Моруа Андрэ Прометей, или Жизнь Бальзака



бет24/56
Дата28.04.2016
өлшемі8.53 Mb.
1   ...   20   21   22   23   24   25   26   27   ...   56


Обратный путь оказался для Бальзака очень мучительным; ему не везло с дилижансами, с ним обращались словно с тюком, и он прибыл в Париж весь в синяках; в столице его, как обычно, подстерегали денежные затруднения. "Против ожиданий все здесь обстоит из рук вон плохо. Люди, обещавшие вернуть мне долги, не сдержали слова. Зато моя матушка, которая, как я знаю, находится в стесненных обстоятельствах, выказала необыкновенную преданность". Правда, неожиданно появилась надежда: госпожа Беше, дочь издателя Беше и вдова Пьера-Адана Шарле, вставшая во главе фирмы, женщина богатая и привлекательная, предложила Бальзаку купить у него для задуманного ею издания двенадцать томов "Этюдов о нравах", куда должны были войти уже издававшиеся ранее "Сцены частной жизни" и еще не выходившие в свет "Сцены провинциальной жизни" и "Сцены парижской жизни"; за все она предлагала громадную сумму - от двадцати семи до тридцати тысяч франков. "То-то теперь взвоют все лентяи, крикуны, писаки!.. Дорогая моя возлюбленная, моя Ева, дело слажено! Все они лопнут от зависти!"

Этот блестящий контракт позволил бы ему расплатиться со всеми кредиторами (разумеется, за исключением госпожи Бальзак, которая соглашалась ждать); можно будет также дать отступного "палачу" - издателю Маму, который требовал своего фунта мяса - "Трех кардиналов" или уплаты неустойки.

Для второго тома "Сцен провинциальной жизни" госпожа Беше просила автора срочно дописать еще восемьдесят страниц. И Бальзаку пришлось в одну ночь набросать короткую повесть: "Прославленный Годиссар". Он придавал ей мало значения. То был лишь беглый портрет коммивояжера, один из тех "современных типов", которыми Бальзак с удивительной плодовитостью населял страницы "Моды" или "Карикатуры". Однако Годиссару, чье имя восходит одновременно к двум французским словам - "вольная шутка" и "насмешка", предстояла долгая жизнь. Коммивояжер вообще играет немаловажную роль в истории буржуазного общества. Он - то самое "звено, которое соединяет провинцию со столицей", человек, внедряющий парижские новшества в косную жизнь захолустья. Начиная с 1830 года он не только продает шляпы, коленкор и парижские безделушки, но и распространяет идеи. "Глобус", серьезный периодический орган сен-симонистов, который читает Гете и куда пишет Сент-Бев, обязан множеством своих подписчиков каламбурам, постной физиономии и чисто раблезианскому остроумию Годиссара, несравненного путешественника, образцового представителя этого типа людей.

Эта своеобразная повесть посвящена (совершенно неожиданно) маркизе де Кастри. Правда, Бальзак написал ей яростное письмо, полное суровых суждений. Возможно, нежный прием, который оказала ему Чужестранка, по закону контраста оживил в душе Бальзака давний гнев? Так или иначе, письмо его ошеломило госпожу де Кастри.

Маркиза де Кастри - Бальзаку:

"Какое ужасное письмо вы мне прислали! С женщиной, заслужившей его, больше не встречаются! Как не встречаются больше и с мужчиной, написавшим такое письмо! Вы причинили мне боль, и я еще должна просить прощения? Напрасно я вам пишу, от волнения я как в лихорадке. Для чего вам разбивать и без того уже разбитое сердце?"

Перед Чужестранкой он похвастался, что принес ей в жертву госпожу де Кастри. Но на самом деле ссора вскоре была забыта, между Бальзаком и его прежней приятельницей вновь возникла беспокойная дружба. Надо сказать, что он был не в силах противостоять хотя бы малейшему соблазну, и в ту пору жизни, помимо старой связи с госпожой де Берни, больной, но по-прежнему преданной и тревожащейся за него подругой, завел тайную интрижку с "премиленькой особой, наивнейшим созданием, дивным цветком, ниспосланным небесами; она тайком приходит ко мне, не требует ни писем, ни забот и говорит: "Люби меня хотя бы год! А я буду любить тебя всю жизнь". У "дивного цветка" есть имя - Мари-Луиза-Франсуаза Даминуа; она супруга Ги дю Френэ, принадлежащего к почтенному судейскому семейству. В 1833 году ей было двадцать четыре года и она ждала ребенка. От Бальзака. Он посвятил ей роман, над которым в то время работал, - "Евгению Гранде".

"Марии. Имя ваше, имя той, чей портрет - лучшее украшение этого труда, да будет здесь как бы зеленой веткою благословенного букса, сорванною неведомо где, но, несомненно, освященною религией и обновляемою в неизменной свежести благочестивыми руками во хранение дома".

Если в образе Евгении Гранде Бальзак изобразил Мари дю Френэ, то мы можем представить себе ее облик: "В Евгении, крупной и плотной, не было той миловидности, что нравится всем и каждому", но художник обнаружил бы в ней греческую красоту, одухотворенную пленительным христианским чувством; спокойное чело скрывало целый мир любви и врожденного благородства, еще даже не осознанного ею самой. Богатое воображение стремится все приукрасить.

Автор задумал "Евгению Гранде" как одну из "Сцен частной жизни"; все в этом произведении должно было располагаться вокруг удивительно бальзаковского образа - папаши Гранде. Книга эта, остающаяся и по причинам эстетическим (простота композиции, единство сюжета), и по причинам нравственным (возвышенная любовь Евгении, преданность Нанеты-громадины) одной из самых прославленных книг Бальзака, была, по мнению автора, всего лишь "милой повестушкой, которую быстро раскупят"; он считал, что она ничтожна по сравнению с "Луи Ламбером". В этом Бальзак ошибался. Все в его прекрасной книге привлекало читателя: всем понятные и правдоподобные деловые начинания папаши Гранде; борьба, завязавшаяся между двумя кланами за руку богатой наследницы; картина внутренней жизни дома, противопоставление мрака и света в нем - суровость Гранде, доброта его жены, великодушие их дочери; но больше всего возбуждал интерес характер самого Гранде, одного из тех новоиспеченных богачей, возвышение которых бросает свет на историю их эпохи.

"Жизнь скупца требует от человека постоянного напряжения сил", говорил Бальзак. Быть может, это объясняет, почему верно изображенные скупцы вызывают такое острое любопытство. Однако Гранде не просто скупец, "это человек, умеющий зарабатывать деньги", человек, для которого денежный вопрос, естественно, гораздо важнее всяких чувств. Старика мало трогает, что его племянник потерял горячо любимого отца, но он жалеет юношу, ибо тот потерял свое состояние. Занимаясь поставками для армии, Гранде дал взятку суровому республиканцу, сумел прибрать к рукам великолепные луга, принадлежавшие прежде монастырю. Подобно Бернару-Франсуа Бальзаку, он слыл "приверженцем новых идей", а на самом деле был привержен только виноградникам. Будучи мэром города Сомюра, Гранде добился выгодной для себя оценки в кадастрах принадлежавшего ему дома и земельных владений. Реставрация открыла новые возможности его алчным устремлениям государственную ренту. Пятипроцентную ренту можно было приобрести в 1814 году за сорок пять франков, а шесть лет спустя продать за сто франков. Гранде "играл на Реставрации", как он прежде "играл на Революции". Этот роман объясняет лучше чем иные специальные труды, каким именно способом возникали громадные состояния представителей новой буржуазии. Из такого же теста, как Гранде, были сделаны во все времена те простолюдины, которые становились миллионерами. Быстрота замысла, быстрота его осуществления, экономия чувств - вот что создавало этих безжалостных гениев наживы.

Действие "Евгении Гранде" развертывается в Сомюре; однако действие романа с таким же успехом могло бы происходить в Туре или Вуврэ. Пытались отыскивать в Сомюре прототипы героев произведения, но Бальзак всего один раз был в этом городе и оставался там лишь несколько часов. "Город послужил для автора только правдивым фоном", - замечает Пьер-Жорж Кастекс. Ряд неточностей свидетельствует о том, что события, описанные в книге, происходят скорее в Туре и его окрестностях. Возможно, что, рисуя Гранде, Бальзак воспользовался некоторыми чертами господина де Савари, тестя Маргонна. Но надо ли повторять, что, если автор знает свое ремесло, он никогда не станет списывать своего героя с какого-нибудь одного лица?

Зюльме Карро образ Гранде казался малоправдоподобным. Во-первых, он слишком богат, утверждала она, никакая бережливость, никакая скупость не могут позволить бочару сколотить такое состояние. Бальзак отвечал ей: "Факты против вас. В Туре живет бакалейщик, у которого сейчас восемь миллионов; господин Энар, некогда торговавший вразнос, владеет двадцатью миллионами... Тем не менее в следующем издании я уменьшу состояние Гранде на шесть миллионов". Лоре, у которой были такие же возражения, он писал: "Но, глупенькая, ведь это правдивая история, зачем же ты хочешь, чтобы я шел против правды?" Зюльма находила также, что Гранде "слишком незауряден", и прибавляла: "В провинции не увидишь ничего незаурядного". Но Бальзак заботился не столько о сходстве, сколько о создании впечатляющего образа. У автора своя точка зрения, у читателя - своя. Писатель уже в который раз стремился показать разрушительную силу навязчивой идеи, приводящей к распаду семьи.

Опасная сила, заключенная в мысли, стала важнейшим положением философии Бальзака еще со времени Вандомского коллежа, это мог бы засвидетельствовать его соученик Баршу де Пеноэн, ставший известным философом. Изобретатели и скупцы привлекали романиста накалом своих страстей. Но до сих пор он разрабатывал две различные жилы: философский роман ("Шагреневая кожа", "Луи Ламбер") и "Сцены частной жизни". В своих произведениях 1832-1833 годов ("Феррагус", "Евгения Гранде") Бальзак добивается синтеза. Каждое произведение существует само по себе, но каждая книга составляет вместе с тем часть некой системы. Бальзак уже провидит в еще слабо освещенных глубинах своего сознания контуры будущей эпопеи: он опишет все сословия, он будет помещать своих героев в тщательно изображенную социальную среду, будет анализировать социальную структуру городов, где происходит действие его книг, он воссоздаст единый мир, где физические и нравственные особенности окажутся двумя сторонами одной и той же действительности. Отсюда длинные авторские рассуждения о Париже, о Сомюре, о походке женщины из общества; о том, как скупец бережет свои силы. Роман с драматическим сюжетом, от которого трудно оторваться, будет включать некий трактат, в духе рассуждений Лафатера, или небольшое эссе об архитектуре. Кювье по одной кости восстанавливал облик животного; Бальзак по одному предмету или дому воссоздает облик людей, городов и целых народов.

Достойно удивления, что самый глубокий писатель своего времени лишь с трудом вынуждал критику принимать его всерьез. "Несомненно, господин де Бальзак никогда не напишет хорошего романа", - утверждал Пельтан. Добиваясь появления статей, где бы признавалось его мастерство, Бальзак вынужден был сам их писать или же просить об этом своих друзей. Сент-Бев и прочие "влиятельные" критики относились к нему с обидным пренебрежением. Виктор Гюго нравился им благородством тона, выбором сюжетов, олимпийским спокойствием. Бальзак не укладывался в рамки своего времени. Он описывал повседневную жизнь, денежные аферы, драматические чувства и потому слыл тривиальным, вульгарным, а его веселое лицо, непринужденные манеры, возбуждение, в котором он постоянно пребывал, казалось, подтверждали суждения такого рода.

Примечательно, что он достигает совершенства в своем искусстве именно тогда, когда забывает о своей философской системе. Не раз он будет выводить на сцену мыслителей, художников, музыкантов которые мучительно бьются, пытаясь постичь смысл мироздания, но терпят неудачу потому, что их высокие устремления чересчур дерзновенны. Бальзак также пришел бы к краху, если бы упорствовал в желании изложить свою философию, проявляя при этом излишнюю настойчивость. Для того чтобы избегнуть такой опасности, он должен был вновь и вновь погружаться в реальный мир. В тот день, когда он понял, что лучший способ выразить свои идеи состоит в том, чтобы наполнить их конкретным содержанием, жизнью, он был спасен. Луи Ламбер умер молодым; папаша Гранде обрел бессмертие.

XVI. ПОИСКИ АБСОЛЮТА

Тщеславие, без которого любовь

недостаточно сильна, подогревало

его страсть.

Бальзак

Он пылко желал свидеться с госпожой Ганской в Женеве. Там он наконец скрепит эту пока еще платоническую победу печатью обладания - того требовали и его любовь и его самолюбие. Он уже обращался к ней на "ты" первый признак полной близости. "Ну, до скорого свидания. Работа поможет мне скоротать время нашей разлуки. Какие чудесные дни мы провели в Невшателе! Мы ведь еще совершим туда паломничество, скажи?" Однако, перед тем как предпринять длительное путешествие, он должен был уладить в Париже "денежные дела". Контракт, заключенный с вдовой Беше, не разрешал всех трудностей.

Бальзак - госпоже Ганской. 29 октября 1833 года:

"Моя дорогая Ева, в четверг я должен заплатить четыре или пять тысяч франков, а у меня нет буквально ни единого су. Я уже привык к таким повседневным схваткам".

Ева робко предложила небольшую сумму (она располагала только карманными деньгами; все состояние принадлежало мужу). "Возлюбленный ангел мой, будь тысячу раз благословенна за эту каплю воды, за твое предложение; твой порыв для меня все и вместе с тем ничего. Суди сама, что такое тысяча франков, когда ежемесячно нужно десять тысяч".

"Оставим этот унылый разговор о деньгах..." Если Ева выказывала тут великодушие, не теряя, однако, благоразумия, то одновременно она терзала Бальзака своей ревностью, зачастую беспричинной. Великий Боже! К кому она может его ревновать? К госпоже де Кастри? "Отношения у нас более чем холодные". К госпоже Рекамье? Странная идея! "Учтивость требует поддерживать отношения с женщинами определенного круга, которых ты знал раньше, но думаю, что визит к госпоже Рекамье нельзя назвать отношениями". Как может она упрекать его в том, что он откладывает свою поездку в Швейцарию, когда он убивает себя непосильным трудом, стремясь ускорить их встречу? "Я запродаю несколько лет жизни, чтобы встретиться с тобой". 20 ноября ему еще оставалось дописать сто страниц "Евгении Гранде", закончить повесть "Не прикасайтесь к секире" (впоследствии ей предстояло стать "Герцогиней де Ланже"), написать "Женщину с огненными глазами" ("Златоокую девушку"). "Я приеду полумертвый... Вчера кресло, мой верный товарищ по ночным трудам, подломилось. Это уже второе кресло, которое я прикончил за время той битвы, что веду". Зато он нашел чудесный сюжет для произведения и будет работать над ним в Женеве. Вот как это получилось: в воскресенье, 17 ноября, он был в гостях у Теофиля Бра, скульптора, состоящего в родстве с его приятельницей Марселиной Деборд-Вальмор.

"Там я любовался самым прекрасным шедевром на свете. Это "Мария, держащая на руках младенца Христа, которому поклоняются два ангела"... И у меня родился замысел превосходной книги, небольшого томика, введением к которому послужит "Луи Ламбер"; я назову это произведение "Серафита". Серафита, как и Фраголетта, сочетает в себе две натуры, слившиеся в едином существе, но между ними есть и важнейшее отличие; у меня Серафита - это ангел, достигший последней степени преображения и разбивающий свою телесную оболочку, дабы вознестись на небо. Его одновременно любят и мужчина и женщина. Воспаряя в небеса, он объясняет им, что оба они любили в нем соединявшую их любовь, воплощение которой видели в чистом ангеле, он открывает им живущую в их душах страсть, оставляет им их любовь, а сам навеки покидает нашу земную юдоль. Если я буду в силах, то напишу это возвышенное произведение в Женеве, возле тебя".

Марселина Деборд-Вальмор, поэтесса нежная и меланхолическая, жена посредственного актера и любовница Латуша, с 1833 года дружила с Бальзаком. "Мы из одной страны, сударыня, из страны слез и бедствий". Бальзак не написал бы подобной фразы Эжену Сю: каждому свое. Марселина представила ему Бра, который, как и она, был родом из Дуэ; этот второстепенный художник оказался весьма примечательным человеком: он был дважды женат, и оба раза на "ясновидящих"! Подобно Бальзаку, Бра живо интересовался философией Сведенборга, гермафродитами, легионами небесного воинства. В таком душевном настроении художник этот и задумал создать скульптурную группу - Богоматерь и ангелы, в которой Бальзак увидел "возвышенную гениальность".

Творение Бра подсказало Бальзаку, постоянно озабоченному тем, как бы очаровать Чужестранку, замысел самого причудливого из его романов. Одним из ангелов будет он сам, другим - Эвелина; от их союза родится двуликое существо - Серафит-Серафита, одновременно и мужчина и женщина; если на земле их связывает любовь, то "для каждого из них главное - это освободить ангельское существо, заключенное в его телесной оболочке", - замечает Филипп Берто. Миф о гермафродите всегда был излюбленным мифом Бальзака; мужчина привносит разум, женщина - красоту; мужчина - источник движения, женщина - устойчивости; они становятся буквально единой плотью и, как единое существо, возносятся на небо, после того как вновь обретают ангельский облик.

Таково было произведение, которое он предназначал божественной Чужестранке. Подобную книгу было нелегко написать. Вознесение в конце ее должно было походить на песнь Дантовой поэмы. Чтобы оторвать читателя от привычных представлений и с самого начала погрузить его в атмосферу дикой, девственной природы, Бальзак решил перенести действие в Норвегию! Сначала будет описано, как "утром, когда яркое солнце освещало окружающий пейзаж, заставляя пламенеть и переливаться алмазами снега и льды, две фигуры скользили по замерзшему заливу и, перейдя его, понеслись вдоль подошвы Фальберга, устремились к вершине, одолевая уступ за уступом. Кто они? Живые существа? Или же две стрелы? Тот, кто увидел бы их на такой высоте, пожалуй, принял бы за птиц, которых манят далекие облака". На самом же деле эти ангелоподобные существа - два лыжника, совершающие восхождение на норвежский горный пик Ледяная Шапка.

Норвегия знакома Бальзаку только по книгам, но он не сомневается, что возлюбленная вдохновит его. Тяга к сверхъестественному с самого начала прочно связывала их. Казалось, все толкало Эвелину к миру таинственного. Многие из рода Ржевусских давали в своих поместьях приют бродячим мистикам. Бесконечные истории о привидениях и предчувствиях составляли причудливую антологию этой семьи. В Польше немало людей с мятущейся душою пытались освободиться от сковывавшей их плотской оболочки. Месмер нашел себе в этой стране последователей, а Сведенборг - читателей. Тетушка Эвелины, графиня Розалия Ржевусская, считала свою племянницу доброй, кроткой, но слегка помешанной. Множество книг, прочитанных молодой женщиной, оставили в ее уме следы самых противоречивых влияний. "Эта беспорядочная смесь идей, окрашенных весьма живым воображением, придавала блеск ее речам, которые порою забавляли слушателей, но чаще их утомляли". Такова была Эвелина Ганская - по мнению суровой тетушки Розалии. Бальзака же, напротив, восхищала ее вера в предчувствия, поэтическое тяготение к пророчествам.

Он хотел почерпнуть для "Серафиты" побольше мыслей в произведениях шведского мистика: кажущаяся научная строгость сочеталась в них с чисто библейской поэзией. Такая пища годилась для ума Бальзака. Сведенборг придерживался идеи единства природы. Для него, как и для Бальзака, материальное и духовное были всего лишь двумя формами одной и той же реальности. Во всех проявлениях органической, а также духовной жизни Сведенборг усматривает совокупность движений, подчиненных законам материального мира, и, наоборот, во всех видах материи он обнаруживает "пришедшее в упадок духовное и божественное начало". Нельзя сказать, что Бальзак позаимствовал у Сведенборга свою "унитарную" философию. Зачатки этой философии можно обнаружить в его юношеских "Философских заметках"; затем она была обогащена и подкреплена воззрениями Бюффона, Кювье, Жоффруа Сент-Илера; но у Сведенборга Бальзак отыскал мысль о том, что мир природы - всего лишь символ духовного мира и между ними можно найти некие "соответствия". В этом туманном поэтическом слоге Бальзак сидит чудесное проявление "возвышенного ума, превосходящего Данте и Мильтона". Подобно Гюго, он полагает, что материя полна тайн; отсюда и возникает "загадочный и тревожащий характер бальзаковского лабиринта". Реальные предметы в нем всего лишь условные обозначения. Влияние Сведенборга не изменило Бальзака; оно лишь укрепило его во взглядах на самого себя и на мир.

Между тем нежные слова, уверения, всевозможные планы заполняли письма, по-прежнему приходившие на имя Анриетты Борель. Разумеется, Бальзак писал также "безобидные письма", которые можно было показать мужу. Ведь для Ганского было бы непонятно, почему добрый друг жены, а также и его самого, никогда им не пишет. В этих случаях лирический тон уступал место церемонному или шутливому: "Сударыня, я не допускаю мысли, что дом Ганских может предать забвению дни, освещенные их милым и любезным гостеприимством, благодарное воспоминание о котором хранит дом Бальзаков". Он обещал прислать скромную брошь, сделанную из камешков, собранных мадемуазель Анной, и автограф Россини, который он получил у маэстро "для его страстного почитателя господина Ганского... Соблаговолите, сударыня, передать вашему супругу мои уверения в самых теплых чувствах и в том, что я неизменно о нем вспоминаю; поцелуйте за меня в лоб мадемуазель Анну и примите заверения в моем самом почтительном уважении". Что касается чувств самой Чужестранки, то мы узнаем о них из письма, адресованного одному из ее братьев.

Госпожа Ганская - брату Генрику Ржевусскому, 10 декабря 1833 года:

"В Швейцарии у нас завязалось чудесное знакомство с господином де Бальзаком, автором "Шагреневой кожи" и множества других прекрасных произведений. Знакомство это превратилось в настоящую дружбу, и я надеюсь, что она продлится до конца нашей жизни... Бальзак очень похож на вас, мой дорогой Генрик; он так же весел, смешлив и любезен, как вы; даже внешне он чем-то походит на вас, и оба вы напоминаете Наполеона... Бальзак - сущее дитя. Если он вас любит, то заявит об этом с простодушной откровенностью, присущей детям... Словом, при взгляде на него трудно понять, каким образом такой ученый и выдающийся человек умудряется сохранять столько свежести, очарования и детской непосредственности во всех проявлениях ума и сердца".

То было письмо влюбленной женщины. "За всю свою жизнь я не проводила таких мирных и счастливых месяцев, как июль и август, которые прошли в Невшателе". Все ей там пришлось по душе: озеро, прогулки, местные жители. А когда человеку любо все, значит, он и сам кого-то любит.

Когда любишь, время мчится стремительно. Почти весь декабрь пролетел у Бальзака в переписке, трудах, ссорах с книгопродавцами, типографами и в лихорадочном творчестве. Для того чтобы реванш был более полным, он хотел по приезде в Женеву поселиться в гостинице "Корона" - той самой, где Анриетта де Кастри унизила его; однако Эвелина Ганская сняла для него комнату в гостинице "Лук", расположенной гораздо ближе к дому Мирабо на Пре-л'Эвек, где она сама поселилась вместе со всеми своими чадами и домочадцами. Гостиница, в которой остановился Бальзак, помещалась в квартале О-Вив, посреди парка; на кровле был прелестный флюгер в форме лука, его стрела поворачивалась во все стороны, послушная ветру. Бальзак приехал на Рождество; он обнаружил у себя в комнате перстень, присланный Эвелиной, и записку, в которой она спрашивала, любит ли он ее.
Каталог: wp-content -> uploads -> books
uploads -> Сабақтың тақырыбы: Спорттық ойын волейбол ойынға қосылған допты жоғарыдан немесе төменнен қабылдау
uploads -> С. Ж. Асфендияров атындағЫ
uploads -> Электив курс бойынша «аив-инфекциясының эпидемиологиясы, емдеуі және алдын алу» мпф қоғамдық денсаулық сақтау мамандығының 5 Курс студенттеріне 2011-2012 оқу жылына емтихан тест сұрақтары
uploads -> Жылдарга “Кургак учук-iv” программасы
uploads -> Қорытынды Пайдаланылған әдебиеттер


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   20   21   22   23   24   25   26   27   ...   56


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет