Издательство социально- экономической



бет3/48
Дата17.05.2020
өлшемі4.27 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   48

33

ковываться в смысле, отличном от предшествующей историко-философской традиции. В последней интуиция понималась или как такая очевидность знания, которая дана в чувственных восприятиях (например, в номинализме Оккама), или как такая высшая и таинственная способность человеческого духа, кото­рая полностью порывает с его логическими средствами и тем самым получает возможность целостного достижения наиболее сложных объектов, не исключая самого бога, составляющего главный объект этой иррационалистически и мистически трак­туемой интуиции. Для Декарта же совершенно неприемлемо истолкование интуиции как веры в «шаткое свидетельство чувств», на которое никогда нельзя положиться. Еще более ре­шительно он отвергает иррационалистическое истолкование интуиции, обычно отождествлявшее ее со сверхъестественным «откровением божьим». Для великого французского рациона­листа интуиция становится только интеллектуальной интуи­цией, неразрывно связанной с логическими средствами челове­ческого познания. Она выступает у него в качестве главного проявления «естественного света разума», присущего человече­скому уму по самой его природе и диаметрально противопо­ложного сверхъестественному откровению. Вместе с тем карте­зианское учение об интуиции, как и его учение о процессе познания в целом, будучи одним из главных компонентов анти­исторического, метафизического истолкования мира и человека, оказалось неразрывно связанным с учением о врожденных идеях, существовании человека, удостоверяемом. мышлением («я мыслю, следовательно, существую»), о принципиальном от­личии человеческого духа от мира телесной природы, об источ­никах заблуждения ума, который сам по себе не способен к ошибкам, и др. Но эти и другие положения картезианского учения о знании представляли уже составную — и притом идеа­листическую — часть того, что на философском языке рассмат­риваемого столетия именовалось метафизикой.

В данной статье, носящей самый общий характер, у нас нет возможности рассмотреть отличия рационалистического ме­тода Спинозы от декартовского. Впрочем, в этой области у них больше общего, чем отличного. Обоих этих мыслителей объеди­няет идея «естественного света» человеческого ума, выра­жающегося в абсолютно достоверном, интуитивно-дедуктивном познании, ориентирующемся на математику и отвергающем сверхъестественное откровение.

Борьба за непоколебимую достоверность знания заставила Декарта, как и Спинозу, решительно выступить против скеп­тицизма. Последний вместе с другими античными философскими учениями был возобновлен в эпоху Возрождения в особен­ности Монтенем, а в конце рассматриваемого столетия Бейлем. Хоть острие их скептицизма было направлено против догма­тических положений христианского вероучения, а у Бейля и против положений метафизики, в ту эпоху было немало и таких скептических утверждений, которые стремились подорвать до­стоверность любых положений науки. Эта сторона скептициз-

34

Ма (нашедшая свое выражение и у Паскаля) получала реши­тельную поддержку у идеологов христианства, стремившихся к компрометации науки и иррационалистической защите ре­лигии. Вот почему и Декарт, и Спиноза, а до них и Бэкон, обосновывая достоверность знания, обрушивались на скепти­цизм.

При всех различиях, существующих между Декартом и Спинозой в истолковании причин заблуждения, а также источ­ников интеллектуальной интуиции и ее предмета, их объеди­няет одна наиболее глубокая особенность метафизического ра­ционализма. Эта особенность состоит в убеждении в тождест­венности логических и причинных связей самого бытия, самой природы вещей. Она очень просто выражена в одной из теорем «Этики», утверждающей, что порядок и связь вещей совершенно те же, что и порядок и связь идей, если последние освобождены от тумана чувственных представлений и полностью прояснены интуитивно-демонстративным знанием. Именно это фундамен­тальное убеждение, разделявшееся и Лейбницем (по-своему π рядом философов античности, как и некоторыми философами средневековья), обосновывало уверенность этих великих рацио­налистов в познаваемости мира и в достоверности этих по­знаний.

Другое толкование знания выдвигали великие английские философы Гоббс и Локк, до известной степени продолжавшие ту линию его истолкования, которая наметилась у Бэкона. В этом отношении к ним приближался и Гассенди. Но методо­логию этих философов, и в особенности Гоббса, нельзя уже определять только как эмпирическую, ибо в отличие от Бэкона Гоббс понимал первостепенное значение знания математиче­ского типа, достоверного знания. Последнее автор философской трилогии «О теле», «О человеке» и «О гражданине» подобно Спинозе пытался распространить и на область моральной и, еще больше, чем автор «Этики», на область «гражданской фи­лософии», т. е. не только на область этики, но и на область политики, науки об обществе. По существу соглашаясь с Декар­том и Спинозой в том, что опытным путем невозможно обос­новать достоверности знаний математического типа, Гоббс в отличие от них пытался провести сенсуалистическую точку зрения относительно его природы.

Суть позиции Гоббса, наиболее последовательно продол­жавшего в рассматриваемом столетии линию номинализма, сводилась к отрицанию интеллектуальной интуиции как искон­ного достояния человеческого ума и к истолкованию необходи­мой общности достоверности знания как порождения языкового общения людей. Вместо проблемы интуиции автор «Левиафана» выдвигал проблему дефиниции, т. е. правильного, точного оп­ределения многозначных слов человеческого языка. Большой интерес представляет развитая им в этой связи знаковая тео­рия языка. Будучи ближе к эмпиризму и сенсуализму, эта теория по сравнению с картезианской теорией интеллектуаль­ной интуиции, приведшей к представлению о нематериальности

2* 35


ί


I !·'·<

:!'. t



ί · S



ί


человеческого духа, в целом заключала в себе больше и элемен­тов материализма. Однако, с другой стороны, номиналистиче­ское учение о языке как знаковой системе и источнике позна­ния отрицало онтологическое, связанное с учением о бытии содержание «имен» человеческого языка и по сравнению с картезианской и спинозистской теорией интуиции, базировав­шейся на идее тождества мышления и бытия, заключало в себе немало элементов субъективизма и конвенционализма.

Попытку еще более широкого сенсуалистического истолко­вания знания предпринял в конце того же столетия другой английский материалист, Джон Локк, в своем знаменитом тру­де «Опыт о человеческом разуме». Пожалуй, как ни в одном другом философском произведении рассматриваемой эпохи, во­просы гносеологии здесь выдвинуты на первый план. Материа­листический сенсуализм этого сочинения более всего связан с критикой его автором учения о врожденных идеях, разви­вавшегося Декартом, Мальбраншем и некоторыми английскими идеалистами. Вскрывая несостоятельность этой доктрины, опе­рируя фактами, почерпнутыми из науки нового времени, Локк обосновывал древний тезис сенсуализма, согласно которому в разуме нет ничего, что предварительно не было бы опосред­ствовано деятельностью, органов чувств. Однако антиисториче­ская позиция автора «Опыта» в понимании природы и человека не позволила ему последовательно провести линию материали­стического сенсуализма при истолковании всего процесса по­знания и содержания человеческого сознания. Он отклоняется" от нее уже при истолковании внутреннего опыта (рефлексии), затем абстрактного знания, непознаваемости субстанции, а так­же в учении о разновидностях знания, которое автор «Опыта» подразделял в соответствии со степенью присущей ему досто­верности на сенситивное, демонстративное и интуитивное. Эле­менты субъективизма и агностицизма содержатся в Локковом учении о непознаваемости субстанции, в известной неопреде­ленности разграничения первичных и вторичных качеств, в уче­нии о том, что наше зналие в сущности относится к идеям как основным его компонентам, а не к самим вещам.

Таким образом, метафизичность общих философских пози­ций крупнейших философов рассматриваемой эпохи, в част­ности их неспособность понять то, как из единичных постиже­ний интеллекта в историческом развитии человеческой практики вырабатывается способность к обобщенному и притом досто­верному знанию, не позволила и Локку показать несостоятель­ность не менее метафизического рационализма. Ряд слабостей односторонне сенсуалистической позиции автора «Опыта о че­ловеческом разуме» раскрыл Лейбниц в своих «Новых опытах о человеческом разуме». В целом лейбницеанский рационализм представляет усовершенствованное видоизменение картезиан­ского рационализма. Мысль о решающем характере деятель­ности самого человеческого ума в процессе познания и о под­чиненности ему опытно-чувственного компонента познания привела автора «Новых опытов» к простой, но важной поправке

36

к формуле сенсуализма, обосновывавшейся Локком: Лейбниц согласен с ним в том, что все содержание человеческого интел­лекта черпается в чувственной деятельности, но сама-то эта деятельность невозможна без направляющего воздействия ин­теллекта!

Полемика .Лейбница и Локка о природе человеческого по­знания, как до этого полемика Гоббса и Гассенди с Декартом, выражала борьбу материалистических и идеалистических тен­денций в передовых, антисхоластических учениях рассматри­ваемой эпохи. Борьба этих мыслителей против схоластики и их более или менее радикальная оппозиция различным хри­стианским религиозно-догматическим вероисповеданиям может быть в целом расценена как проявление материалистических тенденций, выражавшихся в различных формах натурализма, детерминизма, деизма, пантеизма и в других выступлениях против религиозно-идеалистического мировоззрения. Однако су­ществовали и собственно философские формы борьбы мате­риализма и идеализма, порожденные той специфической пробле­матикой, которая была поставлена развитием научного позна­ния в рассматриваемую эпоху.

Выше мы сделали обзор той методологической проблема­тики, которая разделяла передовых философов на эмпириков и сенсуалистов, с одной стороны, рационалистов и интуитиви­стов — с другой, и увидели, что первые не могут быть катего­рически расценены только как материалисты, а вторые только как идеалисты. Существовали и другие проблемы, открытые как для материалистического, так и для идеалистического ре­шения. Одной из наиболее значительных стала психофизическая проблема, т. е. проблема взаимодействия тела и духа человека. В предшествующей философской традиции она выступала как проблема взаимоотношений тела и души. Теперь же в резуль­тате успехов естествознания, в· частности механики и физио­логии (особенно большую .роль сыграло открытие кровообраще­ния английским врачом Гарвеем и открытие рефлекторной дуги, безусловнорефлекторной, непроизвольной деятельности живот­ных и человека Декартом), проблема телесной деятельности стала осмысливаться более глубоко, более научно. Последова­тельно механистическое решение этой проблемы Декартом, кото­рый, отвергнув гилозоизм, отказался и от растительно-чувстви­тельной души аристотелевско-схоластической традиции, свелось к его известному тезису, согласно которому животное — это только машина. Этот тезис философ распространял и на чело­века, который в своей непроизвольной деятельности, объеди­няющей его со всем животным миром, действует «по располо­жению органов», как механизм. Но произвольная деятельность человека, целесообразная во всякой ситуации, связанная с ре­чевым общением людей и — главное — выражающаяся в мыш­лении, приводящем к достоверному знанию, совершенно не мо­жет быть объяснена из механистических принципов. Между тем эта духовная деятельность человека практически постоянно связана с его телесными действиями.

37

Фактически Декарт не мог объяснить этого единства и развил дуалистическую концепцию, согласно которой телесная деятельность объясняется материальной субстанцией, а духов­но-мыслительная — духовной. Спиноза, утверждавший сущест­вование единой субстанции, обладавшей в числе своих атри­бутов протяженностью и мышлением, которые у Декарта вы­ступали в качестве самостоятельных субстанций, пытался представить духовно-телесную деятельность человека как еди­ную, т. е. более материалистически. Но это удалось ему лишь по отношению к чувственной деятельности, в процессе которой роль телесных факторов оказывается более существенной, чем роль духовных. Но высшие функции человеческого духа, выра­жающиеся в его интуитивно-дедуктивной деятельности, автор «Этики» не ставил в зависимость от телесных условий, а в сущ­ности рассматривал их как совершенно независимые от них. Попытка чисто механистического объяснения не только телес­ных, но и всех духовных проявлений человеческой деятельности была предпринята Гоббсом, а также нидерландским материали­стическим последователем Декарта Де Руа (Леруа). Хотя эти попытки и привели к открытию некоторых фактов так называе­мой ассоциативной психологии, но в целом и они оказались не в состоянии показать происхождение высших духовных функ­ций, выражавшихся в достоверных познаниях, из телесной деятельности человека. Наконец, чисто идеалистическое реше­ние психофизической проблемы было выдвинуто Мальбраншем и другими окказионалистами, которые каждое единство телес­ных и духовных действий человека объясняли непосредствен­ным вмешательством духовной божественной первопричины.

Многочисленные слабости механистического и метафизиче­ского материализма в объяснении процессов неживой и живой природы, и в особенности человеческого. духа, порождали попытки решить проблемы, поставленные развитием научного познания, с позиций идеализма. Одну из наиболее значительных таких попыток предпринял в конце XVII — начале ХУЩ в. Лейбниц. Поняв ограниченность механицизма в его стремлении вывести движение, сопротивление и инерцию тел из их наибо­лее простых геометрических свойств, поняв несостоятельность механистических представлений о материи как самом по себе пассивном начале, опираясь на открытый им закон сохране­ния «живых сил» (на открытие бесконечно малых величин в математике, сделанное Лейбницем одновременно с Ньюто­ном), а также на открытие микроорганизмов, великий немецкий философ и ученый-энциклопедист развил динамические пред­ставления, стремясь именно из них объяснить все многообра­зие мира, включая наиболее сложный мир познающего чело­века. Эти представления, до известной степени напоминающие гилозоистические представления ренессансной и античной на­турфилософии, были включены в контекст последовательной объективно-идеалистической доктрины.

Согласно этой доктрине, глубочайшую сущность мира со­ставляет бесчисленное множество духовных субстанций, на-

званных Лейбницем монадами, духовными единицами бытия. Подчеркивая неповторимость каждой монады, немецкий фило­соф этим путем выражал индивидуальность каждого человека, игнорируемую, как он полагал, монистическими учениями о единственной субстанции, призванной объяснить все мно­гообразие природных вещей и явлений и бесконечную непов­торимость человеческих индивидуальностей. Однако при всей их неповторимости монады объединяются одним решающим свойством — все они духовно-представляющие, психические си­лы. В качестве таковых они выступают в качестве центров активности, и все телесно-материальные качества предметов и явлений природы объясняются идеалистом как порождения этих духовных сил. Но это же определяющее свойство монад объясняет и их различие: каждая из них наделена лишь ей присущей, строго определенной долей такой представляющей силы. В телах, считающихся мертвыми, она присутствует в ми­нимальной мере, а затем нарастает по мере движения к расте­ниям, животным и человеку.



В основе этой идеалистической и телеологической картины лежит, конечно, представление об определяющей роли чело­веческого духа в процессе познания. Но поскольку деятельность человеческого духа проявляется не только в ясных, аналити­ческих идеях, критерий которых заложен в логических законах тождества, противоречия и исключенного третьего — так назы­ваемые истины разума, но и в смутных идеях чувственного опыта — так называемые истины факта, критерий которых за­ключен лишь в принципе достаточного основания (впервые сформулированном именно Лейбницем), для завершенности ми­ровой картины необходимо представление о самой высшей мо­наде, так сказать, о монаде всех монад. Ее-то идеалист и на­зывает богом, для которого абсолютно ясны, полностью анали-тичны все истины. Вероятные истины факта в божественной монаде превращаются в необходимые истины разума.

Объективный идеализм Лейбница, включающий в себя уче­ние о так называемой предустановленной гармонии, источник которой заложен в божественной монаде, в условиях своей эпохи был чисто философской конструкцией и не представлял большого интереса для господствующих христианских вероис­поведаний. Им были ближе такие объективно-идеалистические учения, которые непосредственно примыкали к религиозным доктринам. Одним из них стало упоминавшееся выше идеали­стическое учение Мальбранша (окказионализм), использован­ное в некоторых религиозных кругах (хотя произведения и этого философа, заключавшие в себе пантеистические тенденции, были внесены в римско-католический «Список запретных книг»).

С чисто религиозных позиций развивал свою философскую доктрину и Джордж Беркли, впоследствии епископ англикан­ской церкви. Автор «Трактата о началах человеческого знания» искусно воспользовался непоследовательностями в основном материалистического сенсуализма Локка. Он использовал так­же некоторую нечеткость понятий современного ему механи-


39



38







стического и математического естествознания (особенно мате­рии, пространства, движения, бесконечно малых величин и др.) и подверг их критике с позиций идеалистического номинализма. Признавая реальность существования только конкретных вос­приятий («идей») и душ («духов») как их носителей, Беркли обосновывал классический тезис субъективного идеализма — «существовать — значит быть в восприятии». Несостоятельность этого тезиса убедительно раскрыта В. И. Лениным в его труде «Материализм и эмпириокритицизм». Великий теоретик мар­ксистской .философии прекрасно показал здесь, как английский субъективный идеалист, «разрушивший» понятие материи как «краеугольный камень атеизма», в поисках спасения от солип­сизма (т. е. утверждения существования только мыслящего субъекта) перешел на объективно-идеалистические и прямо религиозные позиции, признавая в качестве единственной суб­станции субстанцию духовную, или бога. Только бог своим прямым вмешательством порождает различные идеи, возни­кающие в человеческих душах, а также гарантирует непрерыв­ность существования их в различных «духах», как и существо­вание самих «духов». Тем самым религиозно-философская по­зиция Беркли оказалась весьма близкой к позиции Мальбранша. В своем обзоре философской проблематики XVII — начала XVIII в. мы обращали внимание читателя прежде всего на ее зависимость от науки · того времени (преимущественно от ма­тематического естествознания). Но уже из этого обзора чита­телю должно быть ясно, что вся эта проблематика не могла возникнуть только в результате осмысления достижений науч­ного знания и общественных изменений, происходивших в ту эпоху. Философское знание в сущности всегда представляет собой синтез философско-мировоззренческих традиций, разви­вающихся в течение многих веков и даже — если иметь в виду рассматриваемую эпоху — тысячелетии, и понятий развивавше­гося тогда научного знания. И каким бы стремительным и фун­даментальным ни было это развитие в интересующее нас сто­летие, философы не могли игнорировать этих традиций, а с не­обходимостью должны были исходить из них.

Одна из таких традиций состояла в том, что в рассматри­ваемую эпоху, как уже с конца античности, философия по существу отождествлялась с метафизикой. Последняя понима­лась в ее аристотелевском смысле «первой философии» — умо­зрительной науки о наиболее общих принципах бытия и знания (поскольку познание и в античности, и в эпоху средневековья вплоть до исхода эпохи Возрождения рассматривалось как про­изводное от истолкования бытия). В долгий период господства схоластической философии метафизика представляла собой су­губо умозрительную и, можно сказать, спекулятивную отрасль знаний, по существу лишенную естественнонаучного содержа­ния. В рассматриваемую эпоху такое содержание появилось, и оно сочеталось теперь с категориями и понятиями субстан­ции, формы, атрибутов, акциденций, модусов, различных при­чин, качеств и др.

40

Само это сочетание свидетельствовало о весьма тесном еще единстве философии с конкретно научным знанием. Это един­ство было подчеркнуто Марксом: «Метафизика XVII века еще заключала в себе положительное, земное содержание (вспом­ним Декарта, Лейбница и др.). Она делала открытия в матема­тике, физике и других точных науках, которые казались нераз­рывно связанными с нею» *. У передовых мыслителей рассмат­риваемой эпохи метафизика выражала гармоническое единство между умозрительно-рациональным мышлением и эксперимен­тальной практикой, а также и ту инициативу, какая обычно принадлежала тогда элементу умозрительно-теоретическому по сравнению с опытным компонентом научно-философского зна­ния. Метафизические построения более характерны для рацио­налистов, прежде всего для Декарта, Спинозы и Лейбница. Они значительно менее показательны для эмпириков и сенсуали­стов, как уже для Бэкона, затем для Гоббса и в особенности для Локка.

Положения метафизики Декарта состояли в дуалистическом учении о двух субстанциях — материально-протяженной, объяс­няющей все природные явления, и духовно-мыслительной, при­званной объяснить высшие интеллектуальные функции чело­века, а также о боге как высшем начале, объединяющем дея­тельность обеих субстанций, о бессмертии души, о врожденных идеях, о свободной воле человека как источнике его заблужде­ний, о мышлении как решающем показателе существования человека и др. Метафизика Спинозы обосновывала монистиче­ское учение о единственной субстанции, обладающей бесчис­ленным множеством атрибутов, из которых в мире реальной природы и человека проявляются только два — протяженность и мышление, о единичных вещах как проявлениях, или моду­сах, единой субстанции, о движении и покое, с- одной стороны, и бесконечном разуме — с другой, как бесконечных модусах, об истолковании природы и человеческого существования «с точки зрения бесконечности» и др. Плюралистическая мета­физика Лейбница исходила из утверждения существования бес­численного множества субстанций-монад, о духовном характере их деятельности, порождающей телесные признаки вещей, о бо­ге как высшей из монад, о «предустановленной гармонии» и др.

Термин «метафизика», «метафизический» приобрел в мар­ксистской философской литературе и другой смысл (правда, исторически связанный с их первым, «аристотелевским» смыс­лом) — смысл метода мышления и истолкования бытия, проти­воположных диалектическим. Выше мы упомянули, что мета­физический метод мышления состоял в рассматриваемую эпоху в односторонней ориентации на анализ как на исчерпывающее средство объяснения мира, согласно которому такое объясне­ние всегда состоит в сведении сложного к возможно более простым элементам. Последние же с точки зрения метафи­зической методологии рассматривались как окончательные и

* К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 141.

41

абсолютно неизменные. Такому способу мышления соответство­вало и неисторическое истолкование природно-человеческого мира. Оно, как мы видели, нередко заставляло даже наиболее передовых философов обращаться к божественному всемогу­ществу как последнему, хотя и весьма отдаленному, источнику природы и человека.

Господство метафизического метода мышления и соответ­ствующего ему истолкования действительности не следует, однако, истолковывать метафизически. Оно отнюдь не исклю­чало, как не раз писали классики марксизма-ленинизма, более или менее значительных элементов диалектической методоло­гии и соответствующего ей понимания объективной реальности. Элементы диалектической методологии, например, у Спино­зы были заключены в самой его метафизике, понимаемой в ее первом, «аристотелевском» смысле. Основываясь на пантеи­стической традиции, спинозовская метафизика представляла в условиях той эпохи грандиозную попытку целостного пости­жения природы и человека как ее порождения. Автор «Этики» поэтому не считал, например, что целое может быть исчерпано суммой тех элементов, на которые его мысленно разлагают. Напротив, правильное уяснение таких элементов может быть осуществлено лишь при условии интуитивного постижения целого. В этой же связи Спиноза сформулировал важное поло­жение, согласно которому «всякое ограничение есть отрицание» (мы видели, что оно содержалось уже у Николая Кузанского), сыгравшее большую роль в истории диалектической методоло­гии. Из других положений этой методологии, с которыми мы встречаемся у Гоббса, а затем у Спинозы, нужно отметить по­ложение о совместимости понятий необходимости и свободы, исключающих понятие свободной воли.

Господство метафизических представлений в рассматривае­мую эпоху не исключало и элементов исторического представ­ления о природе, например у Декарта, разработавшего первую в новое время космогоническую доктрину, по общему замыслу которой раскрывалось естественное происхождение не только мертвой, но и живой земной природы, а божественное воздей­ствие сводилось к минимуму. В основе своей диалектическую картину природы представляла собой и монадология Лейбница. Хотя и на идеалистической основе, она устанавливала органи­ческую связь между всеми предметами и явлениями природно-человеческой жизни. А такая связь подводила к эволюционист­ским представлениям. И хотя сам Лейбниц учил, что природа не делает скачков, элементы эволюционизма в ту эпоху вели мысль в диалектическом направлении.

3. ФИЛОСОФИЯ ЭПОХИ ПРОСВЕЩЕНИЯ

Примерно с конца первой трети XVIII столетия во Фран­ции, а также других странах Европы начинается эпоха в раз­витии идеологии и философии, которую принято называть эпо-

42

хой Просвещения. Этим именем охватывается целый ряд духов­ных явлений социально и философски неоднозначных. Но ос­новной их смысл, наиболее четко выявившийся во Франции, состоит в антифеодальной заостренности. Это была буржуазная но своей наиболее общей сути идеология, передовые предста­вители которой готовили умы своих современников к револю­ционным изменениям обветшавших феодальных общественных порядков. Выше мы видели, что процесс созревания буржуаз­ной идеологии и соответствующей ей философии начался в эпоху Возрождения и принял форму секуляризации, освобож­дения общественной и частной жизни, а также и общественных наук от церковной опеки. Но этот процесс в эпоху ранних буржуазных революций характеризовался, как мы видели, более или менее значительной зависимостью новой, гуманистической идеологии от традиционной религиозной. Теперь же, в эпоху Просвещения, такая зависимость, можно сказать, полностью исчезает. Зрелость буржуазной идеологии и философии прояв­ляется теперь в том, что их построения и идеи черпаются из сферы развития наук и общечеловеческого опыта и игнорируют Священное писание, от обращения к которому в предшествую­щем столетии не был свободен почти ни один философ. Более того, именно в эпоху Просвещения и прежде всего во Франции достиг едва ли не большей в истории буржуазной идеологии силы антагонизм между религией (преимущественно в ее хри­стианской форме) и передовой, материалистическо-атеистиче-ской философией.



Характеризуя идеологию и философию Просвещения в ка­честве буржуазных, мы выражаем лишь самую общую ее на­правленность, поскольку буржуазия составляла тогда класс, ведший за собой низшие и наиболее многочисленные классы общества к новым высотам социального прогресса. В интересах этого прогресса ее идеологи выступали за то, чтобы результаты научного развития, а до известной степени материалистические и даже атеистические идеи, тесно связанные с ними, получали возможно более широкое распространение среди народных масс. Такая устремленность передовых идеологов объясняет едва ли не главное содержание той исторической эпохи духов­ного развития европейских народов, которую принято имено­вать эпохой Просвещения. Но как известно, интересы классов, занимавших низшие места в социальной иерархии, далеко не во всем совпадали с интересами возглавлявшей их тогда бур­жуазии. Такое несовпадение интересов, объясняющее социаль­ную неоднозначность Просвещения, проявлялось в идеологии и философии задолго до того, как разразилась французская революция, когда такое несовпадение приняло форму антаго­низмов, получавших насильственное разрешение.

Одним из наиболее значительных и ярких выразителей народных (преимущественно крестьянских) интересов среди Французских просветителей стал Жан · Мелье. Его «Завеща­ние» — исключительно интересный документ, представляющий новое явление в развитии общественно-философской мысли

43


в Европе. И новизна его не в том, что здесь провозглашались утопическо-коммунистические идеи, согласно которым все люди в принципе равны между собой и что поэтому жизнь общиной более естественна, чем жизнь, основанная на индивидуалисти­ческой розни интересов; и даже не в том, что Мелье подверг исключительно резкой и непримиримой критике эксплуататор­скую сущность современного ему общественного строя. Подоб­ные идеи формулировались в Европе и до Мелье, например Мором, Кампанеллои, Мюнцером. Как и Мюнцер, Мелье в сво­ем произведении также решительно высказывается за насиль­ственное изменение существующих общественных порядков. Но в отличие от Мюнцера и от многих других ревнителей об­щественной справедливости автор «Завещания» далек от како­го бы то ни было религиозного обоснования необходимости общественного переворота и учреждения нового, справедли­вого общественного строя. Более того, он поднялся до осозна­ния эксплуататорской сущности религии как ближайшей союз­ницы и помощницы эксплуататорского государства. Отсюда воинствующая антиклерикальная и антирелигиозная позиция Мелье.

Первым среди французских просветителей он выдвинул столь популярный впоследствии среди 'них тезис, согласно ко­торому религия обязана своим происхождением сознательному обману священнослужителями и другими хитрецами просто­душного и невежественного народа. Поэтому задача просвещен­ных людей — бороться всеми силами против суеверий и пред­рассудков, неотделимых от религии и отупляющих народ. Весьма существенно и то, что атеистические позиции Мелье сочетаются у него с убежденным материализмом. Можно, по­жалуй, заметить, что его материалистические позиции фило­софски сравнительно слабо аргументированы. Это обстоятель­ство можно объяснить удаленностью автора «Завещания», опи­равшегося на атомистическую и другие материалистические идеи историко-философской традиции, от современного ему естествознания. Но само сочетание материализма с атеизмом и воинствующе-пропагандистский дух последнего делают Мелье одним из основоположников Просвещения.

Антиклерикальная направленность присуща и подавляюще­му большинству других произведений просветителей. Поскольку церковь представляла главную духовную опору феодально-абсолютистских порядков (к тому же она по-прежнему кон­центрировала в своих руках, особенно во Франции, весьма значительные материальные средства), борьба против ее служи­телей, разоблачение нелепости догматов христианского вероуче­ния перед лицом разума, одерживавшего все новые победы в деле познания природы, становится едва ли не наиболее типичной чертой фиЛософов-просветителей не только во Фран­ции, но и в возникавших тогда Соединенных Штатах, Польше и России.

Общеевропейскую славу в качестве философа-просветителя и воинствующего антиклерикала снискал великий Вольтер, ко-



торого преследовали и перед которым заискивали многие мо­нархи Европы.

Но антиклерикализм Вольтера, последовательная и непри­миримая борьба которого -против религиозных суеверий и кро­вавых преступлений церковников сделала его имя символом Просвещения, отнюдь не сочеталась у него с атеистическими позициями. Великий французский просветитель, так много сде­лавший для пропаганды английской научно-философской мысли во Франции, воспринял идеи ряда английских деистов — Вул-стона, Коллинза, Тиндаля, Чобба, Болингброка, которые назы­вали себя свободомыслящими и подвергали резкой критике исторические религии. Вольтер тоже оставался деистом, сто­ронником философской веры в единого и абстрактного бога, являющегося отдаленным, хотя с его точки зрения и необхо­димым, принципом. Великий просветитель противопоставлял доизм, с одной стороны, историческим, «положительным» рели­гиям (прежде всего'христианству), с необходимостью порож­дающим фанатизм и суеверия, а с другой — атеизму. Харак­терно, что из двух этих антиподов более опасным для общества Вольтер считал религиозный фанатизм. Но и атеизм был для него неприемлем. И не только и даже не столько потому, что философское осмысление природы и данных естествознания, по его убеждению, с необходимостью приводили человеческую мысль к выводу о существовании бога (мыслитель даже писал в этой связи, что именно философия приводит человеческий ум к убеждению в существовании бога, в то время как традици­онная теология ведет его в сторону атеизма). Главная же при­чина, разумной, деистической религии, по Вольтеру, не столько теоретическая, сколько практическая — моральная и социаль­ная. Вера в существование бога нужна, по его убеждению, лю­бому, даже самому образованному человеку, ибо без такой веры якобы теряет смысл вся его моральная жизнь, и она вдвойне необходима для народных масс, которые, утратив свою веру, выйдут из подчинения властям.

Деистическая позиция, сохраняя минимум представлений' о боге, в то же время позволяла развернуть критику религиоз­ного фанатизма и клерикализма, развивать последовательно рационалистическую точку зрения относительно Священного писания как основы основ христианской религиозности. Эта точка зрения совершенно очевидна не только у Вольтера, зна­чительно усилившего антиклерикализм названных английских деистов, но и в произведениях американских просветителей, Джефферсона и Пейна. Она позволяла также учитывать ре­зультаты научного развития и в объяснении конкретных явле­ний природы фактически исходить из материалистических уста­новок. Последние характерны как для Вольтера, так и для ряда американских, польских и русских просветителей. В некоторых случаях трудно даже говорить о последовательном проведении деистической позиции, например у Ломоносова, естественно­научный материализм которого сочетался с представлением о существовании бога (и даже с теорией «двух истин»); у вели-


45



44







кого русского мыслителя нет каких-либо доказательств этого существования, а есть лишь достаточно формальное признание его, позволявшее сохранять по возможности мирные отноше­ния с церковниками. Поскольку, далее, деисты рассматривали бога в качестве гаранта закономерных связей мира, вскрывае­мых наукой, некоторые из них (например, Монтескье) разви­вали на этой основе довольно глубокое для своей эпохи учение о законах, которым подчиняется сфера как природной, так и общественной действительности.

Но антиклерикализм и раскрытие земных корней истори­ческой религиозности отнюдь не всегда в рассматриваемую эпоху имели в качестве своей философской базы приближав­шиеся к материализму формы деизма или тем более материали­стическую систему воззрений. Примером этого может служить один из наиболее значительных философов рассматривае­мого столетия — шотландец Давид Юм. Он был не только анти­клерикалом, осознававшим вредоносное влияние церковников на общественную мораль и государственную жизнь. В своих «Диалогах о естественной религии» философ показал земные корни религиозных представлений, связанные со страхом че­ловека и другими психологическими особенностями челове­ческой природы. В отличие от подавляющего большинства дру­гих, в частности французских, просветителей Юм не рас­сматривал религию как результат деятельности обманщиков, которые некогда придумали систему суеверий и предрассуд­ков, используя простодушие народа. Английский философ в на­званном произведении наметил даже некоторые исторические этапы в развитии религиозных верований. Он показал также несостоятельность деистических доказательств существования, бога как существа, якобы с необходимостью раскрываемого че­ловеческим разумом. Но эти прогрессивные мысли отнюдь не сочетались у Юма с системой материалистических воззрений на природу и человека. Английская буржуазия, идеологом которой следует считать Юма, враждебно относясь к чрезмерным при­тязаниям церковников и осуждая многие аспекты представ­ляемой ими идеологии, вместе с тем в отличие от французской не увлекалась уже материалистическими философскими' по­строениями, являющимися наиболее адекватной базой атеисти­ческих воззрений. В этом и можно видеть социальное объясне­ние того факта, что Юм выступил едва ли не наиболее после­довательным субъективным идеалистом во всей истории фило­софии.



Автор «Трактата о человеческой природе» во многом при­мкнул к той системе воззрений, которую развивал Беркли. Но еще более последовательно, чем Беркли, Юм ограничивал сферу опыта только внутренним, психологическим миром человека. Все содержание этого мира, с его точки зрения, можно разде­лить лишь на более яркие и менее яркие переживания, впечат­ления и идеи, являющиеся их копиями. Если Беркли, «опро­вергая» существование материальной субстанции как основы основ атеизма, приходил к заключению о существовании мно-

46

жсства единичных духовных субстанций и бога как единствен­ной духовной субстанции, скрывавшейся за ними, то Юм от­вергал и понятие индивидуальных духовных субстанций, выра­жающих единство человеческой личности, и понятия как еди­ной материи, так и божественного духа. Тем самым субъектив­ный идеализм и солипсизм Юма оказывались скептицизмом и агностицизмом. В' эпоху Юма было более ощутимо его антире­лигиозное и даже атеистическое острие, но в следующем сто­летии, когда возник родственный юмизму позитивизм, все боль­ше стала проявляться его антиматериалистическая и фидеи­стическая суть. Она в особенности была связана с той критикой объективности причинных связей, которую Юм развил на почве своего субъективизма и психологизма.



Наиболее последовательный за всю предшествующую исто­рию философии материализм, одновременно выступивший и как воинствующий атеизм, был развит французскими современни­ками Юма, в особенности Ламетри, Дидро, Гельвецией, Голь­бахом. Их ранним предшественником был Жан Мелье, но в от­личие от него все названные материалисты выступали как идеологи высших слоев «третьего сословия», прежде всего бур­жуазии. Вместе с тем их материализм, развивавший традицию картезианской физики, не прерывавшуюся во Франции, был значительно более глубоко обоснован достижениями естество­знания той эпохи.

Среди таких достижений необходимо назвать учение о при­роде Ньютона, представлявшее законченную форму механициз­ма, более глубокую, чем та, которая была представлена карте­зианской физикой. Но в эпоху Просвещения механика далеко не исчерпывала наук о природе, хотя и выступала в качестве ведущей науки (что особенно очевидно, например, у Ломоно­сова). Значительные успехи были продемонстрированы в этом столетии физикой, вставшей на путь объяснения явлений света, теплоты, магнетизма, электричества, химией, сформули­ровавшей в лице Ломоносова (а затем и Лавуааье) закон сохра­нения вещества и движения, биологией, углублявшейся в жиз-' недеятельность растительных и животных организмов, медици­ной, постигавшей жизнедеятельность человеческого организма. Все эти науки в той или иной мере оказали свое воздействие на ту картину природы и человека, какую рисовали великие французские материалисты эпохи Просвещения.

Углубляя мысли о необходимости связи материи и движе­ния, высказанные в самом начале XVIII столетия Толандом, конкретизируя их, наполняя значительно более богатым есте­ственнонаучным содержанием, чем то, каким мог располагать автор «Писем к Серене», Дидро, Гольбах, Ламетри и другие французские материалисты пришли к твердому убеждению, что в природе непрерывно осуществляется универсальный круго­ворот вещества и силы, что она живет по имманентным зако­нам движения и не требует для своего объяснения представ­ления ни о какой сверхприродной, божественной причине (еще сохранявшейся у Толанда). Пройдя в своем философской

47

развитии через деистические воззрения на природу и человека
(как это имело место, например, у Дидро) или даже миновав
их (как, по-видимому, обстояло дело у Гольбаха), эти фило­
софы не видели никакой необходимости в представлении о боге
как сверхприродной причине природных закономерностей. По­
этому в их произведениях в сущности впервые в истории
философии было достигнуто гармоническое единство материа­
лизма и атеизма. Бели в предшествующие столетия истории
европейской философии, не говоря уже об аятичнрсти, при ха­
рактеристике материализма даже наиболее последовательных
мыслителей мы были нередко вынуждены пользоваться таким
термином, как «натурализм», а при характеристике их атеиз­
ма — такими терминами, как «пантеизм» или «деизм», то теперь
надобность в этих терминах отпадает. В самом деле, даже чи­
тая те отрывки, какие мы смогли поместить в данном томе
«Антологии», из обширного произведения Гольбаха .«Система
природы» (иногда называемого «Библией французского' мате­
риализма XVIII в.»), становится ясно, что такие термины, как
«природа», «Вселенная», «материя», употребляются здесь как
синонимы. , ..·. .

Полное слияние натурализма с материализмом, какое было достигнуто у Гольбаха и других французских материалистов этого столетия, в значительной мере стало возможным потому, что человек и как духовное существо последовательно рассмат­ривался ими как неотъемлемая частица телесной природы.

Чрезвычайно показательно здесь главное произведение Ла-метри — «Человек-машина», Если Декарт объявил неодушев­ленной машиной животного, а человека лишь в его животных функциях и резко противопоставил последнему духовного чело­века, с наибольшей яркостью проявляющегося в сфере позна­ния, то для Ламетри весь человек представляет собой машину. Но это —машина особого рода, во многом не похожая на тот механизм, какой рисовался Декарту. Механицизм Декарта в его истолковании живой природы представлял собой самую ради­кальную разновидность этого воззрения в соответствии с упро­щенно-детерминистической картиной физической природы, ка­кую он рисовал. Механицизм же Ламетри, как и других фран­цузских материалистов этого столетия, был уже сильно смягчен другими, получившими развитие в этом столетии науками, у самого Ламетри, как у врача по профессии, — медициной. Очень неплохо для своего времени зная организм человека, да н животных, автор «Человека-машины» решительно выступил против декартовского противопоставления духовного человека человеку физическому и в этой же связи против противопостав­ления духовного человека животному как неодушевленному, бесчувственному механизму. Ликвидация такого противопостав­ления у Ламетри, а затем в сущности и у всех других фран­цузских материалистов той эпохи стала возможной благодаря всемерному подчеркиванию чувственного характера человече­ской жизни и деятельности, т. е. такого ее характера, который показывает органическую связь человеческой природы с при-

родой животной. С одной стороны, согласно Ламетри, животного отнюдь нельзя считать машиной в том смысле, в каком это понимал Декарт. А с другой — всего человека, включая его мыслительную деятельность, можно рассматривать как очень сложно организованную машину, в которой огромную, быть может даже решающую, роль играет его чувственная деятель­ность. .

Эта позиция Ламетри, как и других французских материа­листов, объясняет и очень важную черту их онтологических воззрений — сенсуалистическое понимание материи, природы. Например, Дидро в своей работе «Философские основы материи и движения», отвергая абстрактно-математическое истолкова­ние материи как пассивного начала, подчеркивает, что он рас­сматривает материю как физик и химик и с этих позиций видит не только постоянно движущиеся тела, но и тела, обладающие рядом свойств. Одно из таких свойств, долженствующее объяс­нить факт ощущения в животном и человеческом организме, составляет свойство потенциальной чувствительности. Чувстви­тельность объявляется Дидро общим и существенным свойст­вом материи.

В этой связи возникает вопрос: не является ли эта позиция возвращением к гилозоистическим воззрениям натурфилософов Ренессанса? Конечно, о простом возвращении к их воззрениям не может быть речи, ибо и само ощущение как факт антропо­логический и гносеологический, и возможность его возникнове­ния из природных источников, например, Дидро с новых пози­ций естественнонаучного знания понимал более дифференциро­вание и глубоко, чем, скажем, Бруно. Точка зрения Дидро, как указывает В. И. Ленин в «Материализме и эмпириокритицизме», является догадкой о том, что в материи существует способ­ность, сходная с ощущением. Очень важное завоевание мате­риалистической мысли, наиболее последовательно сформулиро­ванное тем же Дидро, состоит в рассмотреннии материи как совокупности эволюционных изменений, приводящих к появле­нию все более высоко организованных тел и наконец человека, в котором ощущение составляет основу жизни и познаватель­ного процесса.

В своем учении о познании французские материалисты, оставаясь рационалистами в широком смысле этого термина, развивали эмпирическую и сенсуалистическую линию в теории познания, наиболее ярко представленную в предшествующем столетии Бэконом, Тоббсом и Локком.

Среди французских просветителей, начиная с Вольтера, особенно велика была популярность Локка. Интерес к его идеям, как и к эмпиризму и сенсуализму вообще, в большой мере объясняется их неприязнью к абстрактно-рационалистической метафизике, в которой господствовал дедуктивный метод и которая, как им казалось, игнорировала опытную сторону человеческого знания. К тому же, хотя метафизика предше­ствующего столетия, особенно в лице Декарта, Спинозы и Лейб­ница, несмотря, на то что в их построениях столь большое место



49

занимали размышления о боге и его атрибутах, была органи­чески связана с научным познанием природы и человека, эта связь была почти полностью утрачена у эпигонов метафизики в XVIII в. Просветители и материалисты этого столетия реши­тельно отвергали их умозрительные построения, обычно свя­занные с проблемой бога, и смотрели на них примерно также, как прогрессивные философы предшествующего столетия на схоластику. Все это объясняет непрерывные апелляции к опыту, которыми наполнены произведения всех французских материа­листов.

Сенсуализм их был более последовательным, чем сенсуа­лизм Локка (как известно, локковский сенсуализм был в силу его непоследовательности трансформирован Беркли, а затем и Юмом в субъективный идеализм и агностицизм). Сенсуализм французских материалистов был материалистическим учением, исходившим из того, что в человеческих чувствах отражаются объективные свойства природы. Особенно последовательно и четко эта позиция была проведена в произведениях Дидро, по убеждению которого все особенности умственной деятельности человека выводятся из опытно-чувственных источников, а в понятиях, суждениях и умозаключениях находят свое адекват­ное отражение природные процессы.

Конечно, в проведении сенсуалистической линии среди французских материалистов существовали более или менее су­щественные различия. Так, Гельвеции был крайним представи­телем этой линии. Его сенсуализм, склонный к полному игно­рированию активности разумно-рассудочной деятельности че­ловека, напоминал сенсуализм Эпикура. С другой стороны, наиболее значительный гносеолог среди французских просвети­телей, Кондильяк, последовательно проводивший линию сенсу­ализма в своем «Трактате об ощущениях», приходил к скепти­ческим заключениям, согласно которым ощущения знакомят нас лишь с относительными свойствами вещей, именно с теми, которые важны для человеческой жизни, но совершенно неспо­собны раскрыть сущности вещей. Эти мысли Кондильяка шли в общем в том же направлении, что и мысли Юма.

Методология французского материализма обычно характе­ризуется у нас как метафизическая. И это справедливо, если иметь в виду ее преимущественно аналитическую установку, видевшую идеал теоретического объяснения в сведении слож­ного к простому, абсолютизировавшую простейшие причинные связи механистического характера. Именно на этой основе французские материалисты, в особенности Гольбах в его «Си­стеме природы», приходили к убеждению об абсолютной необ­ходимости всего совершающегося в мире. С другой стороны, те же Гольбах, Ламетри в своем стремлении исходить в истол­ковании частных процессов из целостного понимания природы приближались к диалектической трактовке ряда процессов бы­тия. Это особенно было присуще Дидро, эволюционистские идеи которого разрушали то неисторическое понимание природы, которое — особенно в предшествующем столетии — составляло

50

опии из главных компонентов ее метафизического истолко­вания.



Существенно отметить в этой связи, что у французских и ДРУГИХ просветителей рассматриваемого столетия историзм проявлялся не только в их воззрениях на природу, что было сравнительно редко (кроме Дидро здесь можно было бы ука­зать на Ломоносова, на французского естествоиспытателя Бюффона, на его польского переводчика и истолкователя Сташица, а также на немецких просветителей и Канта), но и в их интерпретации истории. В этой области много сделал уже Вольтер, который в противоположность феодальной историо­графии, дававшей чисто внешнее описание исторических со­бытий и деятелей, разрабатывал философию истории (само это словосочетание — «философия истории» — восходит к Воль­теру). Одна из важнейших ее идей состояла в рассмотрении истории (в принципе всемирной) с точки зрения ее прогрес­сивного развития. Разработке этой просветительной идеи про­гресса посвящено важнейшее сочинение одного из последова­телей Вольтера, Кондорсе, — «Эскиз исторической картины про­гресса человеческого разума».

Проблемы истолкования истории, как это всегда происхо­дит в истории философии, у французских просветителей были одним из аспектов их истолкования человека и человеческого общества. В этой области все они, как известно, оставались идеалистами, хотя их идеализм отличался от идеализма Гоббса, Спинозы и других социальных философов предшествующего столетия большими элементами натурализма и соответственно большим приближением к действительной картине обществен­но-исторических процессов. Такое увеличение натуралистиче­ских элементов в общественно-исторической теории француз­ских материалистов объяснялось уже их сенсуалистической концепцией человека, отличавшейся от более абстрактной ра­ционалистической концепции, которую разделяли те же Гоббс и Спиноза. Особенно показателен в этом отношении Гельвеции, с большой силой подчеркнувший общественное значение жиз·. ненно важных для человека страстей, и прежде всего тех из них, которые имеют непосредственное отношение к его повсе­дневной жизни (например, голод и жажда). Всесторонне раз­вивая мысли названных философов XVII в. о роли интереса в человеческой деятельности, исходя при этом из своей сенсуа­листической гносеологии, автор книг «Об уме» и «О человеке» указал на решающую роль среды в формировании человече­ских индивидов, в принципе, как он считал, совершенно рав­ных друг другу. И хотя Гельвеции далеко не дошел до пони­мания решающей роли классового интереса в общественной жизни, хотя и его концепция человеческой природы, несмотря на ее сенсуализм, оставалась абстрактной и не позволяла преодолеть идеалистического понимания общества, все же эта концепция с ее убеждением в природной доброте человека и в всемогуществе воспитания, по мысли К. Маркса, стала одним из источников социалистических воззрений.

51


Большую роль в развитии французского Просвещения как в период подготовки французской революции, так и во время ее сыграли философско-социологические произведения Руссо. Эти произведения интересны во многих аспектах. Например, в аспекте историзма и исторической диалектики, содержащейся в них, на что, в частности, указывает Ф. Энгельс в «Анти-Дю­ринге». Исторически же огромную революционизирующую роль сыграли идеи Руссо о роли общественного договора и о неотъ­емлемости народного суверенитета как высшего источника власти в любом государстве. Весьма интересны и многие дру­гие стороны этих произведений (например, идеи так называе­мого отчуждения, играющего столь значительную роль в современной философии).

На этом мы заканчиваем наш крайне беглый обзор бога­тейшей философской проблематики, содержащейся в предла­гаемом томе «Антологии мировой философии». Вчитываясь в тексты, публикуемые здесь, читатель сможет сам конкретизи­ровать и расширить очерченную здесь проблематику.

В. В. Соколов

ФИЛОСОФИЯ ЭПОХИ ВОЗРОЖДЕНИЯ

НИКОЛАЙ КУЗАНСКИЙ

Николай Куэанский (настоящая фамилия Кребс, прозван Кузанским по месту своего рождения в селении Куза в Южной Германии, 1401—1464) — теолог, философ и крупный ученый своего века (особенно в области математики, астрономии и географии). Учился в Гейдельбергском, Падуанском и Кельн­ском университетах. В 1430 г. стал священнослужителем, а в 1448 г. был назначен кардиналом римско-католической церкви и стал одним ив виднейших ее руководителей. Вместе с тем Кузанец был близок гуманистической культуре, дружен с Ло-ренцо Балла и другими гуманистами. Написал большое количе­ство богословских и философских произведений (в первых нередко содержатся и философские идеи, а философские неред­ко трактуют теологические темы). Важнейшими среди философ-' ско-теологических произведений Кузанца являются: трактат «Об ученом незнании» (1440), состоящий из трех-книг, вслед за которым было написано небольшое произведение «О предполо­жениях». Затем последовали «Об искании бога», «Апология ученого незнания» (1449), четыре диалога, объединенных об­щим названием «Простец» (1450), из них^два первых были на­званы «Простец о мудрости», а третий — «Простец об уме». В настоящем издании печатаются отрывки из первого, наибо­лее значительного произведения Кузанца по изданию: Ни­колай Куаанский. Избранные философские сочинения (М., 1937). По этому же изданию публикуются затем отрывки из его сочинения «Об уме». В подборе текстов принимала уча­стие 3. А. Тажуризина.


53







ОБ УЧЕНОМ НЕЗНАНИИ

КНИГА ПЕРВАЯ глава I

КАКИМ ОБРАЗОМ «ЗНАТЬ» ЗНАЧИТ «НЕ ЗНАТЬ»?

Мы видим, что по божь­ей милости все в природе содержит в себе самопро­извольное стремление су­ществовать лучше, по­скольку это допускают естественные условия. [...] Здоровый и свободный ра­зум, стремящийся нена­сытно, в силу врожденно­го ему искания, постигнуть истину, познает ее, крепко охватывая любовными объятиями. [...] Всякое исследо­вание основано на сравнении и пользуется средством сопоставлений. [...] Всякое искание состоит в легком или трудном сравнительном сопоставлении, и вот почему бесконечное, которое ускользает как бесконечное от вся­кой пропорции, — неизвестно. Пропорция, выражающая согласованность в чем-нибудь, с одной стороны, и раз­общенность — с другой, не может быть понята без по­мощи числа [...]. Так и Пифагор настойчиво утверждал, что все установлено и понято на основе чисел.

Уточнение сочетаний в материальных предметах и точное применение известного и неизвестного настоль­ко выше человеческого разумения, что Сократ полагал, что ничего не знает, кроме своего незнания. Равным образом мудрейший Соломон утверждал, что все вещи труднопостижимы и что язык не может их объяснить. [...] Человек, объятый самым пламенным рвением, мо­жет достичь более высокого совершенства в мудрости в том лишь случае, если будет оставаться весьма ученым даже в самом незнании, составляющем его свойство, и тем станет ученее, чем лучше будет знать, что он ниче­го не знает. С этой целью я предпринял труд — кратко изложить мысли об ученом незнании.

54


Каталог: sites -> default -> files
files -> «Наркологиялық ұйымнан анықтама беру» мемлекеттік көрсетілетін қызмет стандарты Жалпы ережелер «Наркологиялық ұйымнан анықтама беру»
files -> ТӘуелсіздік жылдарынан кейінгі сыр өҢірі мерзімді басылымдар: бағыт-бағдары мен бет-бейнесі
files -> Ф 06-32 Қазақстан республикасының білім және ғылым министрлігі
files -> Т. Н. Кемайкина психологические аспекты социальной адаптации детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей методическое пособие
files -> Техническая характеристика ао «нак «Казатомпром»
files -> Үкіметтің 2013 жылға арналған Заң жобалау жұмыстары Жоспарының орындалуы бойынша ақпарат
files -> Ақтөбе облысының жұмыспен қамтуды үйлестіру және әлеуметтік бағдарламалар басқарма басшысының


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   48


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет