Майкл Бейджент, Ричард Ли Эликсир и камень


Магия раннего Средневековья



бет4/30
Дата17.05.2020
өлшемі2.91 Mb.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   30

3. Магия раннего Средневековья

Разумеется, на протяжении первого тысячелетия нашей эры философия герметизма не обладала исключительной монополией на развитие магии. Так, например, Индия и Китай имели собственные традиции магии и алхимии, которые распространялись в Тибет, Бирму, Корею и Японию. Во многих отношениях они задолго предвосхитили александрийский герметизм. Но тем не менее они не считали герметизм – или, по крайней мере, его основные положения – чуждым себе по духу. В качестве примера можно привести даосскую алхимию, которая оперировала не только с четырьмя традиционными элементами западной алхимии – землей, воздухом, огнем и водой. Для даосского алхимика дерево тоже являлось одним из основных элементов. Однако базовые принципы – соответствие высшего и низшего, внутреннего и внешнего, взаимосвязь всего сущего, способность вызывать изменения «нажатием на нужные кнопки» – алхимии Востока соответствовали принципам ее западного эквивалента. Через гимнософистов Александрии индийская философия, как ведическая, так и буддистская, внесла свой уникальный вклад в формирование герметизма.

В Западной Европе в период раннего Средневековья тоже существовали традиции магии, но они не имели почти ничего общего с герметизмом. У славянских и тевтонских народов издревле существовали колдуны и шаманы – племенные предсказатели и знахари. У кельтов эти фигуры были более сложными – друиды, роль и деятельность которых включала в себя функции бардов, или, как их называли в древней Ирландии, «оллавов». В отсутствие письменности шаман, друид, бард или оллав выполнял функции священника. Не имея никаких записей, он должен был опираться в основном на память, и поэтому тренировка памяти стала одним «из секретов его ремесла». Способность к запоминанию у этих людей порой была просто удивительной.

В конечном итоге «искусство запоминания» народов Средиземноморья и кельтов соединилось с герметизмом, превратившись в неотъемлемую часть западной эзотерической традиции.

В отсутствие письменности друид, бард или оллав был, по существу, живой книгой, а во многих случаях и настоящей живой библиотекой. Его память хранила историю, легенды, обычаи, законы – все то, что относилось к наследию и самоидентификации народа или племени. В этом смысле он был величественной и влиятельной фигурой, не менее почитаемой, чем христианские священнослужители. В соответствии с традициями, которые, к сожалению, не сохранились в наши дни, бард в Древней Ирландии имел право появиться на поле брани и одним-единственным словом установить перемирие между враждующими сторонами. Любой, кто посмел ослушаться этого приказа, предавался анафеме.

Наложение проклятия представляло собой магическое действие – примитивное с точки зрения герметизма, но тем не менее магическое. Нередко оно производило сильное впечатление даже на тех, кто не был знаком с лежащими в его основе традициями. Римский историк Тацит описывает столкновение солдат империи с кельтскими воинами: «Враг выстроился на берегу плотной вооруженной массой людей. Среди них были одетые в черное женщины с растрепанными волосами, похожие на фурий; эти женщины размахивали факелами. Тут же можно было видеть друидов, которые простирали руки к небу и выкрикивали ужасные проклятия»54. Эффект получился обескураживающий: «Их фантастический спектакль поверг римских солдат в ступор. Они застыли неподвижно, становясь удобной мишенью для врага»55.

Если такого рода магия была способна устрашить хорошо обученные и дисциплинированные римские войска, то еще больший испуг она вызывала у людей, для которых она была священной традицией. Кельтский бард не скупился на магические заклинания, и для него, как и для последователя герметизма, слова и имена обладали внутренней силой. «Называя» человека – упоминая его в поэме, так называемой «сатире» или в проклятии, – бард мог навлечь бедствия на него самого, а также на его потомков, как правило, «до седьмого колена». Неудивительно, что эта приписываемая барду сила могла внушать ужас. Согласно древней ирландской поговорке: «Проклятие падет на голову того, кто поднимет руку на поэта». Такое проклятие представляло собой не просто мелкую личную месть. Если поэт представлялся воплощением законов и традиций всего народа, то причиненный ему вред, даже символический, рассматривался как вред, причиненный народу в целом. Соответственно преступник становился парией, объявлялся вне закона и проклинался – языческий эквивалент отлучения от церкви.

В современной Ирландии сохранились лишь слабые отголоски этих традиций. Они нашли свое отражение в том уважении, с которым в стране относятся к поэтам. Поэт здесь по-прежнему окутан атмосферой таинственности, волшебства и священного трепета, а его слова имеют больший вес, чем в любой другой стране Западной Европы. В Англии, к примеру, поэзия считается просто великолепным украшением национальной культуры и не оказывает почти никакого воздействия на повседневную жизнь большинства людей. Во Франции поэзию лелеют и даже рекламируют как непременное проявление культуры – но только в ее светском аспекте. В Ирландии же поэзия является не только составной частью культуры, но наделяется духовными, мистическими и пророческими качествами, приближаясь к той сфере, которая занята организованной религией. Язык – и особенно поэтический язык – по-прежнему сохраняет в себе остатки магии, наделяется способностью нести в себе добрые или злые чары. Другими словами, поэзия обладает силой. Каких бы проклятий ни заслужили североирландские террористы всех мастей, у них есть одна положительная черта. В отличие от других фанатиков – которые выносят смертный приговор людям, чьи работы представляют собой плод творческого воображения – террористы в Ольстере всегда проявляли буквально священное уважение к магии слова в серьезной литературе.

Однако магия древних кельтов, как и магия древних тевтонцев и славян, не может ни в коей мере считаться герметической. Возможно, она включала в себя элементы, сходные с теми, из которых развился герметизм. Считается, к примеру, что друиды кельтской Франции и Британских островов верили в реинкарнацию и бессмертие души, и этот факт заставлял некоторых писателей классической эпохи фантазировать, что эти племена испытали на себе влияние идей Пифагора. Это представляется маловероятным, хотя торговые связи греков с кельтской Европой тоже нельзя сбрасывать со счетов. Однако, несмотря на все эти параллели, европейская магия раннего Средневековья оставалась крайне примитивной. Она находила выражение в проклятиях, в мелком колдовстве, предсказаниях, знахарстве и ворожбе, в сугубо ограниченных явлениях и таких действиях, как вызывание дождя. В ней отсутствовала та всеобщая космологическая, метафизическая гносеологическая и психологическая основа, которая была присуща герметизму. Ее можно было использовать для «создания событий» только на местном и очень ограниченном уровне. В отличие от герметизма она не давала основы того, что впоследствии разовьется в научные исследования, а в конечном итоге и в научное управление реальностью. Как выражались подобные Фаусту маги эпохи Возрождения, она оставалась ограниченной областью «низшей магии», или «колдовства».

Когда речь заходит о маге времен раннего Средневековья, первое имя, которое приходит на ум, это, разумеется, Мерлин. Для многих людей Мерлин является образцом волшебника, мага и колдуна. Однако наделенную этими качествами фигуру ни в коей мере нельзя считать продуктом раннего Средневековья. Наоборот, это литературный персонаж позднего Средневековья, продукт средневековой культуры в пору ее наивысшего расцвета. Мерлин – это воплощение представлений о магах тринадцатого и четырнадцатого веков, спроецированных на шестой век точно так же, как рыцари и рыцарские законы более поздних эпох проецировались на Британию времен легендарного короля Артура.

Если исторический прототип Мерлина действительно существовал, то этот человек должен был жить в середине или в конце шестого века – в то же время, что и король Артур, реальность которого тоже вызывает сомнения. Туманные и расплывчатые образы этого древнего Мерлина сохранились в валлийских преданиях и валлийской литературе благодаря персонажу по имени Мирддин. Однако Мирддин совсем не похож на внушительного, величественного и царственного мага, который предстает перед нами в более поздних романах о короле Артуре. Вполне возможно, он был друидом или пророком, на которого оказали влияние взгляды друидов56. В целом он не очень отличается от обычного племенного шамана или прорицателя. Не наделенный сверхъестественной и почти божественной властью, он в большей степени являлся жертвой и мучеником – гонимый оракул, преследуемый собственным племенем, пария и отверженный.

Таким образом, Мерлин или его прототип, живший в шестом веке, не имел почти ничего общего с внушительной и величественной фигурой средневековых романов – фигурой, которая была внедрена в сознание простых людей пять веков спустя, в 1136 году книгой Гальфрида Монмутского «История королей Британии». Реальный исторический Мерлин, если таковой существовал, был не более чем местным прорицателем или шаманом-предсказателем, в некотором отношении напоминающим шекспировского шута. Возможно, он исповедовал пантеистическое отношение к природе и природным явлениям – или ему оно приписывалось. Его таланты могли представлять собой лишь обычную способность шаманов общаться с животными, менять облик, вводить в транс себя и других, толковать сны, заниматься ворожбой и предсказаниями. Возможно, его считали способным объяснить смысл происходящего и предсказывать будущее, но ни в коем случае не организовывать события, не вызывать их и не управлять ими. Его магия была мелкой, ограниченной и материалистической – в отличие от возвышенной и в высшей степени метафорической магии последователей Гермеса.



Поглощение языческой магии церковью

В герметизме магия была включена в сложную и утонченную психологическую, теологическую и космологическую структуру. В соответствии с этими критериями европейская магия раннего Средневековья казалась примитивной. Однако при этом не стоит преуменьшать ее влияния, а также той цепкости и гибкости, которые позволили ей выжить и сохраниться. В любом европейском сообществе, от крупных городов до глухих деревушек, имелись свои ведьмы и колдуны. Примитивными, хотя, вне всякого сомнения, эффективными методами они врачевали тела и души местного населения – как лекари и повивальные бабки, как травники и предсказатели погоды, как толкователи знамений и снов, как советчики, заменявшие в те времена современных консультантов или психотерапевтов. Лишь сравнительно недавно медицинские авторитеты стали нехотя признавать эффективность их лекарственных трав и гомеопатических средств.

В Европе раннего Средневековья подобного рода магия вызывала страх у церковных и светских властей и поэтому подвергалась гонениям. В шестом веке епископ Тура Григорий писал о том, что смерть принца была приписана магическим чарам, что привело к охоте на ведьм и казни «нескольких парижских домохозяек»57. В начале девятого столетия Карл Великий издал строгие законы против магии, которые в первую очередь преследовали цель обратить в христианскую веру – или по меньшей мере окультурить – языческие племена северной Германии. Эти законы создали прецедент для последующих гонений. Преследования, в основе которых иногда лежала истерия, а иногда циничный расчет, не утихали до начала семнадцатого века и в конце концов распространились на другой берег Атлантики, например в Салем, Массачусетс и на большую часть Латинской Америки. Эта печальная страница истории западной цивилизации и христианства хорошо известна, и здесь нет смысла вновь обращаться к ней. Достаточно сказать, что десятки и даже сотни тысяч людей подверглись пыткам, были повешены, утоплены, сожжены на кострах или подвергнуты еще более жестокой казни лишь по причине того, что они разбирались в травах, что на них написал донос завистливый сосед, или из-за ханжеского и лицемерного рвения инквизитора.

Однако, несмотря на все гонения, языческая магия выжила. Даже в двадцатом веке сохранились изолированные сельские общины, практикующие ее, а некоторые из них существуют и поныне. Более того, за последнюю четверть века люди, раздраженные явной лживостью официальной религии, стали вновь обращаться к языческой магии. По оценкам специалистов, в современной Британии насчитывается около двадцати тысяч приверженцев черной магии, так называемой «древней веры», или колдовства. Вопреки широко распространенному мнению это направление не имеет никакого отношения к сатанизму. Наоборот, черная магия и сатанизм представляют собой противоположные системы взглядов и обычаев, скорее враждебных друг другу, чем близких по духу. Черная магия, или колдовство, является наследником дохристианского язычества. Поначалу эта магия, по всей вероятности, не имела никакой теоретической основы, никакой концептуальной структуры, а представляла собой скорее собрание эмпирических навыков и приемов, чем систему взглядов. И только впоследствии, когда она была вынуждена объясняться и оправдываться перед номинально христианским миром, появилась концептуальная схема. Эта схема вкратце может быть описана как некий мистический пантеизм, проповедующий уважение к природе и гармонические отношения с ней, – чрезвычайно привлекательная концепция для многих современных людей. Она также очеловечивает природные силы, представляя их в виде языческих богов, и именно благодаря этому процессу ее начали путать – что сознательно поощрялось церковью – с сатанизмом.

Общеизвестно, что боги любой религии становятся демонами той религии, которая вытеснила ее. Так, например, Астарта – богиня-мать древних финикийцев, так называемая «Царица Ночи» и «Звезда Морей» – претерпела интересное превращение: у нее похитили эти титулы и ей насильственно изменили пол, превратив в демона Астарота. В классическом Риме бог природы Пан изображался в виде рогатого и бородатого человека с раздвоенными копытами и козлиным хвостом. В те времена Пан не имел никакого отношения к «злу». Он просто являлся воплощением сил природы, важное место среди которых занимала сексуальная энергия и ее проявление в виде плодовитости и плодородия. Для христианства же природа была по определению «необращенной», «падшей», нуждающейся в искуплении грехов, а к сексуальности относились не только с недоверием, страхом и отвращением, но даже считали «грехом», делая исключение лишь для ограниченного института брака. Впоследствии бог «нераскаявшейся» природы и сексуальной энергии автоматически превратился в воплощение «зла». Рогатого бога природы с раздвоенными копытами и козлиным хвостом христианская доктрина превратила в дьявола.

Точно такой же процесс происходил с богами, олицетворявшими явления природы, в Северной Европе. Многие из этих богов тоже имели рога, например Охотник Херне или кельтское божество Цернунн. Их также намеренно отождествляли и путали с христианским дьяволом, а их почитатели автоматически приписывались к сатанистам. В результате гонений некоторые из последователей этих культов действительно обратились к сатанизму, приняв христианскую ассоциацию их рогатого божества как воплощения беззакония и анархии природы, ее «распущенности» и чувственной силы. Среди них, разумеется, были и те, которые приняли христианскую доктрину греха, христианское определение добра и зла, то есть настоящие сатанисты – индивидуумы, которые, ясно сознавая свое еретическое и кощунственное намерение, признали зло как таковое и стремились принять его. Однако для большинства последователей «древней веры» христианская теология просто не существовала и, естественно, не признавалась. «Грех» в христианском понимании для них имел не больше смысла, чем для современного индуиста или буддиста. Их вера в рогатых богов не имела никакого отношения к прославлению зла, а просто являлась проявлением уважения к природе и ее силам.

Во многих местах церковь молчаливо признала свое поражение в попытке искоренить «древнюю веру» и избрала путь сотрудничества и поглощения. По всей номинально христианской Европе христианство было лишь фасадом, искусственно созданной структурой, навязанной извне и сохранившей в относительной неприкосновенности все предыдущие пласты. Крестьяне присутствовали на обязательных воскресных богослужениях, соблюдали все церковные праздники, выражали покорность церковным властям и платили десятину, а когда священник не видел, продолжали соблюдать обряды «древней веры». Именно таким образом сохранились до наших дней такие ритуалы, как Вальпургиева ночь – шабаш ведьм – с их оргастическим сексуальным неистовством и наркотическим опьянением спорыньей, мощным галлюциногеном, который вызывает ощущение полета. Известные факты заставляют предположить, что «голоса», которые якобы слышала Жанна Д'Арк и которые приписываются св. Михаилу, св. Екатерине и св. Маргарите, на самом деле принадлежали наспех христианизированным персонажам, задействованным в ритуалах черной магии. Именно такую гипотезу выдвигает писатель Томас Кеннели, автор «Ковчега Шиндлера» («Списка Шиндлера»), в одном из своих предыдущих романов. Теория Кеннели имеет полное право на существование, причем она гораздо правдоподобнее многих других.

Если «святые», голоса которых грезились Жанне, действительно являются языческими персонажами в христианском облике, то в этом нет ничего необычного. Многие языческие божества сохранились именно в этом качестве – а также их алтари и места поклонения. Поначалу церковь скромно умалчивала о таких процедурах, чувствуя себя обязанной уходить от прямого ответа и рационализировать их. Так, например, в 398 году святой Августин писал:


«А когда храмы, идолы, рощи и т.д. уничтожаются по разрешению властей, то наше участие в этих действиях является доказательством неприятия подобного рода вещей и отвращения к ним, однако мы тем не менее должны воздерживаться от того, чтобы брать их в личное пользование; таким образом мы продемонстрируем, что, уничтожая их, мы движимы не жадностью, а благочестием. Если же сами эти места можно направить на благо общества или на дело служения Господу, с ними нужно обращаться так же, как с людьми, которые отреклись от неверия и богохульства и перешли в истинную веру»58.
Однако всего лишь два столетия спустя политика церкви в этих вопросах стала откровенно бесстыдной. В 601 году папа Григорий I писал, что он
«пришел к выводу, что храмы идолам этого народа (Англии) ни в коем случае нельзя разрушать. Идолы должны быть уничтожены, но сами храмы следует окропить святой водой, соорудить внутри них алтари и поместить туда святые мощи. Если эти храмы прочной постройки, их нужно очистить от поклонения демонам и поставить на службу истинному Господу. Мы надеемся, что люди, увидев, что их храм остался нетронутым, могут отречься от своих ошибок, с готовностью вернуться в привычное место, чтобы познать и принять истинного Бога. А поскольку они привыкли на этом месте приносить быков в жертву демонам, здесь должны устраиваться вместо этого другие торжественные празднества, такие как храмовый праздник и дни святых мучеников, чьи мощи хранятся в этом храме»59.
В соответствии с этой политикой христианские церкви, аббатства и соборы обычно строились на месте языческих капищ. Языческие культы различных божеств и героев посредством святых мощей превращались в христианские культы святых и великомучеников. Языческая богиня-мать, которой поклонялись во многих местах, была попросту христианизирована – если можно так выразиться, окрещена – и подвергнута насильственной трансформации. Большинство разбросанных по всей Франции церквей Богоматери первоначально были посвящены другим богиням – например, Изис, как храм Девы Марии в Ле-Пьюи, а также Росмерте, покровительнице реки Маас, или Ардуине, богине Арденн60. Изменив их посвящение, церковь «очистила» и «освятила» храмы, посвященные этим женским божествам, адаптировав их к собственной богине-матери, Деве Марии.

Для крестьян, поклонявшихся этому месту, смена названия не имела особого значения – одна богиня-мать была не хуже другой. Они продолжали поклоняться тому же божеству, независимо от того как официальные власти называли ее. Такая ситуация была характерна для всей Европы. В Ирландии, например, языческая богиня-мать Бригитт, покровительница огня, просто соединилась с легендарной дочерью друида, женщиной, которая якобы обратилась в христианскую веру и основала религиозную общину. Таким образом, языческое божество, канонизированное под именем святой Бригитты, обрело духовную чистоту, и поклонение ему стало узаконенным.

Языческая магия, сохранилась не только в виде номинальной христианизации богов и священных мест, но и в ряде других форм. Можно привести пример романов, сюжет которых вращался вокруг так называемого Священного Грааля. Некоторые считают эти романы чисто христианскими. Грааль же описывается как исключительно христианская реликвия. К двенадцатому веку ситуация стала именно такой. Однако романы о Граале двенадцатого века являются продуктом крестовых походов и отражают процесс своеобразного скрещивания, то есть наложения иудаистско-христианского материала на гораздо более древние сказания кельтского происхождения. В этих древних легендах нет ничего христианского. Иногда их называют романами о «языческом Граале». Фигурирующий в них Грааль не имеет никакого отношения к Иисусу. Это волшебный котел, после купания в котором раненые исцелялись, а мертвые возвращались к жизни. А главным героем легенд о «языческом Граале» был не Персеваль, или Парцифаль, не Ланселот, или Галахед, а Гавейн, приключения которого связаны с восстановлением плодородия земли.

Этот же персонаж выступает в качестве главного героя другой легенды, основанной на материале той же эпохи, что и сказания о «языческом Граале». Эта легенда называется «Гавейн и Зеленый Рыцарь». Возникшая в самом сердце якобы христианской Европы, она представляет собой открытое описание дохристианской языческой магии. Зеленый Рыцарь – это изображение древнего кельтского бога растительности в виде средневекового рыцаря. Это божество можно считать северным эквивалентом Пана, которому подчиняется сезонный цикл, сев и сбор урожая, а также рождение, смерть и новое рождение года. Поэма отражает по-донкихотски тщетные попытки человека вмешаться в эти природные процессы – бесполезность его усилий, какими бы благочестивыми они ни были, изменить естественный ход событий.

Бог растительности «Гавейна и Зеленого Рыцаря» существовал и в других обличьях. В Англии, например, он многократно появлялся в образе так называемого Зеленого Человека, ненавязчиво вплетенного в украшающую церковь резьбу среди более привычных и традиционных христианских изображений. Зеленого Человека часто отождествляют с Охотником Херне, Цернунном и другими рогатыми божествами. Единственная разница состоит, по всей видимости, лишь в том, что Зеленый Человек имеет власть над растительным царством, а Охотник Херне и его сородичи – над животным. Тем не менее все они являются олицетворением естественного мира природы, из которого исключен человек – по мнению христиан, во благо, а по мнению язычников, во вред.

Возможно, самым ярким и известным изображением Зеленого Человека можно считать средневековый персонаж «Робина из Зеленого леса» – «Робина Весельчака» или Пака из пьесы Шекспира «Сон в летнюю ночь». В елизаветинскую эпоху бывший бог растительности опустился до статуса волшебника, но его сила осталась прежней. Даже в шекспировской пьесе он выступает в качестве покровителя и ангела-хранителя плотской любви. В расширительном смысле – как птица с этим же названием – он ассоциируется с приходом весны, с обновленным плодородием мира.

В 1994 году в письме журналу «Таймс» один известный политик выражал недовольство по поводу якобы существующих планов сделать 1 Мая рабочим днем. Этот праздник, утверждал автор письма, уже давно превратился в традицию рабочего движения и поэтому пустил глубокие корни в сознании людей как очень важный день «для всех трудящихся». Учитывая эрудицию этого уважаемого джентльмена, можно сделать вывод о том, что он демонстрирует еще одну прискорбную черту политиков – склонность излагать отредактированную, урезанную и избирательно тенденциозную версию истории.

Задолго до того, как день 1 Мая стал священным днем рабочего класса и превратился в традицию международного социалистического движения, он имел особое – и совершенно иное – значение для массовой европейской культуры. В средневековой Англии, а также в других странах 1 мая был праздником изобилия, когда отмечался приход весны, наступление нового года и возвращение плодородия земли. Вспашка земли воспринималась как сексуальное действо, как форма языческой сексуальной магии. Поэтому для крестьян того времени 1 мая был Днем сексуальной свободы, днем необузданных оргий. Традиционное «майское дерево» приобретало откровенно фаллический смысл. Избранная «королева Мая» являлась почти не прикрытым воплощением богини-матери, поклонение которой было характерно для приверженцев черной магии и других дохристианских религий. Вместе с другими девушками деревни она направлялась в ближайший лес, где их ждал «Робин из Зеленого леса» со своими «славными товарищами» – а если точнее, то местный парень или землевладелец, одетый в наряд, призванный пробудить предвестника весны. В процессе следовавших за этим веселых игр «Робин» дарил девушкам их первый сексуальный опыт. В некоторых случаях он мог благословить соитие уже помолвленных пар. Через девять месяцев деревня собирала зимний урожай незаконнорожденных младенцев, которых называли «детьми Робина». Именно от этих обрядов ведут свою родословную такие фамилии, как Робинсон.

По словам несколько шокированного комментатора елизаветинской эпохи, «молодые люди и девушки, зрелые мужчины и женщины всю ночь бродили по лесам, рощам, холмам и горам, предаваясь удовольствиям»61. Тот же самый комментатор с негодованием восклицает: «До меня доходили достойные доверия рассказы о том, что… сорок или даже сто девушек ночью отправлялись в лес, и только третья часть возвращалась домой неоскверненными»62.

Древний языческий бог плодородия, или Зеленый Человек, в образе «Робина из Зеленого леса» часто отождествлялся с Робин Гудом и даже мог в определенной степени послужить основой легенды о Робин Гуде. Так, например, в 1555 году суровый пресвитерианский парламент Шотландии запретил пьесу, которая каждый год в мае месяце разыгрывалась бродячими актерами в замке Росслин. Пьеса носила название «Робин Гуд и Литтл Джон» и пользовалась такой популярностью, что две башни замка получили имена ее главных персонажей. «Никому не позволено, – официально объявлял парламент, – изображать Робин Гуда, Литтл Джона, короля «пира дураков» и королеву Мая»63. Терминология эдикта говорит сама за себя. На самом деле глава «пира дураков» – это, конечно, брат Тук, который в изначальной языческой форме управлял «непреодолимыми силами» природы и освящал майские обряды богохульной пародией на христианское благословение. Королева Мая сохранилась в легенде под именем подружки Робин Гуда, с которой отождествлялась каждая девушка во время ее сексуальной инициации «Робином».

Во всех этих пережитках язычества явно присутствует элемент магии – точно так же, как в танцах «моррис», пьесах бродячих актеров и даже многих так называемых детских стишках. Эта магия опять-таки носила узкоограниченный, нередко чисто сексуальный характер, проявлявшийся в виде мистерий о размножении и продолжении рода. Посредством аналогии эта магия иногда распространялась на всю природу и использовалась, например, для того, чтобы вызвать дождь. Однако она предполагала пассивность человека в его отношениях с внешним миром. Другими словами, человек мог просить неизвестные внешние силы, мог взывать к ним, мог пытаться умиротворить их, но не мог даже подумать о том, чтобы контролировать их или управлять ими. Мирддин мог быть немного волшебником, но он еще не превратился в Мерлина или тем более в Фауста.

Тем не менее церковь боялась и его самого, и тех сил, воплощением которых он являлся. Еще в начале четвертого века церковный Собор в Элвире объявил об отлучении от церкви всякого, кто убьет человека при помощи магии – в сущности, это было признание того, что смерть от магических чар не только реальна, но и представляет собой опасность. В 667 году Собор в Толедо «запретил богослужения, в которых призывалась смерть на головы врагов»64. В то же время валлийское духовенство верило, что если над восковым изображением человека десять раз прочесть заупокойную молитву, то в течение десяти дней этот человек умрет. Боги и богини «древней веры» не были отвергнуты как глупые предрассудки. Наоборот, их считали демонами, которые представляют угрозу даже для истинно верующих. А их представителями, эмиссарами и послами были опасные личности, которых нужно не игнорировать, а побеждать и нейтрализовывать.

Так, например, в ирландских легендах святой Патрик нередко соревнуется с друидами в умении творить чудеса. В одном из таких состязаний друид, помещенный в хижину из свежесрубленного дерева, сгорает заживо, тогда как Патрик остается целым и невредимым посреди бушующего пламени в строении из сухого дерева. В другом эпизоде святой Патрик делает так, что его соперник воспаряет высоко вверх, а затем падает на землю, насмерть разбиваясь о скалы65. Подвиги Петра в Деяниях Апостолов говорят сами за себя. Несмотря на то что такие друидические фигуры, как Миррдин, еще не достигли масштаба Фауста, их уже можно было сравнивать с Симоном-волхвом.

В ответ на угрозу, которую представляли собой подобные персонажи, церковь стала изобретать собственную магию – или в определенных случаях нечто вроде контрмагии. Эта тенденция была усилена культом святых мощей. Святые объявлялись защитниками от языческой магии, и поклонение святым «быстро стало предполагать выкапывание, перемещение и расчленение – не говоря уже о благоговейных прикосновениях и целовании – костей умерших…»66. Для того чтобы основать место поклонения святому, нужно было иметь, по крайней мере, небольшую частицу его тела, например палец, прядь волос или даже крайнюю плоть. Фрагмент тела удостоверял присутствие святого в данном месте, что позволяло обращаться к нему в молитвах. Впоследствии считалось достаточным наличие предметов, к которым прикасался или которые благословил святой. В результате процесса некоего духовного осмоса эти предметы приобретали присущие данному святому достоинства. Перемещение – а иногда и кража – святых реликвий играло важную роль в распространении христианства в Западной Европе. Существовали также и походные святыни для личного поклонения, которые могли перевозиться одним человеком с места на место, – например, кусочки креста, на котором был распят Христос. В сущности, эти предметы играли роль магических амулетов, или талисманов, нейтрализующих или «обезвреживающих» магию дохристианского язычества.

Более сложная форма христианской магии – в ней даже можно обнаружить зачатки герметизма – предполагала использование звука. Звук всегда играл важную роль в магии – от заклинаний и барабанного ритма примитивного шаманизма до сложных соотношений философии герметизма, которые устанавливали связи между рпеита (греческое название «духа», или «дыхания»), Логосом, или миром как творческим началом, и пифагорейской гармонией, или «музыкой сфер». Как уже отмечалось выше, христианство позаимствовало квазигерметическую концепцию Логоса как творческого начала и также связало его с рпеита в виде Святого Духа.

Христианская магия в Европе в эпоху раннего Средневековья нередко базировалась на упрощенном приспособлении этих посылок. При исполнении религиозных обрядов, к примеру, человеческий голос становился инструментом души. Молитва при этом превращалась в своего рода магическое действо, во вдохновленное божественными силами обращение или призыв. По этому пути развивались григорианские песнопения. Они представляли собой хоровое исполнение священных текстов без музыкального сопровождения и требовали упорных тренировок, особенно по управлению дыханием, чтобы эффективно фокусировать и направлять рпеита , или дух. Современные исследования показали, что григорианские песнопения способны оказать ощутимое психологическое и физиологическое воздействие67. Часто они оказывают целительный эффект, а также тренируют выносливость, заряжая энергией вдохновения. Это было особенно важно для средневековых монахов, обязанных проводить восемь богослужений на протяжении всех суток, днем и ночью. В недавно проведенных экспериментах монахи, лишенные возможности петь, быстро уставали, начинали ощущать вялость и апатию.

Еще одна форма ориентированной на звук христианской магии включала в себя использование колоколов. Есть основания предполагать, что христианство позаимствовало колокола у пифагорейцев не без помощи герметизма. Последователи Пифагора и герметики видят связь между звуком и формой, звуком и конфигурацией. Звук способен придать форму и направление энергии. Так, например, звук рожка или трубы может визуализироваться как «рев», взрыв или всплеск силы, вырывающейся наружу из инструмента веерообразной формы. По своей природе этот звук является глубоко агрессивным и воинственным. Поэтому его можно использовать для указания направления атаки на поле боя. Таким образом, он почти с кинематографической наглядностью может быть изображен в виде взрывной силы, позволившей трубам Иисуса Навина разрушить стены Иерихона.

Звук колоколов, наоборот, вызывает совершенно иные образы – расходящиеся из центра концентрические крути, как волны от брошенного в воду камня. Этот образ усиливается, если колокол звучит извне, а его перезвон распространяется вниз и во все стороны. Более того, колокол в отличие от таких инструментов, как бараний рог или тростниковая флейта, является творением человеческих рук. Это не побочный продукт или обломок природы. Его специально изготавливали для божественной цели. Поэтому он является воплощением триумфа человека, созданного по образу и подобию Божьему, над «грешной природой». Используемый в религиозном контексте, колокол, как и человеческий голос, становится средством, или каналом, передачи духа.

Одно из самых первых упоминаний об использовании колоколов в христианских церквях принадлежит епископу Тура Григорию и относится к шестому веку нашей эры. Однако описываемые им колокола представляли собой небольшие колокольчики, которые держали в руке, созывая верующих на молитву. Похоже, в те времена они еще не получили широкого распространения. Не были они также официально включены в религиозные ритуалы и обряды. Когда это произошло, точно неизвестно, но к десятому веку большие колокола, подвешенные на высоких колокольнях, стали уже повсеместным явлением и превратились в неотъемлемую часть христианского богослужения. Такие колокола отливались из бронзы, и эти же навыки впоследствии использовались при производстве пушек. Процесс отливки колоколов требовал величайшей тщательности и жреческого поклонения. После изготовления они «освящались» в процессе сложной и торжественной церемонии, имевшей нечто общее с обрядом крещения. Каждый колокол окропляли святой водой, очищали от грехов, осеняли крестом и многократно умащали – «чтобы дьявол бежал прочь от его звука»68. Очень часто колокола получали собственное имя – подобно мечам, самым известным из которых, наверное, был Экскалибур, или меч короля Артура.

Возможно, сегодня нам трудно оценить психологическую и духовную силу колокола в эпоху Средневековья. Сначала требуется представить постоянный и всепроникающий ужас, в атмосфере которого в те времена жили благочестивые христиане.

Людские поселения – будь то города, деревни и просто аббатства и монастыри – были немногочисленными и достаточно удаленными друг от друга. Все пространство между ними занимали необитаемые и опасные леса. В темных и мрачных глубинах и закоулках этой «греховной природы» скрывались многочисленные физические и духовные опасности – злые духи, оборотни, демоны в виде языческих богов и богинь, а также огромное количество другой «нечистой» силы, не говоря уже о диких зверях, разбойниках и враждебных церкви «варварах» и язычниках. Каждое поселение христиан представляло собой одинокий и уязвимый анклав посреди дикой природы, окруженный со всех сторон действительными или мнимыми опасностями. Звучный перезвон колокола представлял собой магический круг, защищающий от этих опасностей, – нечто вроде оборонительного периметра. Эта оборонительная линия являлась бастионом, крепостным валом, не пропускавшим внутрь разрушительные силы анархии. В священной безопасности периметра действовал порядок, установленный и освященный божественными силами.

Перезвон колоколов был выражением этого порядка. Помимо всего прочего, он указывал на время, деля день на четкие промежутки, каждый из которых освящался определенными ритуалами и молитвами. Это был дар Божий в виде упорядочивания аморфного потока времени. Разделение колоколом времени на подлежащие измерению промежутки служило одним из средств, при помощи которых сдерживались и отгонялись силы хаоса, мрака и зла, «незримо присутствовавшие вокруг». Как указывалось в документах одного из немецких церковных Соборов, «при звуке колокола, созывающего верующих на молитву, демоны устрашаются и отступают, а духи бури успокаиваются»69. Требник «признает способность церковного колокола своим звоном отгонять силы зла, бормочущие и завывающие души умерших, а также всевозможных духов бурь»70.

Во время языческих праздников, таких как Иванов день или Вальпургиева ночь, колокола звенели всю ночь, как будто для того, чтобы противостоять враждебной магии. Считалось также, что колокола способны защитить от чумы, которая часто приписывалась действию темных сил. Устав цистерианцев запрещал строить аббатство в пределах слышимости колоколов другого аббатства. Вне всякого сомнения, отчасти это объяснялось чисто практическими соображениями – чтобы избежать путаницы и не отвлекать монахов от работы в поле, призывая в чужое аббатство. Однако такой запрет вполне мог объясняться и желанием избежать ослабления магии колоколов возможной дисгармонией звука. Кроме того, это обеспечивало наиболее широкое распространение веры.

Помимо собственной магии, которая должна была противостоять язычеству, христианство приспособило для своих целей и часть языческой магии. Так, например, изгнание нечистой силы издревле практиковалось шаманами и колдунами различных племен. Человечеству всегда досаждали разного рода демоны, требовавшие изгнания. Согласно Священному Писанию, Иисус тоже занимался изгнанием бесов, и Божественный прецедент дал церкви право перенять эту процедуру. В христианском обряде изгнания нечистой силы вновь присутствуют колокола. Однако за исключением колокольного звона ритуал изгнания нечистой силы, как и многие другие формы христианской магии, практически неотличим от своих языческих аналогов. Разница заключается лишь в источнике, из которого должна исходить его сила.

К концу первого тысячелетия нашей эры христианство сформировало свою законченную систему магии. Подобно языческой магии, которой она должна была противостоять, христианская магия была в основе своей примитивна. В ней отсутствовали всеохватывающая система философии герметизма, а также присущие герметизму возможности ее практического применения. В отличие от герметизма она не позволяла человеку нести ответственность за свою судьбу и формировать реальность – во благо или во вред – по своему усмотрению. За исключением таких ограниченных областей, как исцеление от болезней, обеспечение плодородия или защиты от «дурного глаза», эта магия не давала человечеству власти «создавать события» в большом мире.

Наконец, в конце десятого века при помощи ислама и иудаизма философия герметизма стала просачиваться в Западную Европу. Попытки помешать этому процессу ни к чему не привели, и вскоре тоненькая струйка превратилась в многочисленные ручейки, а затем и в полноводную реку. Этот поток имел три источника. Первым источником была Испания, вторым Сицилия. Третьим источником, который возник после начала Крестовых походов, стала Палестина и Святая земля. Магия, исходящая из этих трех источников, превратила Мирддина в гораздо более впечатляющий персонаж, в Мерлина. До Фауста оставалась всего лишь одна реинкарнация.




Каталог: 2013
2013 -> Ақтөбе қаласының білім бөлімі бойынша б ұ й р ы қ Ақтөбе қаласы №669
2013 -> Жылдарга “Кургак учук-iv” программасы
2013 -> Қорытынды Пайдаланылған әдебиеттер
2013 -> Председатель профсоюзной организации
2013 -> Создание информационной системы движения ценных бумаг на примере атф банка
2013 -> 1 Геологическая часть
2013 -> Оригинал: Политическая деятельность Урус-хана и его место в истории казахской государственности // Отан тарихы (Отечественная история). 2006, №1, стр. 89-95
2013 -> Каталог зарубежных, российских художественных и мультипликационных фильмов, фильмов на кинопленке


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   30


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет