Навстречу Нике



бет13/35
Дата17.05.2020
өлшемі1.68 Mb.
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   35

Смотри! Смотри вместе со мной! На мясе, которое было сначала завёрнуто в газету, прилипший мокрый клочок. Именно перед моими глазами, именно этот клочок помещает Господь. Чтобы я прочитал объявление:

«15 ЯнварЯ, в среду, в помещении редакции газеты «Московский комсомолец» состоитсЯ первое занЯтие литературного объединениЯ. ПриглашаютсЯ наЧинающие поэты. НаЧало в 19 Часов».

Далее был указан адрес – Чистые пруды, дом номер такой-то, такой-то этаж, номер комнаты.

…Уже когда я шёл освещённым электричеством изгибистым коридором с круглыми окнами-иллюминаторами в стиле конструктивизма, я чувствовал: сейчас, в середине января, кончается затянувшаяся зима моего одиночества.

Ты не знаешь, что это такое – написать стихи и не иметь возможности хоть кому-нибудь их прочесть. Не говоря о том, чтобы их опубликовать. У меня уже был опыт хождения по знаменитой улице «Правды» в редакции. Сначала – в «Пионерскую правду», потом – в «Комсомольскую правду». Посылал почтой перепечатанные маминой сотрудницей на старенькой пишущей машинке стихи в другие газеты и журналы. Лучше бы я этого не делал. Сам же заводил механизм отверженности, вызывал на себя огонь штампованных отзывов-рецензий: «Дорогой Володя Файнберг! Твои стихотворения показались нам литературно грамотными. Но тебе нужно как можно больше читать Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Твардовского…» Эти рецензенты словно задались одной целью: вызвать у меня ненависть именно к этой ни в чем неповинной четвёрке!

Родители стихов не читали, ничего в них не смыслили. Хотя ещё с довоенных времён, с юбилейного пушкинского тридцать седьмого года у меня на этажерке стояли подаренные мамой три синих томика Пушкина с прекрасными гравюрами и силуэтами, а с первого послевоенного года – огромный красный томина Маяковского, подаренный соседом-писателем, зачитанный мною. Этим томом, личностью Маяковского вообще, меня с одной стороны придавило, причем на много лет, с другой, благодаря Маяковскому я навсегда получил точку отсчёта, умение отличать истинную боль, радость от подделки, литературщины.

Употребляя язык богословов, можно сказать, что меня «промыслительно» тогда не печатали. Чего я, исполненный обиды и честолюбия, конечно, не понимал. «Промыслительно» вели длинным коридором с иллюминаторами к небольшому зальцу, набитому молодыми поэтами. Войдя в него, я ощутил ударивший в лицо ветер будущего.
52
С тех пор как ты появилась на свет, говорю то ли с тобой, то ли в твоём лице с Богом. И в жизни и в этой книге. Без утайки. Как на исповеди.

Марина ушла на работу, красноречиво оставив на кухонном столе накрытую блюдцем мисочку жидкой геркулесовой кашицы.

Семь тридцать. Ты ещё спишь. К счастью, не видишь как я, выхлебав кашу, беру с полки пластиковую коробку с набором лекарств, перекрестившись, приступаю к так называемой химиотерапии. После всех проглоченных таблеток нужно еще принять норваск, чтобы не подскочило давление.

Загудела кровь в жилах, в голове. Безвольно сижу перед чашкой с заваренным чаем. Хорошо, что ты не видишь сейчас своего вконец павшего духом отца, который порой казался слушателям, читателям таким мужественным, сильным. Не веря в диагноз, сам же убиваю себя гормональной отравой…

Смерть никогда не приходит вообще, абстрактно. Каждый раз выбирает себе поводом какое-либо конкретное несчастье, болезнь. Знаешь, так не хочется гнить в гробу под слоем земли или гореть в печи крематория. Скажешь, за гробом вечная жизнь, все воскреснут, как первым воскрес Христос. Потом возможен рай. А я не хочу, слышишь, не хочу даже рая! Хочу остаться здесь, на этой несчастной земле, где всё-таки растёт трава, деревья. В их зелёных фонтанах купаются птичьи стаи, под ветром вскипает морская волна, качает шлюпку, меня в шлюпке.

– Папа! – в пижамке, босенькими ножками дробно топочешь, бежишь по линолеуму кухни, влезаешь мне на колени. – Папочка Володичка, я проснулась, я тебя давно зову, а ты не идёшь. Мне стало грустно.

– Зайчики и белочки не грустят. Ты кто сегодня?

– Котёночек. А ты, папа, кот. Кыс-кукыс! Колючий ёжик!

– Ладно. Побреюсь. Слышишь, звонят в дверь? Лена пришла. Идём открывать.

Сдаю тебя няне Лене. Сам убираюсь в свою комнату, как моллюск в раковину. Валюсь на тахту. Не способный даже заставить себя пройти в ванную, побриться. Теперь больше, чем полмесяца, будут такие утра.

…Когда в 1990 году убили отца Александра, полетело моё зрение. События в стране всё накалялись. Вечерами сидел почти вплотную к экрану телевизора. Может быть, облучился? Или родинка? Всю жизнь чуть выше пупка чёрная родинка. Такое впечатление, что в последние месяцы понемногу растёт... Но ни боли, ни уплотнения под ней нет.

О, Господи, как я сам себе надоел со своим нытьём, плохим самочувствием, бессонницей! Как вы, Никочка-Вероникочка и Марина, меня ещё терпите? Нет, диагноз не может быть ложным. Два года назад сверлили мне тазобедренный сустав. Добывали для анализов костный мозг. Неудачно. Тогда принялись сверлить грудину. Ох, и тяжко, скажу я тебе, быть мужественным.

Кому же могу поплакаться, как не тебе, уже ставшей взрослой? Да ещё Богу.

Единственное, что всегда, при всех условиях держит на плаву, при всех порой самых ужасных обстоятельствах, это то, что Он, устраивая мне такие испытания, всегда спасает самым удивительным образом, выводит на какой-то другой уровень, в иное пространство. Между прочим, и ты тоже выводишь.

...Кровь, видимо, привыкает, успокаивается. Норваск делает своё – снимает тиски с затылка. Из спальни слышно щебетание – после завтрака, пока Лена собирает тебя на прогулку, ты напеваешь вместе с ночными фонарщиками песенку с кружащейся на проигрывателе пластинки про приключения Буратино: «Мы не играем в прятки с полночной тьмой, о нет! Все тайны и загадки, пожалуйте на свет. Шагаем в ночь, в ночь, в ночь, туда, где тень, тень, тень. Да будет свет, свет, свет! Да будет день, день, день!»

…Когда-то на этой тахте лежал Булат, написавший текст этой песенки. Приезжал лечиться ко мне. Месяц длилась вспышка дружбы. Подарил ко дню рождения диск со своими песнями. С очень нежной надписью. Где-то стоит в ряду других пластинок. Нужно, чтобы не затерялась. Перешла к тебе по наследству. Вместе с висящей на стене золоченой адмиральской шпагой – память о Георгии Павловиче. Вместе с музейной редкости старинном сюзанне, описанном в «Здесь и теперь». С чудесным образом попавшими ко мне иконами – у каждой своя история; гербом Барселоны; полной орхидей оранжерейкой.

Да там, кажется, раскрылся первый из бутонов фаленопсиса – громадный снежно-белый цветок с лимонного цвета губой. Что-то поднимает с тахты, подводит к доверчиво тянущейся навстречу цветочной кисти, Спасибо тебе, орхидея! Спасибо вам, дендробиумы, хойи, бромелии, кротоны, висячие кактусы-рипсалисы, гардения, мои деликатные, молчаливые друзья.

Около сотни тропических цветов в оранжерее, на широких подоконниках всех четырёх окон квартиры. Эта живая коллекция составлена за многие годы из подарков друзей, даров ботаников Душанбе, Ашхабада, Киева, московского Ботанического сада. Кое-что провёз тайно от таможенников, возвращаясь из путешествий в иные страны.

– Папочка Володичка, пока! Пиши хорошо! – стоишь в дверях комнаты в комбинезоне, с пластиковой лопаткой в руке. – Без меня цветы не поливай, ладно?

Десять утра. Давно пора садиться за работу. Если бы не цветы, если бы не твоё «пиши хорошо», не знаю, хватило ли бы сил.

…Сегодня буду рассказывать о том, как бывает, когда кончается долгая зима одиночества.

Представь себе, как я сижу во время урока алгебры за партой у окна, второгодник. За окном ранняя весна, ещё снег не стаял. Трудно даже вообразить, чтобы там, внизу в школьном дворе мог быть привязан к дереву ослик, как это было всего пять лет назад в Ташкенте. Оказывается, мне уже есть, что вспомнить, со мной происходит жизнь. Потихоньку вытягиваю из портфеля объёмистый томик, на крепком переплёте которого выбито – Борис Пастернак.

Выменял его у старшего по возрасту начинающего поэта В.К. из литературного объединения. Впоследствии временно прославившегося своим диссидентством. Выменял на несколько купленных год назад в букинистическом магазине томиков Есенина. В.К., несомненно, счёл, что обдурил меня. А я счастлив! «Сестра моя жизнь! И сегодня в разливе...»

– Володька! Володька Файнберг! Где ты там, выходи! – вопль раздаётся снизу, со школьного двора.

Среди луж и снега, раскачиваясь на костылях, стоит одноногий верзила в свитере и линялых брюках. Через плечо его перекинут ремень здоровенного этюдника.

– Володька! Файнберг! Выходи!

Мои математические познания не увеличились ни на йоту. Меня держат в этой школе только из уважения к маме – заведующей районной детской поликлиникой. Если бы не мама, сбежал бы сразу. Смотрю на часы. Через пять минут переменка. Я прикладываю к стеклу окна ладонь с пятью растопыренными пальцами. Не теряя времени, прячу в портфель книгу Пастернака, тетрадь и учебники.

…И вот я и новый приятель по литературному объединению (он старше меня) идём к его дому, тут же, в Банном переулке, читать друг другу новые стихи! Пусть я не досидел в школе двух уроков! Мой друг, поэт и художник, обещал взять меня с собой на чердак, чтобы я увидел его голубятню, посмотрел, как он гоняет свою стаю, приманивает чужих турманов – по воскресеньям продаёт на Птичьем рынке.

– Всё равно возвращаются! – говорит он, улыбаясь. – И я продаю их опять!

Домик деревянный, ветхий. С печным отоплением. Приятель скачет по комнате без костылей, растапливает плиту, ставит на конфорку закопченный чайник. Выкладывает на стол четвертушку чёрного хлеба, открывает консервным ножом плоскую баночку «Бычки в томате». Ты не знаешь, что это такое? Боюсь, уже никогда не попробуешь. Исчезли куда-то бычки из Чёрного моря, где они водились во множестве, сам их ловил в Евпатории.

Мой приятель – безотцовщина. В детстве хулиганил, ездил на трамвайной «колбасе», попал под колёса, отрезало ногу. Живёт на свою инвалидную пенсию, на зарплату пропадающей на ЗИСе матери. Здоровенный, он вечно голоден, уже любит выпить, знается с женщинами. Красуется перед ними со своим этюдником, в котором лежат палитра, тюбики красок, кисти и узкая железная лопаточка то ли для накладывания, то ли для соскабливания красок. Называется «мастихин». В стихах он и рифмует: «стихи» – «мастихин». Правда, ни в его доме, ни где бы то ни было, ни одной картины или этюда я не видел. Лёгкий человек, весёлый.

После стихов, бычков и чая лезем на чердак. Там за проволочной сеткой воркует голубиная компания.

С шумом, роняя пух и перо, выпархивает голуби вслед за нами на покатую крышу. Я сижу в проёме чердачного оконца, а мой приятель стоит во весь рост на одной ноге, машет длинным шестом с тряпкой на конце вслед вырвавшимся на свободу красавцам-птицам. Набирая высоту, они летят в сторону Марьиной рощи, над которой в голубизне неба тоже то планируют, то спиралью уходят ввысь голубиные стаи.

Жадно вдыхаю пахнущий солнцем и тающим снегом воздух. Ещё февраль, ещё будут холода и снегопады, но небо уже по-летнему голубое. Как море. Где-то вдали призывно гудят паровозы.

Как давно я не видел моря! Как соскучился по нему. Неужели оно всё это время существовало? Пока меня били в 135 школе за то, что я еврей, пока ходил в ЦДХВД, где вундеркинды читали стихи про хороших учительниц, а одна из участниц – примерная комсомолка, однажды пригласив нас домой на встречу Нового года, заставила всех встать за накрытым столом и при последнем ударе курантов от начала до конца петь гимн Советского Союза, возгласила здравицу в честь товарища Сталина. Потом она многие годы работала в «Комсомольской правде».

Именно ей принадлежал когда-то напечатанный в этой газете очерк о женщине-завуче, которая кричала на учеников. «Зачем кричать? – писало бывшее юное дарование. – Ребёнка можно довести до слёз, говоря тихо».

– Ну, так едем к тебе пожрать? – спрашивает приятель, когда стая наконец возвращается, садится на крышу.

– Конечно! – я давно продрог. Голубая промоина в небе затягивается серыми тучами.

– Глянь, улетало четырнадцать, явилось семнадцать! – радуется приятель. –Знакомая троица! В воскресенье снова свезу на Птичий. А ракетницу обещал! Ракетницу дашь?

– Обещал – дам.

...Через час мы сидим у меня дома за столом, посреди которого на железной подставке стоит сковорода с горячими макаронами по-флотски.

– А выпить нечего?

– У нас не пьют.

– Ну, ладно! – приятель накладывает еду себе в тарелку.

– Не стесняйся. Бери больше. Слушай, а зачем ты взял с собой этюдник?

– Лучшее средство для знакомства с девушками! Подходишь к любой, какая понравится: «Хотите, нарисую ваш портрет?» Ведёшь домой, и она твоя.

– Без исключений?

– Без всяких!

Сижу пришибленный. Мне уже не до макарон по-флотски.

– А как же любовь?

Не отвечает. Просит разрешения подложить себе ещё макарон, напоминает, что я обещал подарить ракетницу.

Дарю. От греха подальше.

Он накидывает ремень этюдника на плечо, берёт костыли. Уходит довольный.

Завтра мы встретимся в литературном объединении. Где я подружился ещё с несколькими поэтами моего возраста, старшеклассниками. Один из них сегодня вечером должен зайти за мной, чтобы отвести в какое-то место, где мы якобы обязательно разбогатеем.

Так или иначе, нужно пока не поздно, вымыть посуду и садиться делать уроки.

...Слышу, как звякает в замочной скважине ключ, отворяется входная дверь.

– Папочка Володичка! А мы с Леной видели, как злая ворона каркала на кошку!

Поднимаюсь от своих бумаг навстречу тебе, помогаю снять сапожки, комбинезон. Чувствую, как затекла спина.

– Ох, Лена, заработался, забыл поставить варить картошку, обо всём забыл.

– Ничего! Не волнуйтесь. Посмотрите с Никой по телевизору какой-нибудь мультик, а я сейчас вымою руки и всё сделаю.

– Папа, ты почему такой грустный?

– Не грустный, а усталый, – отвечаю я, включая телевизор и вытягиваясь на тахте.

По второй программе показывают какой-то американский мультфильм.

Вдруг вспоминаю, как в ту весну 1947 года однажды в класс вместо учителя литературы директор ввела маленького, неброского человека, который все сорок пять минут вербовал желающих записаться в училище чекистов.

«Те, кто пройдёт отбор, будут работать в самой интересной нашей организации. Называется СМЕРШ – смерть шпионам! Со временем будете ездить за границу, в Америку, в Японию...»

Чуть ли не половина класса согласилась пойти куда-то на собеседование. Двоих взяли. Больше мы их никогда не видели.


53
Вот и не верь в зловещую силу числа 13! Сегодня, 13 февраля, с утра, с самого рассвета, всё невпроворот, всё плохо. Мало того, что опять истерзан бессонницей, еле поднялся, чтобы хоть полчаса повидаться с Мариной перед тем, как она уйдёт на работу. Ледяной струёй из крана мыл, обдавал лицо, пытался взбодриться. Потом, пока Марина одевалась, заваривал ей чай, нарезал кружочками лимон, подогревал в тостере ломтики хлеба с сыром, варил себе в кастрюльке всё ту же геркулесовую кашицу.

Всё это делается тихо. Чтобы не разбудить тебя, спящую в соседней комнате.

Внезапно, когда за Мариной закрылась дверь, а я, выхлебав кашу, доставал с полочки коробку с лекарствами – телефонный звонок, резкий, громкий. Как раз вытряхивал из коробочки первую из двенадцати таблеток преднизолона. Пока поднял трубку, таблетка выскользнула из пальцев, покатилась под стол.

Голос твоей няни был разнесчастный:

– Простите меня, простите, сегодня никак не смогу придти. Мать вчера выпила целую бутылку водки. Устроила мне скандал, мордобитие, детям тоже досталось. Ночью вызывала «скорую». И сейчас ей плохо. Светка заболела, не пошла в садик, у Егора нервный срыв, рвота. Тоже остаётся дома. Не могу их бросить,

– А сама-то как?

– Не до себя. Волнуюсь, как вы будете с Никочкой? Только не ходите гулять, с вечера было скользко. Гололёд.

– Не волнуйся. Пожалей мать, не ругай её, обещаешь?

– Обещаю, – в голосе Лены стоят слёзы.

Вешаю трубку. Как автомат, глотаю таблетку за таблеткой – преднизолон, алкеран. Всего 16 штук. После чая приму норваск. А теперь, пока ты не проснулась, не забегала по квартире, нужно найти упавшую таблетку. С этой привычкой детей всё совать в рот можешь получить страшную для тебя дозу гормонов!

Опускаюсь на колени, смотрю по всем углам, шарю под столом – куда она закатилась? Быть может, изменить угол зрения?

Ложусь грудью на пол, снова приглядываюсь, вожу ладонью по линолеуму. Как назло, нигде нет.

Так и лежу под столом, валяюсь, старый хрыч, слепая тетеря.

Вновь начинает гудеть кровь. Застрелить меня мало. Ведь сейчас ты проснёшься. Нужно заранее найти твои одёжки, приготовить тебе завтрак, придумать, как проведём вместе день. Такой длинный. Аж до вечера, до возвращения мамы. А ведь сил нет даже вылезти из-под стола.

– Папа! Папочка Володичка, я проснулась!

Всё-таки удивительно – тебе только третий год, а ты так отчётливо, так разумно говоришь.

– Беги сюда, в кухню! Только слезай с кроватки осторожно, не свались! И надень тапочки!

И вот ты уже бежишь в пижамке. Конечно, без тапочек. Растерянно останавливаешься на пороге, не заметив меня.

– Я тут! Залезай ко мне!

Папа под столом! Восторг. Ещё тёплая со сна, прижалась. А тут, под столом довольно прохладно.

– Знаешь, я потерял таблетку. Не видишь, где она?

Озираешь пространство. Зорким движением руки выхватываешь из-за ножки стола злосчастную таблетку, приказываешь:

– Открой рот!

– Погоди. Отдай. Я уже принял всё, что нужно. После завтрака дашь норваск. Вылезаем. Осторожно, не стукнись.

Забудешь ты, забудешь, как сидели с тобой под столом. Забыла?

– Что хочешь завтракать, яйцо с хлебом-маслом или манную кашу для принцессы?

– Кашу для принцессы!

– Тогда иди сначала в ванную, умойся. Только подставь табуретку.

– Сама?!

– А что тут такого? Ты ведь большая. А ну, покажи, сколько тебе лет!

С готовностью вытягиваешь вверх два пальца.

– То-то!


...Вот будут у тебя дети, имей в виду, манную кашу для принцессы готовить просто, но есть нюансы: нужно непременно подлить в кастрюльку с молоком немного воды, бросить туда несколько крупинок соли, насыпать полторы или две чайные ложки сахара. Размешать. И через минуту-другую всыпать туда три, от силы четыре ложки манной крупы, всю время помешивая, чтобы не получилось противных, похожих на клёцки, комков. Если покажется, что каша становится слишком густая, немедленно подлей чуть-чуть горячей воды! Затем необходимо снять кастрюльку с огня, перелить её содержимое в тарелку и не забыть кинуть туда золотистый кусочек сливочного масла, перемешать его с кашей. Некоторые принцессы любят, чтобы туда добавили варенье – клубничное или какое-нибудь ещё. Сегодня у нас нет никакого.

Но самое главное – кашу для принцессы нужно варить с любовью! Иначе, несмотря на все эти указания, ничего не получится.

Пока каша остывала, мы одели тебя в четыре руки, отыскали непонятно как оказавшиеся в корзинке среди игрушек тапочки. Потом вернулись в кухню. Я усадил тебя за стол, повязал передничек, чтобы ты не заляпала платье. Вручил ложку.

– Ешь на здоровье. Только на всякий случай подуй. Вкусно?

– Да. Только ты сам покорми меня!

– Ишь ты! Принцессы едят сами. Или ты не принцесса?

Опять телефонный звонок. Убеждённый, что это звонит мама Марина – она всегда примерно в это время осведомляется у меня или няни Лены, как у нас дела,– снимаю трубку. Но это не мама.

Шамкающий голос, видимо, разбитого жизнью старика.

– Здравствуйте. Это Вова?

– Какого вам Вову? Ошиблись. Здесь живёт Владимир Файнберг.

– Вот-вот. Вовочка! Это звонит из Днепропетровска твой брат. Ты меня помнишь?

– Извините, ни братьев, ни сестёр у меня никогда не было.

– Как же! Я сын твоей тёти Лёли, племянник твоей мамы Беллы, твой двоюродный брат Анатолий.

– Вспоминаю. Был у неё сын. Даже вспомнил, как лет сорок назад летом приезжали к нам в Москву, жили у нас в комнате на Огарёва. Куда вы делись, Анатолий? Как жизнь сложилась?

– Я сейчас не об этом. Я давно на пенсии. У меня к тебе, Вова, очень важный вопрос.

– Слушаю.

– Вова! Я вспомнил, что в начале перестройки у нас на Украине писали в газетах, будто можно, если доказать юридически, получить компенсацию за отнятую во время революции собственность! От твоей матери не осталось бумаг нашего общего деда? Знаешь ли ты, что он владел шахтами в Донбассе, домами у нас в городе, кажется, даже алмазными копями в Южной Африке... Мы бы могли поделить эту сумму пополам…

– Ох, Анатолий!.. Во-первых, никаких бумаг после моей мамы и тем более отравленного в 1914 году дедушки, конечно же, не осталось. Лишь несколько фотографий. Во-вторых, лучше поздравь: у меня двухлетняя дочь Ника-Вероника! Которая в данный момент ухитрилась измазаться манной кашей.

– Действительно, не осталось? Извини, что потревожил. До свидания, Вова.

Оцепенело смотрю на трубку, откуда доносятся частые гудки. «Ну и крендель!», как любит говорить в подобных случаях твой крёстный отец Женя П.

Волоку тебя к умывальнику смывать остатки манной каши, утираю полотенцем, снимаю передничек.

– Почитай мне про Дюймовочку!

– Доченька, ты ведь знаешь, я не могу читать книжки. Только с лупой в час по чайной ложке. Давай лучше строить дворец для Спящей красавицы или зоопарк для зверей.

– Хочу дворец!

– Прекрасно. Иди, вытаскивай все кубики, конструктор, а я сейчас вымою посуду, позвоню дяде Жене и приду.

– Только я буду сама! А ты будешь смотреть, как я строю.

...За окном солнце, искрится снег. Грех продержать тебя в такую погоду весь день дома. Лена азартно гуляет с тобой до обеда и после дневного сна, водит к пруду возле рынка, где летом плавают и берут хлеб из рук утки, а зимой можно покататься на санках с горки… И это мне тоже недоступно – погулять по снежку.

Вот почему, вспомнив о твоём крёстном, звоню ему, чтобы попросить его помочь мне сегодня, как он делал не раз в подобных случаях. К счастью, Женя дома, не на дежурстве. Говорит, что приедет, спрашивает, не нужно ли чего купить по пути.

Он мне ближе любого брата, настоящий друг. А тебя просто обожает. Через полтора часа мы с тобой показываем ему дворец Спящей красавицы и выстроенный из конструктора зоопарк для зайчиков, динозавров, жирафиков и слонов. Потом угощаемся привезёнными Женей мандаринами.

Подражая Лене, одеваю тебя на прогулку. Вы берёте санки, уходите.

Мне же нужно срочно заняться приготовлением обеда. Через час-полтора ты вернёшься, а там, если придерживаться режима, для тебя наступает время дневного сна. Звоню на работу Марине. Сразу слышу её голос:

– Пронто! Скола итальяна.

Она просит прощения, что не успела нам позвонить, выслушивает сообщение об отсутствии Лены, даёт указания насчёт обеда, обещает постараться придти пораньше.

Варю для тебя уху.

Инерция ежеутренней работы отбрасывает в небольшой зал, где плавают пряди табачного дыма, где мне семнадцать лет.

Вижу всех, кроме себя: и моего голубятника с его этюдником и костылями, и сверстников-школьников, и донашивающих военную форму, два года назад вернувшихся с войны поэтов-офицеров, и девиц Милу и Галю. Они залихватски курят, как, впрочем, и все остальные. И уже седого, тощего человека со ртом, как куриная гузка, манерно грассирующего: «Пгиносят женщины тги пачки. Они ужасные тгепачки». Другой, с моей тогдашней точки зрения, тоже старый, лет сорока, очень похожий на морщинистую черепаху, пишет в основном об исторических деятелях, о путешественниках, в частности выпевает строфы о Пржевальском: «Во имя родины России и за её приоритет, он пересёк пустыни злые и солнечный, как юг, Тибет».

«Труха, литературщина! – в сердцах говорит мне один из бывших фронтовиков. – Перепевы Гумилёва. Читал Гумилёва, Ахматову? Нет?! В следующий раз принесу. А что ты любишь, кроме своего Маяковского? Маяковский тебя подмял, не даёт крылья расправить».

Этот человек с орденами и нашивками за ранения на гимнастёрке однажды сказал мне о седом, картавящем «поэте»: «При нём не болтай. Это стукач». И дал простую разгадку одной мучающей меня истории. Сюда, в литературное объединение при «Московском комсомольце» часто захаживает почитать свои стихи коротко стриженный увалень, окающий по-вологодски. Он старше меня, он мне интересен, симпатичен, я всегда здороваюсь первым. Он не отвечает. Никогда. Смотрит насквозь, будто меня нет. За что? Почему?


Каталог: russian -> books -> doc
russian -> Список участников Абдуллаев
russian -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
russian -> Просвещенный абсолютизм. Екатерина II
russian -> Примеры Водно-болотных угодий на территории РФ. Ценные природные территории водосборного бассейна восточной части Финского залива
russian -> Пояснительная записка Составители: Крупко А. И., учитель русского языка и литературы мбоу гимназия №6, методист гимц ро по русскому языку
doc -> Сочинение уильяма мьюира, K. C. S. I. Д-ра юстиции, D. C. L., Д-ра философии (болонья)
doc -> Сэмьюэл м. Цвемер


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   9   10   11   12   13   14   15   16   ...   35


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет