Моруа Андрэ Прометей, или Жизнь Бальзака



бет27/56
Дата28.04.2016
өлшемі8.53 Mb.
1   ...   23   24   25   26   27   28   29   30   ...   56


Грозный Вотрен подтверждает слова виконтессы: "Бьюсь об заклад: стоит вам сделать два шага в Париже, и вы сейчас же натолкнетесь на дьявольские махинации... Вот жизнь как она есть. Все это не лучше кухни - вони столько же, а если хочешь что-нибудь состряпать, пачкай руки... Принципов нет, а есть события; законов нет - есть обстоятельства; человек высокого полета сам применяется к событиям и обстоятельствам, чтобы руководить ими". Тот, кто постиг две эти истины, видит, что перед ним открыт путь к успеху, неотделимый от презрения к людям. Растиньяк проливает на могиле папаши Горио последнюю чистую юношескую слезу, а затем, "бросив обществу свой вызов, он для начала отправился обедать к Дельфине Нусинген".

Необычность этой книги, оправдывавшая победную песню, которую Бальзак исполнил у Сюрвилей, и превратившая ее действительно в краеугольный камень будущей эпопеи, заключалась в том, что в ней вновь появились уже знакомые читателю персонажи. Автору и прежде случалось заимствовать имя или характер из своих предыдущих книг. Отныне этот прием возводится в систему. У Бальзака будут свои врачи (Бьяншон, Деплен); свои сыщики (Корантен, Перад); свои адвокаты (Дервиль, Дерош); свои финансисты (Нусинген, братья Келлер); свои ростовщики (Гобсек, Пальма, Бидо, по прозвищу Жигонне). Госпожа де Ресто? Она уже знакома нам по "Гобсеку". Растиньяк? Он уже появлялся в "Шагреневой коже", правда, там он был только именем, только силуэтом; мы еще не раз встретимся с ним на протяжении его карьеры, он изменится, и это придаст нарисованной Бальзаком картине развитие во времени. Вотрен будет позднее зловещей тенью нависать над судьбою Люсьена де Рюбампре, как он прежде нависал над судьбою Растиньяка. Госпожа де Босеан? В романе "Отец Горио" мы присутствуем при ее сердечной драме, объясняющей события, описанные в "Покинутой женщине". Вся знать (Листомэры, Кергаруэты, Мофриньезы, Гранлье) толпится в гостиных виконтессы де Босеан. Отныне мир, созданный воображением Бальзака, будет казаться ему более незыблемым, чем реальный мир, в котором он живет; он будет рассказывать новости о населяющих его людях, как рассказывают о тех, кто и в самом деле живет на земле: "А теперь поговорим о вещах серьезных. За кого мы выдадим замуж Евгению Гранде?" Или позднее: "Знаете, ведь Феликс де Ванденес женится на барышне из рода Гранвилей. Это превосходная партия".

Сама мысль о постоянном возвращении одних и тех же героев представляется довольно естественной. Все крупные романисты могли бы прибегнуть к такому приему: ведь каждый из них вынашивает в себе определенное число персонажей, которые дороги ему, и, выводя их под различными именами, писатель как бы создает несколько вариантов одного и того же типа. Для Стендаля Фабрицио дель Донго или Люсьен Левей - идеал мужчины, на которого он сам хотел бы походить; госпожа де Реналь, госпожа де Шатле - идеал женщины, которую он хотел бы любить; Левен-отец, маркиз де ля Моль - идеал умного и циничного старика. Подобно атому, и Бальзак создал образы своего рода двойников - Феррагуса и Вотрена; оба эти персонажа по воле автора воплощают стремление к могуществу. Затем писатель посчитал, что Вотрену лучше исчезнуть, а впоследствии появиться вновь, ибо в жизни такие чудовища редко встречаются. В то же время Бальзаку придется чуть не в каждом романе выводить на сцену группу честолюбивых денди, начиная с Анри де Марсе (этого железного человека, ставшего премьер-министром), Ла Пальферина, Максима де Трай и кончая незадачливым Полем де Манервилем, а также целый рой знатных кокеток: герцогиню де Ланже, княгиню де Кадиньян, маркизу д'Эспар.

Понятно, что, для того чтобы романы, написанные до возникновения "великого замысла", могли занять свое место в задуманной эпопее, их придется слегка переработать, изменить некоторые имена и даты. Но как много они при этом выиграют! Эпизоды, прежде казавшиеся незначительными, теперь будут возвещать важные события в грядущем. Порой показом будущего объясняется настоящее. Но чаще новые романы берут свое начало в прошлом. Из беседы после ужина внезапно всплывает правда о персонаже, дотоле окутанном тайной. Все происходит как в жизни, которая открывается нам не сразу, а постепенно выступает из мрака. Мы узнаем о людях по воле случая, заглянув ненароком в приотворенную дверь, услышав неожиданное признание. Самый блестящий тому пример - де Марсе; читатели никогда не бывают свидетелями его политической деятельности, а между тем де Марсе слывет, как отмечает Ален, "единственным государственным деятелем после Талейрана"; но еще более характерен, пожалуй, образ Ронкероля: "Это превосходная зарисовка... Его повсюду встречают, но толком не знают; впрочем, его знают достаточно. Он - один из Тринадцати, и ничего больше".

Таким образом, возникает реалистическое изображение целого, гораздо более впечатляющее, чем изображение отдельных частей. Многие критики говорили: "Разве можно согласиться с тем, что труппа комедиантов со строго определенным амплуа представляет собою целый мир? Как поверить в то, что весь Париж лечится у Бьяншона или обращается к услугам одного адвоката Дервиля? Что Серизи, Бован и Гранвиль так долго стояли во главе судейского сословия Франции?" Но ведь это факт, что во все времена крайне немногочисленная элита руководит страной и что в каждую данную эпоху можно по пальцам перечесть героинь нашумевших любовных историй. С другой стороны, мы принимаем как неизбежную условность романа то обстоятельство, что несколько его персонажей воплощают множество людей. Одна из функций искусства - заменять хаос, присущий жизни, разумным порядком. И в этом созданном его фантазией мире художник умеет сохранить немало таинственного и случайного, что позволяет ему сообщать всему изображаемому жизненное правдоподобие и рельефность.

Никогда еще Бальзак не работал с такой уверенностью. Он писал "Отца Горио" сначала в Саше, но главным образом в Париже, на улице Кассини, причем трудился по шестнадцать - восемнадцать часов в сутки (а в ноябре 1834 года даже и по двадцать часов). "Это всем моим книгам книга!" сообщал он Чужестранке. Ему хотелось поскорее закончить "Отца Горио" и приехать в Вену, чтобы повидаться с госпожой Ганской в годовщину "незабываемого дня" (26 января). Но, дописывая роман, он одновременно должен был держать корректуру его первой части, которая в это время печаталась на страницах "Ревю де Пари". 15 декабря Бальзак "в полном изнеможении в постели и не в силах ничего делать, ни о чем слышать". Тщетно герцогиня д'Абрантес взывает к нему, упрекает его, что он совсем ее забыл. "Вся моя жизнь, - отвечает он, - подчинена одному: непрерывному труду, без всякой передышки... Я уже не могу писать, слишком велика усталость... Так что не думайте обо мне дурно. Говорите себе: "Он работает днем и ночью" - и удивляйтесь лишь тому, что вы еще не услышали о моей смерти. Иногда я езжу в Оперу или к Итальянцам - вот мои единственные развлечения, ибо там не нужно ни думать, ни говорить, только смотреть да слушать".

Зюльма Карро снова родила мальчика, ему дали необычное имя - Йорик (из любви к Стерну, стало быть, и к Бальзаку); Оноре целует ее в лоб, но издали. У него нет времени, чтобы хоть ненадолго приехать во Фрапель. "Никогда еще уносящий меня поток не был столь стремительным; никогда еще столь чудовищно величественное произведение не овладевало человеческим умом. Я сажусь за работу, как игрок за игорный стол; сплю не больше пяти часов, а тружусь по восемнадцать часов в сутки; я приеду к вам полумертвым; но порою мысль о вас придает мне силы. Я покупаю Гренадьеру, я расплачиваюсь с долгами". В день рождения "мамочки" (ей исполнилось пятьдесят шесть лет), которую дети поселили в Шантильи в обществе компаньонки, Лора и Оноре хотели бы повидать ее. Но как это осуществить? Столько дел удерживает их в Париже! В качестве достойного возмещения они вместе посылают ей подарок - часы на голубом шнурке. Только пусть она не проговорится Сюрвилю, "ибо мой муж, - пишет Лора, - ничего не понимает в таких сердечных знаках внимания".

Госпожа де Кастри сделала еще одну попытку залучить к себе Бальзака: она весьма любезно пригласила писателя через своего дядю, герцога Фиц-Джеймса, приехать в Кевийон. Однако незавершенный "Отец Горио" одержал верх над оконченной "Герцогиней де Ланже"; кроме того, Бальзака раздражал внезапный интерес маркизы к Сент-Беву, которого он терпеть не мог. В июле 1834 года Сент-Бев опубликовал роман "Сладострастие". Госпожа де Кастри, неисправимая охотница на светских львов, написала автору этого романа письмо: "Пытаться выразить, как глубоко меня взволновала ваша превосходная книга, - трудная задача для несчастной женщины, которой знакомы одни только жизненные невзгоды". Этот испытанный прием удался. Опытному птицелову в юбке ничего не стоило поймать в свои сети литератора. Известный критик и его почитательница подружились; Сент-Беву, человеку от природы флегматичному, была чужда пылкая требовательность Бальзака, духовная дружба его вполне удовлетворяла. Впрочем, то была очень нежная дружба (маркиза подарила Сент-Беву серебряный крест, к которому приложился на смертном одре Виктор фон Меттерних), и это выводило из себя Бальзака. Вот почему он послал маркизе весьма холодное письмо, в котором подчеркнуто именовал ее "сударыня". Сперва она возмутилась, но потом попыталась вновь подчинить его себе.

Маркиза де Кастри - Бальзаку, 29 октября 1834 года:

"Я не собираюсь просить вас вернуть мне дружбу, в которой вы столько раз клялись. Но, если дружбы ко мне нет больше в вашем сердце, лучше уж вовсе не говорите о ней... Этой ночью меня мучили жестокие кошмары, я испытываю властную потребность побеседовать с вами. Друг мой, порывают с любовницей, но не с женщиной-другом, особенно с другом, который готов радоваться вашим радостям и делить с вами горе, другом, пребывающим в печали и во власти недуга. Ведь за три года дружбы мы с вами столько передумали вдвоем! Господи Боже, мне так мало осталось жить, зачем же омрачать мои дни лишним горем и страданием? Ваше обращение "сударыня" причинило мне боль! Вспомните Экс, письмо Луи Ламбера, которое вы прислали мне, подумайте о тамошней речушке, о разрушенной мельнице, о монастыре Гранд-Шартрез... Неужели же я одна вспоминаю обо всем этом? В таком случае ничего не отвечайте; ваше молчание скажет мне, что все кончено. Все кончено! О нет, не правда ли? Вы меня все еще любите. Я - ваш друг, ваша "Мари". Прощайте и не заставляйте долго ждать письма, от которого сильнее забьется мое сердце".

Как унижается эта гордячка! Бальзак долго не отвечал; но все же он не в силах был полностью порвать с нею и признал свою слабость: "Вы медленно обрывали одну за другой бесчисленные узы, которыми, я в свое время охотно связал себя, но вам дано с помощью одного ласкового слова вновь скрепить их".

И все же в начале 1835 года, когда Бальзак, окончательно обессилев, решил немного передохнуть, он отправился на несколько дней в Булоньер к больной и по-прежнему дорогой его сердцу госпоже де Берни. "Ей под шестьдесят. Невзгоды изменили, иссушили ее. Моя привязанность к ней возросла. Я говорю об этом без всякого тщеславия, ибо не вижу в том никакой заслуги. Таким сотворил меня Господь: зла я ни на кого не держу, но постоянно вспоминаю содеянное мне добро. Я всегда с трепетом думаю о людях, любящих меня. Возвышенные чувства так благотворны. Зачем же искать дурные чувства?" Другому надежному другу, Огюсту Борже, Бальзак поверял свое горе: "Госпожа де Берни поражена смертельным недугом: у нее аневризма сердца; болезнь ее неизлечима. Я потрясен до глубины души. Если этот небесный светоч будет отнят у меня, все вокруг словно померкнет. Ведь вы знаете, что она - моя совесть и сила; она для меня превыше всего, как небесная твердь, как дух надежды и веры. Что со мной будет? Она не знает, чем больна, но слишком хорош" чувствует, что умирает".

Госпоже Ганской он писал: "Если небо отнимет у меня эту подругу, вы станете одной-единственной женщиной, открывшей для меня свое сердце. Только вы одна будете владеть отныне магическим заклинанием: "Сезам, откройся!" Ибо чувство, которое питает ко мне госпожа Карро из Иссудена, в некотором роде повторяет чувство моей сестры". Оплакивая привязанность, которую смерть грозила вот-вот оборвать, Бальзак сильнее тянулся к другой женщине, более молодой; возможно, он смутно чувствовал, что для такого перегруженного сверх всякой меры человека, как он, расстояние делало его привязанность к Ганской менее обременительной. Возлюбленная, живущая вдалеке, кажется особенно неотразимой и очаровательной! "Женщина, подобная Беатриче, Лауре и даже превосходящая их, играет огромную роль в нашей жизни". Беатриче, Лаура... Право же, в чрезмерной скромности его не упрекнешь!

"Отец Горио" был окончен 26 января (таким образом, день этот стал вдвойне незабываемым); Бальзак послал Еве Ганской рукопись, переплетенную Шпахманом, и снабдил ее следующим посвящением: "_Госпожа Э.Г. Все, что сделано руками мужиков, принадлежит их господам. Де Бальзак._ Однако умоляю вас поверить, что, если бы даже я не должен был посвятить вам эту книгу в силу законов, которые распространяются на ваших бедных рабов, я положил бы ее к вашим ногам, движимый самой искренней привязанностью. 26 января 1835 года. Постоялец гостиницы "Лук" в Женеве". То было "безобидное" посвящение, которое можно было показать Венцеславу Ганскому.

Читатели "Ревю де Пари" - как и Чужестранка - восторженно встретили "Отца Горио". Бальзак и сам знал, что книга эта превосходит все написанное им прежде. "Люди в один голос утверждают, что "Евгения Гранде", "Поиски абсолюта" - все осталось позади". Первое издание романа мгновенно разошлось, едва началась продажа. Однако критики не сложили оружия. Они упрекали Бальзака в преувеличениях. "Что за мир! Что за общество! ханжески восклицает "Курье франсэ". - Какая карикатура на отцовское чувство! Какие отвратительные нравы! Какие цинические картины! Сколько распутных женщин!" Напрасно Бальзак в своем полушутливом предисловии приводил статистическую таблицу и доказывал, что из шестидесяти его героинь тридцать восемь добродетельны; он даже соглашался пойти на уступки и в своих новых произведениях выводить на сцену только уже знакомых читателю грешниц, чтобы не увеличивать их числа. Против него объединились политические противники, фарисеи и главное - мелкие завистники.

В декабре 1834 года журнал "Мод", некогда дружески настроенный по отношению к писателю, осмеял вездесущность Бальзака, "имя которого постоянно мелькает у вас перед глазами, словно фантастическое видение... Без господина Бальзака немыслима книжная торговля; поймите нас правильно: книжная торговля, ибо книжная торговля и литература - отнюдь не синонимы... Не наша вина, что такие мысли приходят нам в голову по поводу господина Бальзака... Господин Бальзак разделяет вместе с господином Полем де Коком сомнительную честь - видеть, как его имя четырехдюймовыми буквами пишут в витринах всех читальных залов Парижа, предместий и провинций... Господин Бальзак обещает нам, если верить каталогам книгопродавцев, в ближайшие десять лет удовлетворять аппетиты самых ненасытных потребителей современной литературы. Господи, спаси нас!" Журналисты высмеивали личность автора, дворянскую частицу "де" перед его фамилией, его стремление к роскоши, даже его любовные связи. Когда речь идет о человеке недюжинном, злоба уже не соблюдает правил приличия.

Он мог бы сказать: "Господи, избавь меня от друзей, а с врагами я сам справлюсь". Но он выбрал упорный труд и - молчание. "Какими бы неистовыми ни были нападки и клевета, я стою выше их. Я ничего не отвечаю... Впрочем, "Отец Горио" производит фурор; никогда еще публика так не спешила прочитать книгу; книгопродавцы заранее возвещают о ее выходе. Ей-богу, это просто грандиозно!"

XVIII. УЛИЦА БАТАЙ

Таинственный гермафродит чаще всего подобен

некоему произведению в двух томах.

Бальзак

Перед тем как приступить к работе над "Отцом Горио", Бальзак опубликовал в составе "Сцен парижской жизни", издававшихся госпожой Беше, начало необычной и превосходной повести "Златоокая девушка" (он закончил ее в 1835 году). Эта небольшая повесть, представляющая собой один из эпизодов "Истории Тринадцати", имеет важное значение. И вот почему. Она открывается блестящим эссе о Париже, что подобен "огромному полю, где непрестанно бушует буря корысти"; там встречаешь не человеческие лица, а личины. "Личины слабости, личины силы, личины нищеты, личины радости, личины ханжества; все истощенные, все отмеченные несмываемой печатью распаленной алчности. Чего хотят они? Золота или наслаждения?"

В этом аду, где "все дымится, все горит, все блестит, все кипит, все пылает, испаряется, гаснет", Бальзак различает пять кругов. Первый из них - мир неимущих: это рабочий, пролетарий, мелкий лавочник; затем следует второй круг - те, у кого уже есть кое-что за душой: это оптовые торговцы, чиновники, клерки - словом, буржуа. Что нужно буржуа? "Тесак национальной гвардии, к обеду - неизменное мясо с овощами, законным образом сколоченный капиталец, чтобы обеспечить себя на старости лет, и приличное место на кладбище Пер-Лашез". Третий круг этого ада, "который когда-нибудь, вероятно, обретет своего Данте", составляют стряпчие, адвокаты, врачи, нотариусы - все исповедники этого общества, испытывающие к нему презрение. Четвертый круг - люди искусства; лица их поражают своим изможденным, хотя и благородным видом, здесь соперничество и клевета убивают таланты. Наконец, пятый круг - аристократия, владетельная знать, благоухающие, золоченые гостиные, мир богатый, праздный, обеспеченный. Тут все нереально. Под личиной учтивости скрывается упорное презрение. Здесь царят тщеславие и скука. Пустое существование превращает лица в безжизненные маски, в обычную "физиономию богача, искаженную гримасой бессилия, освещенную отблеском золота, утратившую признаки мысли". На нескольких страницах Бальзак создал гигантскую фреску, выдержанную в мрачных тонах, но выписанную превосходно.

Эта напряженная жизнь Парижа, продолжал писатель, идет на пользу кучке избранных существ; тут есть женщины, живущие на восточный лад и сохраняющие благодаря этому свою красоту, здесь можно встретить и прелестные лица юношей. "Со свежим очарованием английской красоты лица эти сочетают выразительность, французскую одухотворенность, чистоту форм. Горячий огонь очей, прелестные алые губы, шелковистый блеск черных кудрей, белая кожа, нежный овал лица превращают этих юношей в прекрасные цветы человеческие, производят блистательное впечатление среди массы тусклых, старообразных, носатых, кривляющихся физиономий".

Таков главный персонаж повести - красивый, как Адонис, и загадочный Анри де Марсе, побочный сын лорда Дэдли, один из Тринадцати. "Для женщины увидеть его значило потерять голову". Но свежий цвет лица и ясные глаза де Марсе - только обманчивая личина, он уже не верит ни мужчинам, ни женщинам, не верит ни в Бога, ни в черта. И вот, прогуливаясь по террасе Фельянов, Анри встречает девушку необычайной красоты, они страстно влюбляются друг в друга. Хотя Пакиту Вальдес, златоокую девушку, ревниво стерегут, ему удается проникнуть в ее жилище. В белом будуаре, словно созданном для любви, в обстановке неслыханной роскоши, она становится любовницей де Марсе. Он обнаруживает, что она девственна и вместе с тем уже достаточно опытна. Паките ведомо наслаждение, ибо она любит женщину, ту, что поручила стеречь ее мулату, готовому на все, даже на убийство, женщина эта - маркиза де Сан-Реаль, она также дочь лорда Дэдли и сводная сестра Анри де Марсе. Пакита обернулась в саду Тюильри, чтобы получше разглядеть молодого человека именно потому, что ее поразило удивительное сходство между ним и маркизой. Отныне она будет любить одно и то же существо в двух лицах - в облике мужчины и женщины. Это подготовляет свирепую и несколько экстравагантную развязку: в ту самую минуту, когда Анри де Марсе, один из Тринадцати, узнав, что златоокая девушка любит маркизу, врывается с помощью своих друзей в ее дом, чтобы отомстить, маркиза кромсает кинжалом тело изменницы. Брат и сестра оказались с глазу на глаз в залитой кровью комнате. Маркиза уйдет в монастырь; Анри станет любовником Дельфины де Нусинген.

Такова, писал Гуго фон Гофмансталь, "эта великолепная, незабываемая история, где сладострастие рождается из тайны, где во время бессонной парижской ночи Восток раскрывает свои тяжелые веки, необычайные приключения переплетаются с действительностью... и настоящее освещается таким ярким светом факела, что начинает походить на ослепительные сновидения стародавних времен... Ее начало могло бы принадлежать Данте, конец словно взят из "Тысячи и одной ночи", а вся она могла выйти только из-под пера того, кем написана". Вот мнение поэта. По правде говоря, излишества в описаниях роскоши и выспренность стиля несколько шокируют. Однако следует помнить мудрую фразу Латуша: "Оставьте темное пятнышко под левой грудью вашей возлюбленной, - ведь это же родинка".

Тема произведения, несмотря на всю занимательность сюжета, привела в ужас госпожу Ганскую; Зюльма Карро также в негодовании отвернулась. А между тем Бальзак был не первым романистом, проявившим интерес к лесбийской любви. Он был знаком с эротической литературой XVIII столетия, и "Монахиня" Дидро открыла ему глаза на неистовые проявления этой страсти. В книге Латуша "Фраголетта" говорилось о двусмысленной дружбе между леди Гамильтон и неаполитанской королевой Марией-Каролиной. Сам Бальзак писал в "Физиологии брака": "Юная девушка, быть может, сохранит в пансионе девственность, но отнюдь не целомудрие", и он описывал там "первые утехи, робкие проявления сладострастия, видимость блаженства". В тетради, куда писатель вносил свои планы, упоминается произведение "Любовь в гареме": "Одна из наложниц любит другую, она изо всех сил старается уберечь ее от внимания властелина". Кроме того, Бальзак был наслышан о нежных отношениях между Жорж Санд и Мари Дорваль. Об этом много толковали в столице. Он поселил у себя на улице Кассини Жюля Сандо, "который обожал первую из этих женщин и взял себе в любовницы вторую" после разрыва с Жорж Санд, "ибо вновь обретал этим дивное благоухание минувших дней", как выразился Арсен Уссэ. К тому же Бальзак был близким другом доктора Эмиля Реньо, одного из прототипов Ораса Бьяншона и наперсника четы Сандо-Санд. В послесловии к "Златоокой девушке" Бальзак намекнул, что он имел в виду Мари Дорваль, сказав: "Если кого-нибудь интересует Златоокая девушка, он может увидеть ее после того, как упал занавес, - так актриса, желая получить свой недолговечный венок, поднимается в полном здравии, хотя на глазах у публики была заколота кинжалом".

Однако не только этот недавний пример подсказал Бальзаку выбор сюжета. Человек, желающий описать все стороны современного ему общества, не может пренебречь его, так сказать, изнанкой. Привязанность Вотрена к Эжену де Растиньяку напоминает страсть, которую маркиза де Сан-Реаль питает к Паките Вальдес. "Дело в том, что я люблю вас!" - говорит Вотрен Растиньяку; создатель образа Вотрена, Бальзак, придавал мужской дружбе почти мистическое значение. Хорошо его знавший Теофиль Готье записал: "Бальзак мечтал о героической и преданной дружбе, о том, чтобы душа, мужество, ум двух людей слились в единую волю". Дружба между Пьером и Джафьером (персонажи из пьесы "Спасенная Венеция" английского драматурга Отвея), заговорщиками, готовыми отдать жизнь один за другого, глубоко поразила его, и он несколько раз вспоминает о ней в своих произведениях; Вотрен говорит Растиньяку: "Пьер и Джафьер - вот моя страсть".


Каталог: wp-content -> uploads -> books
uploads -> Сабақтың тақырыбы: Спорттық ойын волейбол ойынға қосылған допты жоғарыдан немесе төменнен қабылдау
uploads -> С. Ж. Асфендияров атындағЫ
uploads -> Электив курс бойынша «аив-инфекциясының эпидемиологиясы, емдеуі және алдын алу» мпф қоғамдық денсаулық сақтау мамандығының 5 Курс студенттеріне 2011-2012 оқу жылына емтихан тест сұрақтары
uploads -> Жылдарга “Кургак учук-iv” программасы
uploads -> Қорытынды Пайдаланылған әдебиеттер


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   23   24   25   26   27   28   29   30   ...   56


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет