­рой половине I тыс. н. э происходил процесс дезурбанизации. Причину этого он видит в формировании автаркических феодальных владений и политической раздробленности. В ряде статей Р. Ш. Шармы, вошедших в его сборники (в том числе и на русском языке — «Древнеиндийское общество», 1988 г.), делается попытка истолкования археологического

материала о характере социальных и политических изменений, происхо­дивших в начале «железного века». В настоящее время ученый курирует обширный проект создания словаря социальных и политических терми­нов индийской эпиграфики.

Широкой известностью пользуются труды Р. Тхапар. Будучи сторон­ницей материалистического понимания истории, она в то же время ак­тивно использует результаты работ современных этнологов в анализе системы обмена дарениями и других явлений, характерных для «престиж­ной экономики» ведийской эпохи. Анализируя пуранические генеалогии, Р. Тхапар пытается проследить процесс постепенной фальсификации исто­рической традиции в угоду местным династиям раннего Средневековья.

Школа, связанная с именами Д. Д. Косамби и Р. Ш. Шармы, явля­ется одной из наиболее влиятельных в индийской историографии. Р. Ш. Шарма заведовал кафедрой истории в Делийском университете, по его учебнику изучают древнюю историю Индии в старших классах шко­лы. Ведущий журнал этого направления — Indian Historical Review сис­тематически публикует статьи и рецензии по древней истории Индии.

Исследования ученых-марксистов по индийской культуре кажутся значительно менее удачными, нежели по социально-экономической про­блематике. Даже в тех работах, авторы которых обладают знанием ис­точников (как Дебипрасад Чаттопадхьяя), преобладают догматические утверждения и вульгаризаторские схемы.

Основными противниками историков данного направления являются, конечно, националистически настроенные ученые, апологеты индуизма и сторонники теории об особом пути развития Индии. Но их работы вы­зывают критику и с другой стороны. Например, Девика Девахути настаи­вала на том, что культура не просто «надстройка», а равноценная часть исторического процесса, которая имеет свои внутренние закономерности развития. Эти принципы ближе ее учителю А. Л. Бэшему, чем Д. Д. Ко­самби. Д. Девахути была одним из организаторов «Общества по изуче­нию индийской истории и культуры».

§ 4. Отечественная индология в 50—90-х гг.

В СССР изучение социальной истории Древней Индии, по существу, началось лишь в послевоенные годы. Еще в конце 20-х годов перед вос­токоведами была поставлена в качестве центральной научная проблема определения характера общественных отношений. В этой связи акаде­мик С. Ф. Ольденбург организовал группу индологов для перевода «Арт-

140

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 4. Отечественная индология в 50-90-х гг.

141



хашастры» и буддийских джатак. Он справедливо полагал, что начинать работу надлежит с анализа и перевода наиболее важных источников. При его активном участии «Артхашастра» переведена Е. Е. Обермиллером, Ф. И. Щербатским и А. И. Востриковым (черновой вариант перевода был опубликован лишь в 1959 г.). Однако основное содержание этого памятника Ф. И. Щербатскому и его ученикам было совершенно чуждо — их основ­ные интересы лежали в области буддийской философии и тибетологии.

Кроме того, скоро выяснилось, что руководство советской наукой было заинтересовано отнюдь не в кропотливом исследовании источников, а лишь в применении к историческому материалу марксистской термино­логии. Индию, как и другие страны Древнего Востока, стали причислять к рабовладельческой общественно-экономической формации. Впрочем, соответствующие разделы в общих трудах и учебниках писались обычно людьми, не знавшими языков и не знакомыми с научной литературой.



Между тем внимание к характеру общественных отношений, прежде всего к рабовладению, было привлечено. И в 40-е годы появилось первое исследование, посвященное положению рабов в Древней Индии, — диссертация Григория Федоровича Ильина (1914-1985), основное со­держание которой было раскрыто в его статьях в «Вестнике древней ис­тории» в начале 50-х годов. Автор, естественно, не подвергал сомнению общую концепцию рабовладельческого строя на Древнем Востоке. Одна­ко внимательный и непредвзятый анализ источников привел его к следу­ющим заключениям:

Варну шудр нельзя рассматривать в качестве класса. Их социально-экономическое положение могло быть весьма различно.

Количество рабов в Древней Индии, очевидно, не было значительным, во всяком случае в основных отраслях производства.

Источники перечисляют множество категорий рабов — даса, положе­ние которых представляет самые разные формы и оттенки зависимости. Некоторые из них по своему классовому, социально-экономическому по­ложению не могут быть определены как «рабы», поскольку они владели средствами производства и были правоспособны.



В конечном счете Г. Ф. Ильин объяснял все эти «особенности древне­индийского рабства» его неразвитостью.

В конце 50-х и в 60-е годы, когда вновь оживились дискуссии о соци­ально-экономических формациях на Востоке, Евгений Михайлович Мед­ведев (1932—1985), опираясь на те же факты, выступил против определе­ния Древней Индии как страны, где господствовал рабовладельческий строй. Занимаясь генезисом феодальных отношений, он стал обнаружи­вать последние еще на заре индийской истории. В этом отношении суще-

ственной грани между древностью и Средневековьем ученый не видел, по существу склоняясь к концепции «вечного феодализма» (с преоблада­нием в древности форм «государственного феодализма» в виде взимания ренты-налога и постепенным возрастанием удельного веса частных форм эксплуатации).

Полемизируя с Е. М. Медведевым и другими критиками, Г. Ф. Ильин отстаивал принципиальное единство всего древнего мира. Отказываясь от ранее сделанных им наблюдений и выводов, в своих работах 60-х-80-х годов он подчеркивал то общее, что было в положении рабов в Гре­ции, в Римской империи — и на Древнем Востоке, в Индии.

Развитие исторической науки в 50-60-е годы заставило существен­но расширить круг рассматриваемых вопросов и отказаться от ряда догматических формулировок. В частности, обратила на себя внимание проблема политического устройства страны — обычная его характери­стика как «восточной деспотии» явно не соответствовала действительно­сти. Г. М. Бонгард-Левин писал о немонархических образованиях (ганах и сангхах), о коллегиальных органах управления (царском совете-пари-шаде) в монархических государствах Древней Индии.

Социально-экономическая структура не сводилась более к проблеме рабства. Стали ставиться такие важнейшие вопросы, как характер общи­ны и земельной собственности. Первоначально общинная организация рассматривалась лишь в качестве пережитка первобытной эпохи. Позд­нее, отчасти под влиянием изучения средневекового и современного ма­териала, исследователи пришли к выводу о том, что община — органиче­ская часть структуры древнеиндийского общества. Б. Алаев писал о слож­ном ее составе и иерархическом устройстве уже для эпохи древности.

Среди вопросов, которые стали подниматься в работах историков в 70-80-е годы (например, у Е. М. Медведева) следует назвать такие, как роль первобытной периферии для развития классового общества, проис­хождение и социальная роль касты, организация городского самоуправ­ления и характер купеческих гильдий. Таким образом, сама проблема рабства или других форм зависимости решается теперь не изолиро­ванно, а в широком контексте всей системы социальных отношений.

С конца 50-х — начала 60-х годов возобновляется широкий интерес к проблемам истории духовной культуры. В Россию возвратился из­вестный буддолог и тибетолог Юрий Николаевич Рерих (1902-1960), сын художника. С его помощью удалось организовать занятия пали с профес­сором Малаласекарой, который был тогда цейлонским послом в Москве. Событием стало издание (1960) русского перевода «Дхаммапады» — изре­чений Будды.



142

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 4. Отечественная индология в 50-90-х гг.

143



Постепенно готовились кадры индологов для различных академических институтов (прежде всего Института востоковедения в Москве и Ленин­граде) и университетов (кафедры индийской филологии в ЛГУ и ИСАА при МГУ, кафедра истории древнего мира истфака МГУ). К настоящему времени в отечественной науке есть серьезные публикации практически по всем аспектам индийской истории и культуры. По ведийской литера­туре особо следует отметить многолетний труд Т. Я. Елизаренковой по изучению вед, их языка, поэтики, мифологии. Вышел, в частности, ее пол­ный перевод «Ригведы» с обширными комментариями. В. С. Семенцову (1941-1986) принадлежит монография об интерпретации текстов брах-манической прозы, которые он рассматривает как предназначенные для медитации. Переводы упанишад и их монографическое исследование в 60-е годы были выполнены А. Я. Сыркиным (ныне живущим в Израиле). Следует, впрочем, отметить, что все это — труды лингвистов и литерату­роведов, редко затрагивающие собственно историческую проблематику.

Большое внимание уделяется санскритскому эпосу. Ленинградские ученые с 1950 г. публикуют полный академический перевод «Махабхара-ты». В исследованиях, посвященных эпическим поэмам (П. А. Гринцер, Я. В. Васильков), ставится проблема их генезиса в связи с особенностя­ми устного творчества. Я. В. Васильков также анализирует мифологию и эпические повествования с точки зрения отразившихся в них этногра­фических реалий («мужской дом», ритуальные сообщества, игра в кости и обмен дарами и т. д.).

Классической литературе, поэзии, театру, эстетике посвящают свои работы Ю. М. Алиханова, П. А. Гринцер, В. Г. Эрман. Некоторые из идей Ю. М. Алихановой (например, о разных видах классической санскрит­ской драмы, ориентированных на придворный и на городской театр), име­ют важное значение для историка. Тамильская литература и ритуал — предмет исследований А. М. Дубянского. Палийские тексты («Милинда-паньха», джатаки) недавно опубликованы в переводах А. В. Парибка. По истории индийской философии следует отметить работы В. К. Шохина.

Советские археологи внесли существенный вклад в решение двух ком­плексов проблем, связанных с историей Индии. Во-первых, речь идет о раскопках в Средней Азии — преимущественно памятников I тыс. н. э. Их результатом является открытие интенсивных культурных связей с Ин­дией, путей распространения буддизма. Здесь в первую очередь следует упомянуть раскопки буддийских монастырей в Кара-тепе (Б. Я. Стави-ский) и Аджина-тепе (Б. А. Литвинский). В изучении Кушанской эпохи есть примеры плодотворного сотрудничества с зарубежными учеными, в частности индийскими. В 1968 г. в Душанбе состоялась международная конференция по этой проблеме.

В Средней Азии найдено довольно много индийских надписей, они из­даны и переведены в книге В. В. Вертоградовой «Индийская эпиграфика из Кара-тепе в Старом Термезе». Автор исследовала общие проблемы проникновения буддизма в этот регион, распространение отдельных буд­дийских школ, характер контактов монастырей с местным населением. В этой же связи следует сказать о публикации санскритских рукописей из Центральной Азии (Г. М. Бонгард-Левин, М. И. Воробьева-Десятов-ская, Э. Н. Темкин).

Второй аспект пересечения интересов индийских и отечественных археологов — этнические перемещения II тыс. до н. э., так как миграции индоевропейских племен должны были проходить по территории юга Рос­сии, Казахстана и Средней Азии. Этой тематике посвящено множество публикаций (в частности, Е. Е. Кузьминой), а также материалы междуна­родного симпозиума (Душанбе, 1977).

Особо следует сказать о группе ленинградских ученых под руковод­ством Ю. В. Кнорозова. Результаты их исследований письменности и изо­бражений на печатях Индской цивилизации регулярно публиковались в сборниках Proto-Indica. Анализ текстов показал структурную близость языка Индской цивилизации с протодравидийским. Этот вывод позволил и всю культуру Хараппы интерпретировать в дравидийском контексте, на­ходя аналоги изображениям в позднейших индуистских мифах. Н. В. Гу­ров пытается определить глубину дравидийского влияния на ранние ве­дийские памятники и на основе изучения протодравидийской лексики ре­конструировать характер данного общества.

В области политической истории Древней Индии многое сделано для изучения эпохи Маурьев Г. М. Бонгард-Левиным. В частности, он зани­мался анализом античной традиции о Нандах и первых Маурьях, уста­новлением хронологии событий правления Чандрагупты и Ашоки. Его монография «Индия эпохи Маурьев» (1973), содержащая большой фак­тический материал и взвешенные суждения по общим проблемам, была издана в Индии и считается одной из основных работ по теме.

В 60-70-е годы опубликованы четыре книги, охватывающие древнюю, средневековую, новую и новейшую историю Индии. Авторами первого тома «Древняя Индия. Исторический очерк» были Г. М. Бонгард-Левин и Г. Ф. Ильин. В 1985 г. вышло 2-е переработанное издание этой моно­графии под названием «Индия в древности». Она охватывает период от каменного века до конца Гуптской эпохи и представляет историю страны комплексно, включая главы по экономике, социальным отношениям, по­литическим событиям, религии и культуре. Существенно и то, что авто­ры стремились не ограничиваться лишь Северной Индией, а уделили долж­ное внимание дравидийскому Югу. В отечественной науке она явля­ется основным общим трудом по истории Древней Индии.

144

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 4. Отечественная индология в 50-90-х гг.

145



Авторы связывают происхождение Индской цивилизации с местными земледельческими культурами и указывают на постепенность ее разви­тия. Они придерживаются точки зрения относительно протодравидийской принадлежности создавшей ее народности. Термин «цивилизация» упо­требляется ими вполне сознательно, ибо, судя по материальным остат­кам и письменности, речь идет об обществе с развитым социальным рас­слоением и с оформившейся государственной структурой. Говоря о при­чинах падения городов долины Инда, Г. М. Бонгард-Левин и Г. Ф. Ильин решительно отвергают тезис об «арийском завоевании». В то же время не исключается возможность того, что позднехараппские памятники могли существовать вплоть до того времени, когда на территорию Индостана стали переселяться индоарийские племена. Дается краткий очерк архео­логических материалов из Центральной Индии, энеолитических культур Западного Декана. Относительно этнической принадлежности культуры медных кладов и желтой керамики высказывается гипотеза о связи ее с племенами, говорившими на языках мунда.

Арийскую миграцию авторы рассматривают как постепенное расселе­ние, растянувшееся на века. Создатели вед к тому времени находились на грани образования классов, они имели зачатки сословной (варновой) организации, появление которой, таким образом, никак не связано с от­ношениями, складывавшимися у ариев с аборигенами. Подчеркивается интенсивно происходивший в поздневедийский период процесс смеше­ния арийских и неарийских компонентов, приведший в конце концов к формированию новой, собственно индийской, этнокультурной общности. Социальное и политическое развитие Индии привело к образованию клас­сов и государства.

В следующий, магадхско-маурийский, период в Индии было несколь­ко крупных государств, имевших как монархическое, так и республикан­ское устройство. Авторы придают принципиальное значение созданию державы Маурьев как первому общеиндийскому государству с четкой административной структурой, делением на провинции и округа. В то же время Г. М. Бонгард-Левин достаточно осторожно оценивает достигну­тую при Маурьях степень централизации управления и бюрократизации государственной системы.

В оценке социально-экономических отношений особое значение авто­ры придают рабству. Другие формы эксплуатации (как наемный труд кар-макаров) Г. Ф. Ильин стремится сблизить с рабовладельческой. Он под­черкивает, что речь идет главным образом не об удельном весе рабского труда в производстве, а о роли самого института рабства в общественной структуре, его влиянии на характер семьи и общины, государство, психо­логию древних индийцев и их культуру.

В научной литературе существуют самые различные мнения о том, ко­му принадлежала в Древней Индии земля — основное средство производ­ства. Авторы стоят на точке зрения множественности форм земельной собственности: частной — на участки обрабатываемой земли, общин­ной — на совместные угодья, государственной — на полезные ископае­мые, леса и пустоши. По этой причине категорически отрицается совпа­дение налога с земельной рентой, а само взимание налогов Г. Ф. Ильин не признает эксплуатацией.



Кушано-гуптский период авторы рассматривают как время наступив­шего кризиса рабовладения и постепенного вызревания феодальных от­ношений. Для доказательства кризиса рабовладения Г. Ф. Ильин стре­мится найти материалы, свидетельствующие о том, что рабов отпускали на волю и сажали их на землю. Основным признаком феодальных отно­шений он считает распространение земельных дарений, главным обра­зом религиозным учреждениям (монастырям и храмам) или отдельным брахманам. На юге полуострова этот процесс происходил быстрее и рань­ше, чем на севере.

В работах А. А. Вигасина некоторые проблемы социального и полити­ческого строя Индии получают иную трактовку. «Артхашастра» и дхар-машастры позволяют констатировать «общинный принцип» древнеин­дийской социальной организации, проявляющийся в сельской общине и в территориальном самоуправлении целых округов, в большой семье и пат­ронимии, в ремесленных объединениях и торговых гильдиях, городских кварталах и кастах. Индиец был частью целого комплекса таких больших и малых сообществ, каждое из которых обеспечивало ему поддержку и в то же время ограничивало его самостоятельность и проявления инди­видуальности. В этой связи особое внимание привлекает каста как замк­нутый коллектив, принадлежность к которому определяется рождением. Каста входит в иерархическую систему и связана с другими кастами слож­ными отношениями взаимных прав и обязанностей. Ее внутренняя струк­тура напоминает племенную, а возникновение прослеживается вплоть до самого начала индийской истории, когда в источниках появляются упо­минания архаичных ритуальных рангов. Понятие варны издавна стало оце­ночным, оно являлось способом классификации реально существовавших общественных слоев, каст. С этой точки зрения совершенно иное осве­щение получает вся «история шудр» и в особенности проблема их «воз­вышения» в конце периода древности. Речь может идти скорее об изме­нении критериев оценки земледельческих каст, чем о том, что шудры пе­реходили к земледельческому труду.



Проводится резкое различие между собственно рабами и лицами, времен­но находившимися в частной зависимости. С точки зрения древнеиндий-

146

Глава III. Историография истории Древней Индии

§ 4. Отечественная индология в 50-90-х гг.

147



ского права первые являлись собственностью своих хозяев (хотя и не пол­ностью лишенной элементов личности), а вторые рассматривались как принадлежащие хозяевам лишь на правах владения со всеми существен­ными ограничениями прав рабовладельца. В этом контексте теряет убе­дительность тезис о кризисе рабовладения в конце древности.

Кроме того, рабский статус рассматривается в контексте сословно-кастового деления. Согласно сложившимся в Древней Индии представ­лениям, рабство должно являться уделом чужаков-«варваров» — тем са­мым варновая структура оценивается как своего рода гражданский кол­лектив. Более сложная картина выясняется и при анализе отношений найма. С одной стороны, работа по найму сама по себе ничуть не уподоб­лялась рабству, а с другой — для ряда категорий работников она явля­лась постоянным занятием, часто наследственной кастовой обязанностью, и положение последних трудноотличимо от «рабской службы».

Особый интерес вызывает характер древнеиндийской государственно­сти. В последнее время ряд историков (например, Жерар Фюсман) отмеча­ет, что организация Маурийской державы как централизованной и бюро­кратической была бы в принципе невозможна в силу чисто технических сложностей (транспорта, коммуникаций и т. п.). Однако не менее важна и суть отношений между властями разного уровня. Они оформлялись ско­рее как личная зависимость, чем чисто административное подчинение. Знат­ность происхождения и клановые связи в Древней Индии значили без­условно больше, чем чисто бюрократическая карьера. В целом государство представляется достаточно архаичным по типу и чрезвычайно рыхлым по структуре — в этом свете можно легче понять все неожиданные и драма­тические повороты в индийской истории. Основные общие вопросы только начинают подниматься — о сути и причинах возникновения крупных держав, об их исторической роли и условиях распада. Изучение литера­турных источников непосредственно подводит к этим проблемам, но их решение будет зависеть главным образом от конкретного (в частности, эпиграфического) материала из разных регионов страны.

Положение индологов, живущих в России, радикально отличается от того, в котором находятся их индийские коллеги. Практически не имея доступа к новому нумизматическому и эпиграфическому материалу, ис­торики вынуждены сосредоточивать внимание на давно опубликованных литературных памятниках. Соответственно, речь может идти не об иссле­довании отдельных регионов, а обо всем субконтиненте — самых общих характеристиках социального и политического строя Индии.

Это — тот путь, от которого чаще всего отказываются современные ин­дийские ученые, разочарованные степенью достоверности религиозно-эти­ческих книг (дхармашастр) или так называемого политического трактата

«Артхашастры». Но в изучении их — как и произведений ведийской ли­тературы — еще многое предстоит сделать для того, чтобы можно было использовать их как полноценные исторические источники. В источни­коведении до сих пор, по существу, сделано не так уж много — речь шла обычно лишь о традиционных вопросах авторства и датировки произве­дений. Возникала иллюзия, будто можно излагать историю, просто рас­положив источники в хронологическом порядке. Распространен и иной подход: историки в духе какой-либо социологической школы конструиро­вали общую схему развития, а затем из бесчисленного множества све­дений санскритских памятников выбирали для нее иллюстративный ма­териал.

На самом же деле датировка отдельных санскритских сочинений так же мало достоверна, как и их авторство. Ведь речь идет, главным обра­зом, об изложении некоей традиции, которая складывалась и передава­лась веками. В ней главное для историка — не случайное отражение кон­кретных событий и явлений, а сам характер этой традиции.

Разочарование историков нередко объясняется тем, что в древнеин­дийских дхармашастрах они искали «сборники законов», а в «Артхашаст-ре» — описание государства Чандрагупты, научную теорию государства или, на худой конец, некий утопический план. Между тем речь идет о «шастре», само возникновение которой связано с древним ритуалисти-ческим мировоззрением. Круг терминов и логика изложения представля­ют огромную ценность для исторического исследования, но предваритель­но необходимо уяснить не только смысл слов текста, но и те намерения, с которыми он создавался, сам язык породившей его культуры.

Литература

Алаев Л. Б. Сельская община в Северной Индии. Основные этапы эволю­ции. М., 1981.

АльбедильМ. Ф. Протоиндийская цивилизация. Очерки культуры. М., 1994.

Археология Зарубежной Азии. М., 1986.



Барроу Т. Санскрит. М., 1976.

Барт А. Религии Индии. М., 1897.

Бонгард-Левин Г. М. Индия эпохи Маурьев. М., 1973.

Бонгард-Левин Г. М. Древнеиндийская цивилизация. М., 1993.

Бонгард-Левин Г. М., Ильин Г. Ф. Древняя Индия: Исторический очерк М., 1969.

Бонгард-Левин Г. М., Ильин Г. Ф.Индия в древности. М., 1985 (2-е изд — СПб., 2000).

148

Глава III. Историография истории Древней Индии

Литература

149



Бэшем А. Л. Чудо, которым была Индия. М., 1977 (2000).

Васильев В. П. Буддизм, его догматы, история и литература. СПб., 1869. Ч. I, III.

Васильков Я. В. Махабхарата как исторический источник (К характери­стике эпического историзма) // НАА. 1982. № 5.

Вертоградова В. В. Индийская эпиграфика из Кара-тепе в Старом Тер­мезе. Проблема дешифровки и интерпретации. М., 1995.

Вигасин А. А. Представления об Индии в Древней Руси // Ежегодник «Индия 1981-82». М., 1983.

Вигасин А. А. Изучение Индии в России XVIII в. / / Ежегодник «Индия 1983». М., 1985.

Вигасин А. А. Изучение индийской культуры в России в первой трети XIX в. // Ежегодник «Индия 1984». М., 1986.

Вигасин А. А. Письма Ф. И. Щербатского из Индии / / Российские путе­шественники в Индии. М., 1991.

Вигасин А. А. Индология // История отечественного востоковедения. М., 1997.

Вигасин А. А., Самозванцев А. М. Артхашастра Каутильи: Проблемы со­циальной структуры и права. М., 1984.

Воспоминания о Ю. Н. Рерихе. Новосибирск, 1994.

Востоковедные центры зарубежных стран. М., 1984. Ч. I—IV.

Востоковеды Великобритании (Библиографический справочник). М., 1978.

Востоковеды Франции. 1946-1976 (Библиографический справочник). М., 1978.



Гринцер П. А. Древнеиндийская проза (обрамленная повесть). М., 1963.

Гринцер П. А. Древнеиндийский эпос. Генезис и типология. М., 1974.

Древние культуры Средней Азии и Индии. Сб. ст. Л., 1984.

Древняя Индия. Историко-культурные связи. Сб. ст. М., 1982.

Лубянский А. М. Ритуально-мифологические истоки древнетамильской лирики. М., 1989.

Дюмезиль Ж. Верховные боги индоевропейцев. М., 1986.

Елизаренкова Т. Я. Слова и вещи в «Ригведе». М., 1993.

Зеймаль Е. В. Кушанская хронология (материалы по проблеме). М., 1968.

Иван Павлович Минаев. М., 1968.

Избранные труды русских индологов-филологов. М., 1962.

Ильин Г. Ф. Вопрос об общественной формации в Древней Индии в со­ветской научной литературе // ВДИ. 1950. № 2.

Ильин Г. Ф. Древний индийский город Таксила. М., 1958.

Индийская культура и буддизм. М., 1972.

Индия в древности. Сб. ст. М., 1964.

История и культура Древней Индии. Сб. ст. М., 1963.

История отечественного востоковедения с середины XIX века до 1917 года.

М., 1997.

Касты в Индии. Сб. ст. М., 1965. Каталог индийских рукописей Российской публичной библиотеки / Сост.

Миронов Н. Д. Пг., 1918. Каталог индийских рукописей Азиатского музея / Сост. Н. Д. Миронов.

Вып. 1.Пг., 1914.

Кейпер Ф. Б. Я. Труды по ведийской мифологии. М., 1986. Косамби Д. Культура и цивилизация Древней Индии. М., 1968. Кудрявцев М. К. Кастовая система в Индии. М., 1992. Кузьмина Е. Е. Откуда пришли индоарии? М., 1994. Культура Древней Индии. М., 1975.

Лысенко В. Г., Терентьев А. А., Шохин В. К. Ранняя буддийская фило­софия. Философия джайнизма. М., 1994. Маккей Э. Древняя культура долины Инда. М., 1951. Массон В. М., Ромодин В. А. История Афганистана. М., 1964. Т. I. Массон В. М. Средняя Азия и Древний Восток. М., Л., 1964. Медведев Е. М. Очерки истории Индии до XIII в. М., 1990. Межгосударственные отношения и дипломатия на Древнем Востоке. М.,

1987.


Миллер В. Ф. Очерки арийской мифологии в связи с древнейшей культу­рой. Асвины-Диоскуры. М., 1876. Т. I. Невелева С. Л. Махабхарата. Изучение древнеиндийского эпоса. М.,

1991.


Огибенин Б. Л. Структура мифологических текстов Ригведы. М., 1968. Ольденберг Г. Будда, его жизнь, учение и община. М., 1900. Ольденбург С. Ф. Культура Индии. М., 1991. Осипов А. М. Краткий очерк истории Индии до X в. М., 1948. Осипов А. М. Заметки о некоторых советских работах по древней исто­рии Индии // НАА. 1961. № 1.

Осипов А. М. Об индийской национальной историографии по древней и средневековой истории Индии // Историография стран Востока. М., 1978.

Очерки экономической и социальной истории Индии. Сб. ст. М., 1973. Пандей Р. Б. Древнеиндийские домашние обряды. М., 1990. Пигулевская Н. В. Византия на путях в Индию. Из истории торговли

Византии с Востоком в IV-VI вв. М.; Л., 1951. Пишель Р. Будда, его жизнь и учение. М., 1991. Проблемы истории языков и культуры народов Индии. М., 1974.


150

Глава III. Историография истории Древней Индии

Литература

151



Радхакришнан С. Индийская философия. М., 1956. Т. I—II.

Рис-Дэвиде Т. В. Буддизм. Очерки жизни и учений Гаутамы Будды. СПб., 1901.

Розенберг О. О. Труды по буддизму. М., 1991.

Романов В. Н. Историческое развитие культуры. М., 1991.

Самозванцев А. М. Правовой текст дхармашастры. М., 1991.

Семека Е. С. История буддизма на Цейлоне. М., 1969.

Семенцов В. С. Проблемы интерпретации брахманической прозы. М., 1981.

Сергей Федорович Ольденбург. М., 1986.



Смирнов К. Ф., Кузьмина Е. Е. Происхождение индоиранцев в свете но­вейших археологических открытий. М., 1977.

Сообщения об исследовании протоиндийских текстов. М., 1970.



Сыркин А. Я. Некоторые проблемы изучения упанишад. М., 1971.

Тюляев С. И. Искусство Индии III тыс. до н. э. — VII в. н. э., М., 1988.

Узловые проблемы истории Индии. М., 1981.



Хвостов М. М. История восточной торговли греко-римского Египта. Ка­зань, 1907.

Центральная Азия в Кушанскую эпоху. М., 1974-1975. Т. I—II.



Чанана Д. Р. Рабство в Древней Индии. М., 1964.

Шарма Р. Ш. Древнеиндийское общество. М., 1988.

Шохин В. К. Классическая русская санскритология второй половины XIX в. и некоторые актуальные проблемы современной науки / / Ли­тература Индии. М., 1989.

Шохин В. К. Брахманистская философия: Начальный и раннеклассиче-ский периоды. М., 1994.

Штейн В. М. Экономические и культурные связи между Китаем и Инди­ей в древности. М., 1960.

Щербатской Ф. И. Теория познания и логика по учению позднейших буддистов. СПб., 1903-1909. Ч. 1-2. (2-изд. — 1995).

Щербатской Ф. И. Избранные труды по буддизму. М., 1988.

Щетенко А. Я. Первобытный Индостан. Л., 1979.

ЩетенкоА. Я. Древнейшие земледельческие культуры Декана. Л., 1968.

Эрман В. Г. Очерк истории ведийской литературы. М., 1980.

Этнические проблемы истории Центральной Азии в древности (II тыс. дон. э.). М., 1981.



Abegg E. Der Messiasglaube in India und Iran. В., 1928.

Abegg E. Der Buddha-Maitreya. St-Gallen, 1946.

Acharya P. K. An Encyclopaedia of Hindu Architecture. L, 1946.

Adhya G. L. Early Indian Economics, Studies in the Social Life of Northern and Western India 200 ВС — 300 AD. L., 1966.

Agrawal D. P. The Copper Bronze Age in India. New Delhi, 1971.

Agrawal D. P. Archaeology of India. L, 1982.

Agrawala V. S. India as known to Panini, Lucknow, 1953.

Allchin B. & Allchin R. The Birth of Indian Civilization. L., 1968.

Alsdorf L. Beitrage zur Geschichte von Vegetarismus und Rinderverehrung

in Indien. Wiesbaden, 1962. Alsdorf L. Kleine Schriften. Wiesbaden, 1974.

Archaeological Remains, Monuments and Museums. New Delhi, 1964. Pt. 1-2. Archaeology and History. Essays in Memory of A. Ghosh. Delhi, 1987. Vol. 1. Asiatic Society. Bicentenary Souvenir. Calcutta, 1984. Asthana S. History and Archaeology of India's contacts with other countries.

Delhi, 1976.



Auboyer J. Le throne et son sympolisme dans l'lnde ancienne. P., 1949. Auboyer J. La vie quotidienne dans l'lnde ancienne. P., 1961. Banerjee A. C. Studies in the Brahmanas. Delhi, 1963. Banerjee N. R. The Iron Age in India. New Delhi, 1965. Banerjee S. C. Dharmusutras. A Study in their Origin and Development.

Calcutta, 1962.



BareauA. Les premiers conciles bouddhiques. P., 1955. BareauA. Recherches sur la biographie du Buddha, P., 1963-1971. Vol. 1-3. Bareau A. Les sectes bouddhiques du petit vehicle. Saigon, 1955. BareauA. u. a. Die Religionen Indiens. Buddhismus... Stuttgart, 1964. Bd. 3. Basham A. L. History and Doctrines of the Ajivikas. L., 1951. Basham A. L. (ed.). A Cultural History of India. Oxford, 1975. Basham A. L. (ed.) Papers on the Date of Kaniska. Leiden, 1968. Basu J. India of the Age of the Brahmanas. Calcutta, 1969. Beautrix P. Bibliographie du bouddhisme. Bruxelles, 1970. Vol. 1. Bechert H. Willhelm Geiger: His Life and Works. Colombo, 1976. Bergaigne A. La Religion vedique d'apres les hymnes du Rig-Veda. P., 1878-

1883. T. 1-3.



Bethlenfalvy G, India in Hungarian Learning and Literature. Delhi, 1980. BhandarkarR. G. Vaisnavism, Saivism and minor religious systems. Varana-

si, 1965.



Bhargava P. L. India in the Vedic Age. Lucknow, 1971. Bhattacharya G. (ed.). Deyadharma. Studies in memory of D. С Sircar. Delhi,

1986. Bhattacharya H. (ed.). The Cultural Heritage of India. Calcutta, 1953-1961.

Vol. 1-4.

Biardeau M., Malamoud Ch. Le Sacrifice dans l'lnde ancienne. P., 1976. Bibliographie bouddhique. P., 1930 (продолжающееся издание).


152

Глава III. Историография истории Древней Индии

Литература

153



Bloomfield M. A. Vedic Concordance. Cambridge, 1906.

Bloomfield M. A. The Atharvaveda and the Gopatha Brahmana. Strassburg, 1899.

Bongard-Levin G., Vigasin A. Image of India. Moscow, 1984.

Bosch F. D. K. The Golden Germ. An Introduction to Indian Symbolism. The Hague, 1960.

Bose D. M., Sen S. N., Subbarayappa R. V. (ed.). A Concise History of Scien­ce in India. New Delhi, 1966.

BreloerB. Kautaliya-Studien. Bonn; Lpz., 1927-1934. Bd. 1-3.

Buitenen J. A. V. Studies in Indian Literature and Philosophy. Delhi, 1988.

Burgess J. The Ancient Monuments, Temples and Sculptures of India. L., 1897-1911. Vol. 1-2.

Burnouf E. Introduction a l'histoire du bouddhisme indien. P., 1876.

Caland W. Altindische Zauberei. Darstellung altindisches «Wunschopfers». Amsterdam, 1908.

Caland W. Kleine Schriften, Wiesbaden, 1985.

Caland W. Altindischer Ahnencult. Leiden, 1893.

Caland W. Die altindischen Todten- und Bestattungsgebrauche. Amsterdam, 1896.

Cannon J. Oriental Jones. A biography of Sir William Jones. Bombay, 1964.

Cardona G. Panini. A Survey of Research. The Hague, 1976.

Casal J.-M. Fouilles d'Amri. P., 1964. T. 1-2.

Casal J.-M. La Civilisation de l'lndus et ses enigmes. P., 1969.

Centenary Review of the Asiatic Society. 1784-1884. Calcutta, 1986.



Chakraborty H. India as reflected in the inscriptions of the Gupta Period. Calcutta, 1977.

Chaudhury N. Scholar extraordinary. The Life of Prof. Friedrich Max Mtiller. N. Y., 1974.

Clark G. Sir Mortimer and Indian archaeology. New Delhi, 1979.

Coomaraswamy A. K. Geschichte der indischen und indonesischen Kunst. Lpz., 1927.

Coomaraswamy A. K. Yaksas. Washington, 1928-1931. Pt. 1-2.

dimming J. (ed.). Revealing India's Past. L., 1939.

Cunningham A. Ancient Geography of India. Calcutta, 1924.

Dallapiccola A. L. e. a. (ed.) The Stupa: its religious, historical and architec­tural significance. Wiesbaden, 1980.

DandekarR. N. Progress of Indie Studies, 1917-1942. Poona, 1942.

Dani A. H. Indian Palaeography. Oxford, 1963.

Dani A. H. Recent Archaelogical Discoveries in Pakistan, P., 1988.

Dating of the Historical Buddha / Ed. by H. Bechert. Gottingen, 1991.



Deppert J. Rudras Geburt. Wien, 1977.

Derrett J. D. M. Religion, Law and the State in India. L., 1968.

Derrett J. D. M. Dharmasastra and Juridical Literature. Wiesbaden, 1973.

Derrett J. D. M. Essays in classical and modern Hindu Law. L., 1976-1978.

Vol. 1-4.



Deussen P. Die Philosophie der Upanishads. Lpz., 1920. Devahuti D. (ed) Historical and Political Perspectives. Delhi, 1982. Dey N. L. The geographical Dictionary of Ancient and Mediaeval India. L.,

1927.


DikshitarR. The Purana Index. Madras, 1951-1955. Vol. 1-3. Dumont L. Religion, Politics and History in India. P., 1970. Dumont L. Homo hierarchicus. The Caste System and its Implications.

Chicago, 1980.



Edwardes M. Everyday Life in Early India. L., 1969. Eggermont P. H. L. The Chronology of the Reign of Asoka Moriya. Leiden,

1956. Eggermont P. H. L. Alexanders Campaings in Sind and Baluchistan. Leuven,

1975.

Epic and Puranic Bibliography (up to 1985). Vol. 1-2. Wiesbaden, 1992. Ezourvedam. A French Veda of the Eighteen Century / Ed. by L. Rocher.



Amsterdam; Philadelphia, 1984. Fairservis W. A. The Roots of Ancient India. L., 1972. Falk H. Brudershaft und Wiirfelspiel. Freiburg, 1986. Fick R. Theodor Benfey als Begrtinder der vergleichenden Marchenkunde.

Gottingen, 1931. Fick R. Die sociale Gliederung im nordostlischen Indien zu Buddaha's Zeit.

Kiel, 1897. Foucher A. La vie du Buddha d'apres les textes et les monuments de lTnde.

P., 1949.



Foucher A. L'art greco-bouddhique du Gandhara. P., 1905-1951. Vol. 1-2. Frauwallner E. Die Philosophie des Buddhismus. В., 1956. Frauwallher E. The earliest Vinaya and the Beginning of Buddhist Literature.

Roma, 1956.



Frauwallner E. Nachgelassene Werke. Wien, 1984. Geiger W. Dipavamsa und Mahamsa und die geschichtliche Uberlieferung in

Ceylon. Lpz., 1905.



Geiger W. Kleine Schriften. Wiesbaden, 1973. Geographical Encyclopaedia of ancient and mediaeval India. Varanasi, 1967.

Vol. 1.


Ghosh A. The City in early historical India. Simla, 1973. Ghosh A. (ed.) Encyclopaedia of Indian Archaeology. Delhi, 1982. Vol. 1-2. Ghosh A. Indian archaeology. New Delhi, 1960.

154

Глава III. Историография истории Древней Индии

Литература

155



Ghoshal U. N. History of Indian Political Ideas. Oxford, 1959. Glasenapp H. Ausgewahlte kleine Schriften. Wiesbaden, 1980. Glasenapp H. von. Das Indienbild deutscher Denker. Stuttgart, 1960. Glasenapp H. von. Der Jainismus. EineindischeErlosungsreligion.B., 1925. Gobi R. Dokurnente zur Geschichte der iranischen Hunnen in Baktrien und

Indien. Wiesbaden, 1967. Vol. 1-4.



Goetz H. Indien. Fttnf Jahrtausende indischer Kunst. Baden-Baden, 1962. Gonda J. Indology in the Netherlands. Leiden, 1964. Gonda J. Change and Continuity in Indian religion. P., 1965. Gonda J. The ritual functions and Significance of Grasses in the Religion of

the Veda. Amsterdam, 1985. Gonda J. Ancient Indian Kingship from the religious Point of View. Leiden,

1966. Gonda J. Notes on Names and the Name of God in Ancient India. Amsterdam;

L, 1970.


Gonda J. (ed.). A History of Indian Literature. Wiesbaden, 1973. Gonda J. Selected Studies. Leiden, 1975. Vol. 1-5. Gonda J. Die Religionen Indiens. Stuttgart, 1960-1963. Vol. 1. Veda und

alterer Hinduismus; Vol. 2. Der jtingere Hinduismus. Gopal R. India of Vedic Kalpasutras. Delhi, 1959. Grassman H. Worterbuch zum Rigveda. Lpz., 1873. Grafe. Systematische Darstellung kulturgeschichtlicher Informationen aus

dem Vinayapitakam der Theravadins. Gottingen, 1974. Gupta P. L. Coins. New Delhi, 1969.

Gupta P. L. Geographical Names in Ancient Indian Inscriptions. Delhi, 1977. Halbfass W. Indien und Europa. Perspektive ihrer geistigen Begegnung.

Basel; Stuttgart, 1981.



Hallade M. The Gandhara Style and the Evolution of Buddhist Art. L, 1968. Hanayama S. Bibliography on Buddhism. Tokyo, 1961. Hade]. С Gupta Sculpture. Oxford, 1974. Hazra R. C. Studies in the Upapuranas. Calcutta, 1956-1963. Hazra R. С Studies in the Puranic Records on Hindu Rites and Customs.

Delhi; Varanasi; Patna, 1975.



Hecker H. Der Pali-Kanon, ein Wegweiser. Hamburg, 1965. Held G. J. The Mahabhurata. An Ethnological Study, L.; Amsterdam, 1935. Hertel J. Das Pancatantra, seine Geschichte und seine Verbreitung. Lpz.,

1914.


Hillebrandt A. Ritual-Literatur. Vedische Opfer und Zauber. Strassburg, 1892. Hillebrandt A. Vedische Myfhologie. Breslau, 1927-1929. Bd. 1-2. Hiltebeitel A. Ritual of Battle, Krishna in the Mahabharata. Ithaca, 1976. History and Culture of Indian People. L, 1950. Vol. 1; Bombay, 1951. Vol.2.

HoltzmannA. Das Mahabharata und seine Theile. Kiel, 1892-1895. Bd. 1-4.

Hopkins E. W. The Great Epic of India. N. Y., 1901.

Hultzsch E. Inscriptions of Asoka. Oxford, 1925.

Index to the Rublications of the Astatic Society. 1788-1953. Calcutta, 1959.

Vol. I. Pt. 1-2.

Indian Studies abroad. Delhi, 1964. Indianisme et Bouddhisme. Melanges offerts a Mgr. E. Lamotte. Louvain,

1980. Indological and Buddhist Studies. Volume in Honour of Prof. J. W. de Jong.

Canberra, 1982.



Jacoby H. Kleine Schriften. Wiesbaden, 1970. Bd. 1-2. Jain J. Ch. Life in Ancient India as depicted in the Jain Canon. Bombay, 1947. Jain P. Ch. Labour in Ancient India. Delhi, 1971. Jaiswal S. The Origin and Development of Vaisnavism. Delhi, 1967. Jayaswal K. P. Hindu Polity. Bangalore, 1955. Jolly J. Recht und Sitte. Strassburg, 1896. Jolly J. GeorgBuhler. Strassburg, 1900. Jolly J. Medizin. Strassburg, 1901. Jong J. W. de. A Brief History of Buddhist Studies in Europe and America.

Varanasi, 1976.



JoshiJ.P., ParpolaA. Corpus of Indus Seals and Inscriptions. Helsinki, 1987. Kane P. V. History of Dharmasastra. Poona, 1930-1962. Vol. 1-5. Kangle R. P. The Kautiliya Arthasastra. Bombay, 1960-1965. Vol. 1-3. Karttunen K. India in Early Greek Literature. Helsinki, 1989. Kashikar С G. Survey of the Srautasutras. Bombay, 1966. Katre S. M. Introduction to Indian Textual Criticism. Poona, 1954. Keith A. B. The Religion and Philosophy of the Veda and Upanishads. Cam­bridge, 1925. Vol. 1-2. Kejariwal O. P. The Asiatic Society of Bengal and the Discovery of India's

Past. Oxford, 1988.



Kern H. Manual of Indian Buddhism. Strassburg, 1896. Khanna A. N. Archaeology of India. Delhi, 1981. Kielhorn F. Kleine Schriften. Wiesbaden, 1969. Bd. 1-2. Kirfel W. Das Purana Paflcalaksana. Versuch einer Textkritik. Bonn, 1927. Kirfel W. Die Kosmographie der Inder. Bonn, 1920.

Kirfel W. Die Symbolik des Hinduismus und des Jinismus. Stuttgart, 1959. Kirfel W. Symbolik des indischen Buddhismus. Stuttgart, 1959. Kirfel W. Kleine Schriften. Wiesbaden, 1976. Kopf D. British Orientalists and the Bengal Renaissance 1773-1835. Berkley,

1967. Kramrish S. The Hindu Temple. Calcutta, 1946. Vol. 1-2.



156

Глава Ш. Историография истории Древней Индии

Литература

157



Kulke Н. а. о. Indische Gesellschaft vom Altertum bis zur Gegenwart. Mun-

chen, 1982.



Lai В. B. Indian archaeology since independence. Delhi, 1964. Lamotte E. Histoire du bouddhisme indien, des origenes а Гёге Saka. Louvain,

1958. Lamotte E. Notice sur Louis de La Vallee Poussin / / Academie royale de

Belgique. Bruxelles, 1965. Lariviere R. W. Protestants, Orientalists and Brahmanas reconstructing

Indian social History / / Center for Asian studies. University of Texas.

Austin, 1995.

Lassen Ch. Indische Altertumer. В.; L, 1847-1861. Bd. 1-4. Law В. С Tribes in Ancient India. Poona, 1943. Lefmann S. Franz Bopp, sein Leben und seine wissenschaftliche Verdienste.

В., 1891. Leifer W. India and the Germans. 500 Years of Indo-German Contacts.

Bombay, 1977. Leumann E. Maitreya-samiti. Das Zukunftsideal der Buddhisten. Strassburg,

1919.


Levi S. Doctrine du sacrifice dans les Branmanas. P., 1898. Lingat R. Les Sources du droit dans le systeme traditionnel de PInde. Hague,

1962.


Lingat R. Royautes bouddhiques. Asoka. La fonction royale a Ceylon. P., 1989. LohuizenJ. E. van. The «Scythian» Period. Leiden, 1949. Luders H. Philologica indica. Gottingen, 1940. Liiders H. Bharhut und die buddhistische Literatur. Lpz., 1941 Luders H. Varuna. Gottingen, 1951-1959. Luders H. Kleine Schriften. Wiesbaden, 1973. Macdonell A. A. Vedic Mythology. Strassburg, 1897. MacdonnellA.A., Keith A. B. Vedic Index of Names and Subjects. L., 1913.

Vol. 1-2.



Mackay E. J. H. Further Excavations at Mohenjo-daro. Delhi, 1938. Vol. 1-2. Mackay E. J. H. Chanhu-daro Excavations 1935-36. New Haven, 1943. Maity S. K. Economic History of Northern India in the Gupta Period. Calcutta,

1957. Majumdar R. C. e. a. (ed.). Comprehensive History of India. Delhi, 1981.

Vol. III. Pt. 1-2(300-985).

Majumdar R. C, Altekar A. S. The Vakataka-Gupta Age. Benares, 1954. Malalasekara G. P. Dictionary of Pali Proper Names. L., 1937. Vol. 1-2. Malalasekara G. P. Encyclopaedia of Buddhism. Colombo, 1960. Mani V. Puranic Encyclopaedia. Delhi, 1975.

Marshall!. Mohenjo-daro and the Indus Civilization. L., 1931. Vol. 1-3.

Marshall J. Taxila. Cambridge, 1951. Vol. 1-3.

Mehendale M. A. Asokan Inscriptions in India (A linguistic Stydy with an

exhaustive Bibliography). Bombay, 1948.



Meyer J. J. Das altindische Buch vom Welt-und Staatsleben. Lpz., 1926. Minard A. Trois enigmes sur les cent Chemins. P., 1949-1956. Vol. 1-2. Mode H. Das friihe Indien, Stuttgart, 1963. Mookerji R. K. Local Government in Ancient India. Calcutta, 1922. Moti Chandra. The World of Courtesans. Delhi, 1973. Moti Chandra. Trade and Trade Routes in Ancient India. Delhi, 1977. Mukherjee, Sir Wiliam Jones. A Study in eighteenth-century British Attitudes

to India. Cambridge, 1968.



Muller M. Lebenserinnerungen. Aus meinem Leben. Gotha, 1902. Nakamura H. Indian and Buddhist Studies in Japan. S. 1. 1960. Nakamura H. Indian Buddhism. Delhi, 1987. Narain A. K. The Indo-Greeks. Oxford, 1957.

Nilakantha Sastri. The Age of the Nandas and Mauryas. Benares, 1952. Noboru Karashima. History of South Asia (Oriental Studies in Japan. Retro­spect and Prospect 1963-72). Tokyo, 1974. Norman K. R. Pali Literature. Wiesbaden, 1983. Norman Brown. Resources for South Asian Language Studies in the United

States. Philadelphia, 1960. Norman Brown. India and Indology. Selected Articles. Delhi; Varanasi; Patna,

1978.

O'Flaherty W. D. The Origins of Evil in Hindu Mythology. Berkley, 1976. Oldenberg H. Die Vedaforschung. Stuttgart; В., 1905. Oldenberg H. Vorwissenschaftliche Wissenschaft. Die Weltanschauung der

Brahmana-Texte. Gottingen, 1919. Oldenberg H. Die Religion des Veda. В., 1923. Oldenberg H. Kleine Schriften. Wiesbaden. 1967-1968. Bd. 1-2. Oppenberg U. Quellenstudien zu F. Schlegels Ubersetzungen aus dem

Sanskrit. Marburg, 1965. Orientalism and the Postcolonial Predicament / Ed. by С Breckenridge and

P. van der Veer. Philadelphia, 1993. Pandey R. (ed.). Buddhist Studies in India. Delhi, 1976. Pargiter F. E. Ancient Indian Historical Tradition. L., 1922. Pathak V. S. Ancient Historians of India. L., 1966. Philips С. Н. (ed.). Historians of India, Pakistan and Ceylon. L., 1961. Pingree D. Census of the Exact Sciences in Sanskrit. Philadelphia, 1970-

1976. Vol. 1-3.


158

Глава III. Историография истории Древней Индии

Литература

159



Pingree D. Jyotihsustra: Astral and Mathematical Literature, Wiesbaden, 1981.

Pischel R., GetdnerK. F. Vedische Studien. Stuttgart, 1889 -1901. Vol. 1-3.

Possehl G. (ed.). Ancient Cities of the Indus. Delhi, 1979.

Proceedigs of the Asiatic society. 1784-1800. Vol. I. Calcutta, 1980.



Przylusky J. La legende de l'empereur Asoka. P., 1923.

Puri B. N. Ancient Indian Historiography. A bi-centenary study. Delhi, 1994.

Pusalker A. D. Studies in Epic and Puranas of India. Bombay, 1955.

Raghavan V. e. a. New Catalogus catalogorum. Madras, 1949 (продолжа­ющееся издание).

Raghavan V. Sanskrit and allied indological Studies in Europe. Madras, 1956.

Raghavan V. Indological Studies in India. Delhi; Varanasi; Patna, 1964.

Rajendralala Mitra (150th Anniversary Lectures). Calcutta, 1978.

Ramakrishna Gopal Bhandarkar as an Indologist. Poona, 1976.

Rao S. R. Lothal and the Indus Civilization. L., 1973.

Rau W. Staat und Gesellschaft im alten Indien. Wiesbaden, 1959.

Rau W. (ed.). Bilder hundert deutscher Indologen. Wiesbaden, 1967.

Rau W. Topferei und Tongeschirr im vedischen Indien. Wiesbaden, 1972.

Rau W. Metalle und MetallgerSte im vedischen Indien. Wiesbaden, 1974.

Rau W. Zur Vedischen Altertumskunde. Mainz, 1983.

Raychaudhury H. С Political History of Ancient India. Calcutta, 1950.

Rawlinson H. G. Intercourse between India and the Western World. Cam­bridge, 1916.

Recent Research on Max Weber's Studies on Hinduism. Munchen; Koln; L., 1986.



Renou L. Les maitres de la philologie vedique. P., 1928.

Renou L. Bibliographie vedique. P., 1931.

Renou L. S. Levi et son ouvre scientifique // JA. 1936. Vol. 228.

Renou L., FilliozatJ. L'Inde classique. P., 1947-1953. Vol. 1-2.

Renou L. Etudes vediques et panineennes. P., 1955-1969. Vol. 1-17.

Review of indological researches in last 75 years. Poona, 1967.



Riepe D. The Philosophy of India and its Impact on American Thought. Springfield, 1970.

Rhys Davids T. W. Buddhist India. L, 1903.

Ritschl E., Schetelich M. Studien zum Kautiliya Arthasastra. В., 1973.

Ritual, State and History. Essays in Honour of J. С Heesterman / Ed. by A. W. van den Hoesch e. a. Leiden; N. Y.; Koln, 1992.



Rocher R. Alexander Hamilton (1762-1824). A Chapter in the early History of Sanskrit Philology. New Haven, 1968.

Rocher R. Orientalism, Poetry and the Millenium: the Chekered Life of Natha­niel Brassey Halhed 1751-1830. Delhi, 1983.

Rocher R. Sanskrit and related Studies in United States 1960-1985 // Indological Studies and South Asian Bibliography. Philadelphia, 1986.

Rocher L. Purana Literature. Wiesbaden, 1985.

Rosenfield J. M. The Dynastic Art of the Kushanas. Berkley, 1967.

Roy A. K., Gidwani N. N. A dictionary of Indology. Delhi, 1985. Vol. 1-4.

Roy S, The Story of Indian Archaelogy 1784-1947. Delhi, 1961.

Roy T. N. The Ganges Civilization. Delhi, 1983.

Rutkowska T. Powoyenna indologia polska // Przeglad orientalistychni. Warszawa, 1976. Vol. 4.

Sankalia H. D. Prehistory and Protohistory of India and Pakistan. Poona, 1974.

Sankalia H. D. Aspects of Indian History and Archaelogy. Delhi, 1977.

Sankalia H. D. Indian Archaelogy today. Bombay, 1979.

Sanskrit Studies in the GDR. В., 1979. Pt. 1-2.

Sanskrit Studies outside India. Weimar, 1976. Pt. 1-2.

Sanskrit Studies outside India 1976-81. Delhi, 1981.

Sanskrit Studies in India 1979-81. Delhi, 1981.

Scharfe H. Untersuchungen zur Staatsrechtslehre des Kautaliya. Wiesbaden, 1968.

Scharfe H. The State in Indian Tradition. Leiden, 1989.

Schelarth B. Das Konigtum im Rig- und Atharvaveda. Wiesbaden, 1960.

Schlingloff D. Die altindische Stadt. Wiesbaden, 1969.

Schlingloff D. Studies in the Ajanta Paintings. Identifications and Interpre­tations. Delhi, 1988.

Schroeder L. Lebenserinnerungen. Jena, 1921.

Schroeder L. Indiens Literatur und Kultur in historischer Entwicklung. Leipzig, 1887.

Schubring W. Die Lehre der Jainas. В., 1935.

Schubring W. Kleine Schriften. Wiesbaden, 1977.

Schwartzenberg J. E. (ed.). South Asia Historical Atlas. Chicago, 1978.

Sen S. N. Bibliography of Sanskrit Works on Astronomy and Mathematics. New Delhi, 1966.

Sen S. P. (ed.). Historians and Historiography in modern India. Calcutta, 1973.

Senart E. Les Castes dans l'lnde. P., 1896.

Sharma J. P. Republics in ancient India. Leiden, 1968.

Sharma R. S. Sudras in ancient India. Delhi, 1958.

Sharma R. S. Indian Feudalism: с 300-1200. Calcutta, 1965.

Sharma R. S. (ed.). Survey of Research in Economic and Social History of India. Delhi, 1986.


160

Глава III. Историография истории Древней Индии

Литература

161



Sharma R. S. Urban Decay (с. 300-1000) in India. Delhi, 1987.

Sharma S. Early Indian Symbols. Numismatic Evidence. Delhi, 1990.

Singhal С R. Bibliography of Indian Coins. Bombay, 1950-1952. Vol. 1-2.

Sircar D. C. Studies in the Geography of Ancient and Medieval India. Delhi, 1960.

Sircar D. С Indian Epigraphy. Delhi, 1965.

Sircar D. С Studies in the Society and Administration of Ancient and Medie­val India. Calcutta, 1967.

Sircar D. С Studies in Indian Coins. Delhi, 1968.

Sircar D. С Studies in the Religious Life of Ancient and Medieval India. Delhi, 1971.

Smith V. The Early History of India. Oxford, 1924.

Sorensen S. An Index to the Names in the Mahabharata. Delhi, 1963.

Sparreboom M. Chariots in the Veda. Leiden, 1963.

Sprockhoff J. F. Sannyasa. Quellenstudien zur Askese in Hinduismus. Wies­baden, 1976.

Srinivasiengar С R. The History of Ancient Indian Mathematics. Calcutta, 1967.

Stache-Rosen V. German Indologists. Delhi, 1981.

Stache-Rosen A. (ed) German Indology. A list of Institutions and Persons. Munchen, 1988.

Stacul G. Prehistoric and Protohistoric Swat, Pakistan (c. 3000-1400 b. c). Roma, 1987.

Stein M. A. Serindia. Oxford, 1921. Vol. 1-5.

Stein M. A. Innermost Asia. Oxford, 1926. Vol. 1-4.

Stein O. Kleine Schriften. Wiesbaden, 1985.

Sternbach L. Juridical Studies in Ancient Indian Law. Delhi, 1965-1967. Vol. 1-2.

Sternbach L. Bibliography on Dharma and Artha in Ancient and Medieval India. Wiesbaden, 1973.

Strong J. S. Legend of King Asoka. Princeton, 1983.

Tarn W. W. The Greeks in India and Bactria. Cambridge, 1951.

Thapar В. К. Recent Archaeological Discoveries in India. P.; Tokyo, 1985.

Thapar R. Asoka and the Decline of the Mauryas. L., 1961.

Thapar R. Interpretations of Ancient Indian History / / Ancient Indian Social History. Some Interpretations. Delhi, 1984.

Thibaut G. Astronomie, Astrologie and Mathematik. Strassburg, 1899.

Thieme P. Kleine Schriften. Wiesbaden, 1971. Bd. 1-2.

Thite G. U. Sacrifice in the Brahmana-Texts. Poona, 1975.

Thite G. U. Medicine. Its medico-religious Aspects according to the Vedic and

later Literature. Poona, 1982. Trautmann T. R. Kautilya and the Arthasastra. A statistical investigation of

the authorship and Evolution of the text. Leiden, 1971. Tucci G. Opera minora. Roma, 1971.

Vallee Poussin L. de la, L'Inde aux temps des Mauryas. P., 1930. Vats M. S. Excavations at Harappa. Delhi, 1940. Vol. 1-2. Viennot O. Le culte de l'arbre dans Flnde ancienne. P., 1954. Vogel J. Ph. La sculpture de Mathura. P., 1930. Yazdani G. (ed.). The Early History of Deccan. L, 1960. Vol. 1-2. Wagle N. N. Society at the Time of Buddha. Bombay, 1966. Waldschmidt E. Die buddhistische Spatantike in Mittelasien. В., 1922-1933.

Bd. 1-7.


Waldschmidt E. Von Ceylon bis Turfan. Go'ttingen, 1967. Walker B. Hindu World. An Encyclopaedic Survey of Hinduism. L., 1962.

Vol. 1-2.



Warder A. K. Indian Buddhism. Delhi, 1970.

Warder A. K. An Introduction to Indian Historiography. Bombay, 1972. Waiters T. On Yuan Chwang's Travels in India L, 1904-1905. Vol. 1-2. Weber A. (ed.). Indische Studien. Lpz.; В., 1850-1898. Bd. 1-18. Weber A. The History of Indian Literature. L., 1878. Weber M. Gesammelte Aufsatze zur Religionssoziologie. Tubingen, 1921.

Bd. 2. Hinduism und Buddhism. Wezler A. Towards a Reconstruction of Indian Cultural History: Observations

and Reflections on 18th and 19th Century Indology// Studien zur Indo-

logie und Iranistik. 1993. № 18. Wheeler M. Five Thousand Years of Pakistan. An Archaelogical Outline. L.,

1950.

Wheeler M. Early India and Pakistan to Asoka. L., 1959. Wheeler M. Civilizations of the Indus Valley and Beyond. L., 1966. Wheeler M. The Indus Civilization. Cambridge, 1968. Wilson A. L. A mythical Image: the Ideal of India in German Romanticism.

Durham, 1964. Windisch E. Geschichte der Sanskrit-Philologie und indischer Altertumskun-

de. Strassburg, 1917-1920. Bd. 1-2.

Windisch E. Philologie und Altertumskunde in Indien. Lpz., 1921. Winternitz M. Geschichte der indischen Literatur. Lpz., 1905-1922. Bd. 1-3. Witzel M. On magical Thought in the Veda. Leiden, 1979. Zachariae Th. Opera minora. Wiesbaden, 1976. Zimmer H. Altindisches Leben. Die Kultur der vedischen Arier. В., 1879.

6 Зак. 34S0



162

Глава III. Историография истории Древней Индии


Zimmer H. Myths and Symbols in Indian Art and Civilization. N. Y., 1946.

The Art of Indian Asia, its Mythology and Transformations. N. Y., 1960.

Vol. 1-2.

lurcher E. The Buddhist Conquest of China. Leiden, 1972. Vol. 1-2. Zur Schulzugehorigkeit von Werken der Hinayana-Literatur. Ed. H. Bechert.

Gottingen, 1985-1987. Bd. 1-2. Zydenbos R. J. Moksa in Jainism. Wiesbaden, 1983.




Каталог: ld
ld -> -
ld -> Шпаргалка " Мұртты обалар" көп тараған аймақ "Ақ жалды жүйрік аттардың иелері" деп аталған тайпа "
ld -> Қазақстан тарихының тақырыбына шпаргалкалары Адамзат тарихы дамуының ең алғашқы кезеңі? Тас дәуірі
ld -> Разработка научно-технологических основ производства катализаторов дегидрирования для синтеза изопрена
ld -> Учебно-методическое пособие для студентов геологического факультета Казань 2004 Печатается по решению
ld -> Реферат Основные элементы и профессиональные правила оформления рекламного объявления
ld -> Қазақстан Республикасы Ішкі істер министрлігінің ақпараттық жүйелерін «электрондық үкіметтің» шлюзімен біріктіру мүмкіндіктерін зерделеу жөніндегі жұмыс жоспары
ld -> Абай Құнанбайұлы Жүрегіңнің түбіне терең бойла
ld -> Төлеу Көбдіковтің елінде


Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет