Навстречу Нике



бет14/35
Дата17.05.2020
өлшемі1.68 Mb.
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   35

«Да потому, что он – патологический антисемит!»

...И вся разгадка! Помню, в тот вечер, когда я ждал знакомца по литературному объединению, обещавшего отвести меня в какое-то место, где можно разбогатеть, я стоял против большого зеркала в нашем одёжном шкафу, испытующе оглядывал себя.

...Густые, вьющиеся волосы, если приглядеться, чуть свёрнутый на сторону нос, карие глаза. Не такие огромные, как у тебя, моей будущей дочки Никочки-Вероникочки, не большие, не маленькие. Смугловатый, худой, не очень высокий, но и не низкий. Что во мне еврейского, кроме фамилии? Да и фамилия, если перевести, неплохая – Красивая гора! А может быть, назло бывшим учителям и одноклассникам, мучившим меня в «образцовой» 135 школе, назло этому патологическому антисемиту, назло всем вокруг стать настоящим евреем? Выучить еврейский язык, прочитать все пыльные тома «Еврейской энциклопедии», которую я видел дома у того самого А.М., которого жду? Но ведь я пишу и думаю на русском языке, живу в России, в СССР. По сути я русский, и никакая сволочь не заставит меня от этого отказаться! Или взять псевдоним, как посоветовал недавно мой старший друг с орденами и нашивками за ранения.

...Вот и готов для тебя обед! А вот и вы с Женей. Оба румяные, весёлые.

Когда перед моими глазами оказался прилипший к кровавому куску говядины клочок газеты, к тому времени мною было написано несколько сот стихотворений, из которых, как выяснится вскоре, можно выбрать десяток-другой что-то обещающих. Но мне некому было их показать. И вот теперь в литературном объединении мы «по кругу», то есть по очереди, читаем свои стихи перед всякий раз новыми «мэтрами», членами Союза советских писателей. Их приглашает наш постоянный руководитель. (Страшный трус, скажу я тебе! Он вечно боится, чтобы кто-нибудь не прочёл чего-либо опасного, не ляпнул чего-нибудь лишнего. Часто лишает меня слова во время обсуждения стихов. Я, дурак, обижаюсь, не ведая, что через него Бог спасает меня от ареста.)

Именно здесь я знакомлюсь с колоритнейшим А.М., моим ровесником. Несколько лет назад он с родителями переехал из Одессы в столицу, и уже стал чемпионом Москвы по шахматам среди юношей. С пафосом, подвывая, читает стихи о море, девушках, о трубке, которую у него никто ни разу не видел: «Хрипящая, прокуренная, старая. Её давным-давно, и не иначе, как вырезал на счастье из чинары, неунывающий, отчайный неудачник…»

В тот памятный вечер, явившись за мной, чтобы отвести туда, где якобы можно разбогатеть, запросто, в течение десяти минут решает за меня все заданные на дом задачи, и мы отправляемся, как он любит выражаться, «в открытое море приключений».

Оказывается, оно находится совсем близко от моего дома – в ресторане «Метрополь», куда нас нехотя пропускает старик-швейцар в зелёной, шитой золотом ливрее. Раздевшись в гардеробе, мы спускаемся в подвал по широкой лестнице и попадаем в водоворот полупьяной толпы, вращающейся между бильярдными столами и буфетом, где продаются бутерброды с икрой, колбасой и сыром. А также водка и коньяк в разлив.

Бильярдистам у бильярдных столов тесно, некуда отвести руку с длинным, нацеленным в шар кием, чтобы сделать очередной удар. Они ругают вплотную обступающую их публику. Тут и там раздаётся сухой стук сталкивающихся между собой белых шаров, с треском влетают они в лузы.

Тут и там слышны загадочные возгласы: «Заказываю от двух бортов в правый угол!», «Кладу свояка в середину!»

На бильярдных столах играют в разные игры – в пирамиду, в американку. Какие-то знаменитые игроки. На вид – набриолиненные хлыщи. Они играют между собой на деньги. Как выясняется, на большие деньги.

Мой друг объясняет, что и на них самих играет, делает ставки толпа соглядатаев. Одновременно у всех в руках то появляются, то исчезают бумажные купюры…

От коловращенья бесчисленных лиц, мелькания смятых купюр, киёв, от спёртой атмосферы, пропитанной запахом водки, табачного дыма, начинает кружиться голова. Время от времени сюда, в этот ад спускаются по лестнице накрашенные женщины, и набриолиненные хлыщи поднимаются с ними наверх, в рай ресторана «Метрополь».

Я прислоняюсь спиной к стене и только теперь замечаю, что мой приятель куда-то делся. Попробуй представить себе своего папу с дымящейся папиросой в зубах, юного, только начавшего бриться, одного среди этой колышущейся толпы. Может быть, тебе покажется странным, я тогда думал о социализме.

Вспомнилось всего одно слово, которое шепнул мне в литературном объединении поэт-лейтенант. В руках у него оказалась газета с очерком и фотографией по поводу очередной годовщины со дня смерти Ленина.

На фотографии была изображена скамейка в Горках, где сидели Ленин и Сталин.

«Монтаж…» – тихо сказал этот бесстрашный человек. Ведь он толком не знал, кто я такой, можно ли мне доверять.

В ответ я поведал о создании «Устава» новой партии, о неотосланном письме Сталину. Теперь уже он был в шоке от моего бесстрашия. И моей глупости.

«А может быть, Сталин сам велел примонтировать себя к Ленину, обо всём знает? Знает, что в СССР никакой не социализм, о котором мечтали Ленин и Маяковский. Но если не социализм, так что же это такое?»

...Смуглый, коренастый, мой приятель, протискиваясь сквозь толпу, ведёт за собой какого-то измятого, полупьяного офицера, тоже с лейтенантскими погонами лётчика. На лице лейтенанта играет бессмысленная улыбочка.

– Я дочиста проигрался, – сообщает А.М. – В железку. Знаешь такую игру?

– Не знаю.

– Хоть какие-то деньги у тебя есть?

– Трёшник. Три рубля.

– Гони!

Не без сожаления отдаю трёшку. Приятель сминает, сжимает её в кулаке, спрашивает офицера:

– Сколько?

– Два первых, – отвечает тот, мутными глазами глядя на появившийся в дверях бильярдной патруль. – Хлопцы, мне нужно уходить.

Приятель разжимает кулак. Расправляет купюру, всматривается в её номер.

– У вас семнадцать. Десятки скидываются. Следовательно, семь. А у нас все оставшиеся цифры, то есть девять. С вас трёшка!

Продолжая предаваться этой немудрёной игре, мы покидаем подвал, одеваемся в гардеробе, выходим в морозную свежесть вечера.

Лейтенант проигрывает. Он плетётся с нами в незапахнутой шинели, всё время повышает ставки, роняет из карманов деньги, канючит:

– Я вам дал отмазаться, дайте и мне!

– Отыгрывайтесь, – снисходительно разрешает А.М. и подмигивает мне. – Мы с тобой уже в плюсе! И в каком!

То ли он каким-то образом обманывает совсем раскисшего партнера, то ли ему везёт. Смятые купюры перетекают в карманы А.М.

– Хлопцы! Я – приятель Васьки Сталина. Дайте денег на такси! Иначе в комендатуру загребут.

– Авек плезир! – говорит А.М. – То есть, с удовольствием!

Так мы избавляемся от лейтенанта.

– Видишь, обещал, что разбогатеем? – ликует А.М., выгребая из карманов деньги и тщательно пересчитывая их под уличным фонарём. – Твоя трёшка оказалась счастливая. Бери! Тут половина.

Держу в руке пухлую пачку, спрашиваю:

– Скажи, ты обманывал его?

И слышу своеобразный ответ:

– Зачем?! Если б не мы, он бы оставил все деньги в буфете, а там коммерческие цены! Пусть скажет «спасибо», может быть, мы спасли его от белой горячки! Хочешь, вернёмся, закатим в ресторан?

– Половина двенадцатого! Мама ждёт, думает, куда делся…

– Вправду, поздно. Тебе-то я сделал уроки, а за свои еще не принимался. Ничего! Скоро весна, каникулы! Ветер-то тёплый, чуешь?
55
Это очень загадочная вещь, девочка, глядеть во время бритья на себя в зеркало и видеть совсем не того человека, каким себя ощущаешь.

Сегодня, кончив глотать одну за другой таблетки, доев остывшие остатки геркулесовой каши, выпил чай, осторожно заглянул в спальню, увидел, как сквозь шторы пробивается солнце, мягко освещающее твоё спящее лицо, услышал азартное чириканье воробьёв.

Вдруг словно пол шатнулся под ногами. Я тоже ощутил себя двухлетним, досыпающим в лучах рассвета, уютно свернувшимся под одеяльцем, и одновременно я был тем самым семнадцатилетним парнем, о котором рассказывал в предыдущей главе.

Нужно заметить, это очень критическая штука – потерять себя во времени. Когда, как обычно, к девяти утра, пришла няня Лена, она глянула на меня, спросила:

– Вы себя хорошо чувствуете? У вас чудной вид.

Пока она одевала тебя, вошёл в ванную, чтобы не столько побриться, сколько найти себя теперешнего.

Я пустил горячую воду, намочил кисточку, выдавил на неё из тюбика крем и стал торопливо покрывать белой пеной чужое, поросшее двухдневной щетиной измятое лицо с чёрными подглазьями, седыми висками, поперечной морщиной над переносицей.

– А меня?! А меня?! – закричала ты, вбегая в ванную. – Помажь и меня кремиком!

Это у нас такой ритуал: когда бреюсь, должен мазнуть кисточкой по твоему носу и щёчкам.

– Ника, на кого я похож? – спрашиваю, берясь за бритвенный станочек.

– На деда Мороза, а я твоя Снегурочка!

– Ты же говорила раньше, что я твой принц, а ты моя принцесса.

– Да. Принц!

– Какой принц?

– Принципиальный!

– То-то же!

Это у нас с тобой тоже была такая игра. Помнишь?

Снова смотрюсь в большое, увеличивающее зеркало, которое Женя Пахомов приладил так, чтобы я мог близко видеть. Бреюсь с глупой надеждой, что из-под пены возникну я истинный, тот самый, какого чувствую в себе всегда. Какой в марте 1947 года за три часа до отхода поезда шёл по Арбату в сторону Киевского вокзала.

Я убрался из дому заранее, потому что, во-первых, у меня ещё не был куплен билет на поезд «Москва-Одесса», во-вторых, меня ни в коем случае не должны были застать возвращающиеся с работы родители. Начались бы разговоры, пришлось бы что-нибудь выдумывать, врать. В результате меня бы не отпустили. А в третьих, снедало нетерпение.

Тогда по Арбату кроме автомобилей ездили трамваи. Вагоновожатые то и дело звенели на перебегающих довольно узкую улицу пешеходов. Удивительно, что именно по этой оживлённой трассе пятимашинный кортеж почти ежедневно возил в Кремль и из Кремля самого Сталина. Уже тогда я знал об этой «тайне».

Отогнув занавеску, Вождь Народов видел те же вывески, что и я, тот же магазин «Продукты», «Военную книгу», а также – «Комиссионный»…

В те времена в этом торговавшем антиквариатом заведении можно было приобрести работы скучнейших с моей тогдашней, да и сегодняшней тоже точки зрения второстепенных художников передвижников, трофейные, в массивных золочёных рамах полотна, где были изображены возле сломанных колонн какие-то порхающие в легких одеждах вроде бы древнегреческие дамочки, итальянские пейзанки с корзинами фруктов на головах на фоне дымящегося Везувия, и тому подобное.

Зачем по пути на вокзал я второй или третий раз в жизни вошёл в эту комиссионку? Не знаю.

Внутри уже горело электричество. Поблёскивало золото рам. Развешанные в двух залах картины были всё в том же духе, я бы сказал, мещанского академизма. Помню, несколько привлёк внимание букет сирени в хрустальной вазе, работы, кажется, Герасимова. На сирени хоть сверкали капли росы. Я уже хотел было выйти, как заметил стоящий на полу среди других картин, прислонённых к стене, небольшой портрет в простенькой рамке. Это была единственная живая вещь среди мертвечины.

Художник несколькими широкими штрихами красной, чёрной и, кажется, синей или голубой краски изобразил лицо женщины в шляпе. Трудно сказать, во что я влюбился сразу – в первообраз, что открывался за этим изображением, или в неслыханную свежесть самой живописи.

Я нагнулся, взял картину в руки, увидел в правом нижнем углу сделанную красной краской подпись – «В. Маяковск.»

Эх, Никочка, вот это был соблазн! Оказалось, что портрет стоил на десять рублей меньше, чем сумма, таящаяся у меня в боковом кармане пиджака! Чем половина выигрыша, выданная мне накануне вечером.

Сейчас, когда я рассказывало тебе эту историю, живописный портрет работы Маяковского стоил бы у нас в стране, да и на главных всемирных аукционах Кристи или Сотбис баснословных денег, миллионы долларов. Тогда же то, что, затаив дыхание, я держал в руках, было мне доступно, откажись я от поездки туда, где меня никто не ждал. Где с нормальной, обыденной точки зрения мне нечего было делать. Правда, там, судя по географическим картам, стихотворениям того же Маяковского, Багрицкого, по свидетельству моего нового друга А.М. катило свои волны Чёрное море.

То самое, с которым мы не виделись с довоенных лет.

Под пристальным взглядом продавщицы я бережно поставил портрет обратно на пол, прислонил к стене и вышел…

Промаявшись полтора дня в дешёвом бесплацкартном вагоне, ранним утром я ступил на перрон одесского вокзала. В кармане у меня кроме пресловутых денег лежали две драгоценные бумажки. На одной был записан адрес школьного друга А.М., некоего Жоры Старожук. А.М. произносил это имя, так сказать, с подчёркнутым одесским прононсом – Жёра Старожюк. Сей Жёра, по словам А.М., тоже пишет стихи. Он со своей мамой примет меня, как родного, накормит, уложит спать, покажет всю Одессу: и Дюка, и Потёмкинскую лестницу, и загадочный Примбуль, и порт, и Дерибасовскую, и рынок Привоз, и свозит на Шестнадцатую станцию, и в Люстдорф, а в случае удачи сводит на спектакль в знаменитый Оперный театр.

Хотя в Оперный театр почему-то идти не хотелось, я в большом возбуждении шествовал по ещё не совсем проснувшемуся городу, спрашивая у дворников и редких прохожих, где находится указанная в бумажке с адресом улица – Матросский спуск. (То ли Матросский, то ли Портовый, сейчас не упомню.) Я спешил, боялся, что Жора куда-нибудь уйдёт, и я останусь без крова в незнакомом городе.

По-детски нетерпеливо я жаждал наконец увидеться с морем. А его всё не было.

В Одессе определённо наступала весна. Кое-где уже зеленела травка, на фоне сияющей голубизны покачивали узловатыми ветвями мощные деревья. Я догадывался, что это доселе незнакомые мне платаны, каштаны. И всё же было холодно. Я жалел, что не надел ни свитера, ни плаща. Поехал в ковбойке и костюмчике. Кроме денег и адреса Жоры у меня была с собой авторучка (конечно, уже не та, американская), записная книжка, чтобы по примеру того же Маяковского писать в ней стихи. И ещё вложенное в паспорт командировочное удостоверение на бланке газеты «Московский комсомолец». Его по собственной инициативе на всякий случай выправил мне тот самый поэт-лейтенант, устроившийся работать в отдел литературы. В удостоверении говорилось, что я должен собрать материал для очерка о работе Одесского торгового порта, и содержалась просьба к местным властям оказать содействие.

Промёрзший и голодный, руководимый указаниями разговорчивых прохожих, я приближался к указанной в адресе улице. Слева за крышами проржавелых складов, пакгаузов и кособоких домов, между которыми моталось под ветром сохнущее на верёвках разноцветное бельё, стала видна искрящаяся синева моря. Грохоча по железным мостикам, железным ступеням лестниц, спускались отовсюду туда, вниз одетые в стёганые ватники вереницы докеров.

Было четверть восьмого, когда я робко постучал в обшарпанную дверь на втором этаже. Тут же, на пропахшей дерьмом лестничной клетке за приоткрытой дверцей виднелся заляпанный насест с двумя дырками и подставками для ног…

Жора Старожук оказался худеньким, испуганным шкетом в трусах. Он молча отвёл меня в кухоньку с гудящими примусами, куда через некоторое время явилась, на ходу подпоясывая капот, его мамаша со скорбно поджатыми губами. Я представился, сказал, что меня прислал А.М.

– А почему ты не в школе? – спросила она подозрительно.

– Каникулы, – напомнил Жора.

– Ах, каникулы! – ядовито повторила мать. – Так этот путешественник во время каникул прибыл на курорт в Одессу. Он хочет, чтобы было где спать, было где кушать, ведь меня никто не считал идиоткой. Его мама дала ему денег? Денег у него есть?

– Денег у него есть, – подтвердил я, понимая, что нужно срочно уходить, бежать из этого вонючего клоповника.

Одна за другой на кухне появились соседки. Я был отведён мамашей и сыном в заставленную дряхлой мебелью треугольную комнатушку с окном, выходящим в упор на замшелую стену какого-то заводика.

– Этот шибздик, который тебя прислал, не подумал, что у нас нет лишней койки, лишнего матраца. Но у нас есть старая перина. Мы постелем её на полу рядом с диваном, где спит Жора. А сейчас вы будете кушать рисовую кашу с отварными мидиями. Ты уже кушал в жизни рисовую кашу с мидиями?

– Спасибо. Я уже завтракал. На вокзале.

– А чай?

– Нет. Мне нужно идти.

– Ну, хорошо. Спать приходи не позже восьми часов. Жора, проводи своего друга. Смотри, чтобы тебя не обокрали, у нас в Одессе много неискренних людей. Ты меня понял?

Вырвавшись на улицу, я понимал одно: ей очень хотелось бы наложить лапы на мои денежки. И еще стало ясно, что возвращаться сюда ни в коем случае не буду.

На прощанье Жора сунул мне продолговатую дощечку с намотанной на неё леской, крючком, грузильцем и поплавком. Он сказал, что, если я окажусь в Люстдорфе или на Шестнадцатой станции, там с причала можно попробовать половить на кусочки купленной в магазине селёдки неких глосей и принести их сюда, домой. Мама, мол, будет очень рада. Кроме того, я получил ответ на мучающий меня со дня отъезда вопрос: «Что такое «Примбуль»? Оказалось, просто приморский бульвар.

Быть может, я поступил не как истинный поэт. Не отправился сразу созерцать Дюка, потёмкинскую лестницу и тот же Примбуль. Согласно указаниям аборигенов я сел на трамвай и, терзаемый муками голода, прибыл на знаменитый базар под названием Привоз.

Уверен, ни сейчас, когда я пишу эти строки, ни, тем более, когда ты вырастешь, такого изобилия вкуснятины, сводящего с ума голодного юношу, уже не увидеть.

Из чувства сострадания к тебе не стану здесь ничего описывать, тем более, в томике моих избранных стихотворений «Невидимая сторона» при желании стихи о Привозе отыскать можно.

Удивительно, мне почти не удавалось потратить ничего из своего капитала. Дородные продавщицы протягивали на пробу прямо на широком ноже то ломоть колбасы чесночной, то кровяной, то смачный лепесток нежно-белого сала с красной прожилкой, Сердобольные женщины не желали брать денег за пробу и, как одна, повторяли: «Кушай, серденько, на здоровье».

Я вышел к рыбным рядам. Шествуя в запахах моря, увидел клокочущий над костром котёл, где варились раки. Часть из них, выловленная шумовкой, красной горой возвышалась в жестяном тазу.

Я уплатил за завёрнутые в большой газетный куль два десятка раков и, примостясь к какой-то распряженной подводе с сеном, трясущимися от жадности руками сражался с колючими тварями, добывал из клешней и хвостов необыкновенно вкусное содержимое.

Нужно было где-то вымыть руки, обмыть рот.

Я обогнул подводу и увидел, что попал в ту часть Привоза, где торгуют вином. Из лежащих на подводах громадных бочек с краниками вино разливали в пивные кружки усатые мужики в цигейковых поддёвках и бараньих шапках.

Сколько помнится, пол-литровая кружка белого вина стоила всего десять копеек! Я заплатил за две, обратился с просьбой к разбойного вида продавцу слить мне на руки из одной кружки. Умывшись таким оригинальным образом, я, как говорится, с толком, чувством и расстановкой принялся опорожнять вторую кружку. Это потом, много позже, мне объяснили, что некоторые молдаване добавляют в вино для крепости табак. Так или иначе, я несколько опьянел, начала побаливать голова.

Вернувшись к подводе с сеном, я забрался на неё. И уснул.

Может быть, так начинают свой путь бродяги, нищие и прочие люди без определённого местожительства...

Никто никуда меня на этой подводе не увёз, не обокрал, не обидел. Через несколько часов я проснулся, в некотором недоумении обозрел окрестности, вытряхнул из-за шиворота и рукавов пиджака клочки сена. И поехал на трамвае к центру города.

Дерибасовская – главная улица – называлась тогда как-то иначе, по-советски. Её потускневший дореволюционный шик выдавал жалкие потуги провинциального города стать вровень с Парижем.

Зато захватило дух, когда навстречу стали попадаться компании чернокожих матросов, одетых в белые робы, в береты с красными помпонами. Было очевидно, что в порту стоит американский корабль. По тротуарам с грохотом раскатывали на подшипниковых тележках безногие инвалиды войны. У них на груди рядом с орденами и медалями висели на верёвочках фанерки, где лежали пачки американских сигарет с изображением верблюда на фоне пирамид.

...Впервые курил я иностранную сигарету. Для довершения блаженства оставалось сесть в кресло чистильщика на углу и подставить ботинки шустрым рукам умельца. Не постыжусь признаться тебе в том, про что я тогда думал: я, маленький Вова, кажется, так недавно одиноко игравший на ковре в запертой комнате, позже замученный евпаторийскими грязями, ездивший в школу на ослике, битый недругами в «образцовой» школе, я стал взрослым, самостоятельным человеком! Почему-то казалось, вот-вот, сейчас встречу необыкновенную девушку… Единственное, что отравляло настроение – мысль о маме Белле и папе Лёве. Ведь я пустился в «открытое море приключений» без разрешения, оставил лишь записку с сообщением, что вернусь к концу весенних каникул. Последнее время родители стали всё чаще ссориться. Именно поэтому меня бы не отпустили.

Сверкая надраенными ботинками, я появился на приморском бульваре с его чудесными старыми деревьями, памятником Пушкину. Молодые матери и няни сидели на скамейках, покачивали коляски с детьми и беседовали с подсевшими к ним матросами или солдатами. Все они лузгали семечки.

Я увидел пресловутого Дюка, спустился по пресловутой Потёмкинской лестнице к пассажирскому порту, где, к разочарованию, не застал ни одного корабля. Зато из расписания, вывешенного возле касс, узнал, что завтра вечером отправляется в рейс до Батуми дизель-электроход «Победа» с заходами в порты Сочи, Сухуми…

Билет палубного пассажира был мне вполне доступен. Я тут же приобрёл его, решив, что таким образом побываю ещё и в совсем южном, экзотическом Сухуми, а оттуда вернусь поездом домой. Таким образом решалась проблема ночлегов. Кроме сегодняшней ночи.

Казалось, я уже увидел все главные достопримечательности. Оставалось посетить загадочную шестнадцатую станцию и некий Люстдорф.

…Не уверен, что это была именно шестнадцатая станция. Быть может, какая-то то иная. Трамвайчик полз так долго и нудно, что я сошёл с него, как только увидел пустынный пляж и деревянный причал, уходящий в море.

Оно было серым. Не таким, как осталось в моей памяти с евпаторийских времён. Я брёл вдоль кромки набегающей воды. Погладил воду ладонью. Холодная. Купаться было бы безумием. И тут я вспомнил о закидушке, которую вручил мне Жора Старожук, о том, что забыл купить селёдку для наживки.

Я хорошо помнил, как до войны учил меня рыбачить грек-лодочник дядя Костя. Видишь, и сейчас помню его имя!

Кое-где на мокром песке валялись чёрно-синие раковины мидий. То целые, то разбитые. Я подобрал несколько целых, не без труда вскрыл их при помощи осколков других раковин.

По щелястым доскам причала прошёл к самому его концу мимо мамаши, прогуливающей здесь своего отпрыска лет пяти, одетого в зимнее пальтецо и беретик.

Не успел я усесться, свесив ноги, на край причала и начать сматывать леску с дощечки, как за спиной раздалось:

– Дядя, у вас клевает?

– Нет. Ещё не начал ловить, – вежливо ответил я малышу. Проткнул крючком мясо моллюска, швырнул закидушку в море, держа конец лесы между пальцами.

– Дядя, уже клевает?

На этот раз я промолчал. Рыболовный инстинкт пробуждался во мне, загнанный вовнутрь за столько лет сухопутной жизни.

– Дядя, клевает или нет?

– Пожалуйста, уведите своего ребёнка, – шёпотом взмолился я.

В этот момент леска натянулась, дёрнулась. Я подсёк, несколько суетливо вытащил из воды и поднял на причал крупную камбалу.

– Ой, слухай, хлопец, продай нам цего глося! – вскричала мамаша.

– Это не глось, а камбала, – сурово ответствовал я, в то время как отпрыск, присев на корточки, пытался ухватить бьющуюся о причал рыбу за хвост.

– Нет, це глось! Продай его и не спорь.

Эх, Никочка, что я наделал! Зачем не послушался этой тётки, не избавился от камбалы, не пополнил заодно свой бюджет!


Каталог: russian -> books -> doc
russian -> Список участников Абдуллаев
russian -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
russian -> Просвещенный абсолютизм. Екатерина II
russian -> Примеры Водно-болотных угодий на территории РФ. Ценные природные территории водосборного бассейна восточной части Финского залива
russian -> Пояснительная записка Составители: Крупко А. И., учитель русского языка и литературы мбоу гимназия №6, методист гимц ро по русскому языку
doc -> Сочинение уильяма мьюира, K. C. S. I. Д-ра юстиции, D. C. L., Д-ра философии (болонья)
doc -> Сэмьюэл м. Цвемер


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   10   11   12   13   14   15   16   17   ...   35


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет