Навстречу Нике



бет15/35
Дата17.05.2020
өлшемі1.68 Mb.
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   35

Продев сложенную в несколько раз леску сквозь жабры тяжёлой рыбины, я гордо прошествовал с ней мимо этой парочки по причалу на берег, далее – к трамвайной остановке. И тут этот самый глось, он же камбала, начал биться, пачкая мои руки и пиджак своей склизкой рыбьей слизью и чешуей.

Где я мог приготовить эту рыбину, зачем она мне была нужна? Вместо того, чтобы тотчас избавиться от неё, я вошел в трамвай с живучей тварью. Хорошо ещё, что народа в нём почти не было, и я не мог никому навредить. Продававшая билетики девушка-кондукторша не изгнала меня вон.

Я пытался держать камбалу на отлёте, тайком положил её на пол, отчего она стала грязной. Было уже почти семь часов. День кончался.

Между тем трамвай подходил к центру. Мне ничего не оставалось, как красться безлюдными переулками не столько к Жоре, сколько к его мамаше, вручить ей глося и умолить срочно почистить пиджак. Тем более, ночевать мне всё-таки было негде. Приходилось смириться.

Теперь смотри! Смотри, что делает Провидение, возвращая меня туда, где я больше не должен был быть!

Уже над железными лестницами и мостиками горели, раскачиваясь на холодном ветру, фонари, уже я подходил узким безлюдным проулком со своей затихшей камбалой к жилищу, где обитало семейство Старожук, уже ноздрей моих коснулся запах вони, когда из-за угла с хриплой песней навстречу вышла орда пьяных женщин. Их было много, больше десятка. Впереди шествовала коренастая старуха с распущенными седыми прядями и сильно нарумяненным лицом. Она была одета в матроску, какую носят дети, и в совсем коротенькую юбку, открывающую кривые, жилистые ноги.

Пьяные женщины прошли совсем близко от меня, почти вплотную. Некоторые из них мочились. На ходу. Не стану больше описывать увиденного, чтобы с читателем не случилось того, что внезапно произошло со мною, семнадцатилетним юношей, мечтавшим о любви.

Меня стало неудержимо рвать. Выворачивать наизнанку.

Я отбросил в темноту камбалу, дрожащими руками сорвал с себя изгаженный пиджак, переложил в карманы брюк записную книжку, документы и деньги.

Кто-нибудь скажет, что я оказался слишком чувствителен. Может быть... Но именно таким образом мне на всю жизнь было привито отвращение к продажным женщинам, к пороку вообще. Гнусная изнанка этого дела наглядно прошествовала передо мной.

Сокрушённый до основания, ёжась от холода, я стал спускаться в темноту по гулким, железным лестницам к мерцающему огнями торговому порту, надеясь где-нибудь там найти укрытие, дождаться утра.

56
Сегодня, прежде чем уйти на работу, Марина устроила мне самый настоящий скандал.

– Почему это ты не пьёшь ксидифон?! – она гневно указала на графин разведённого лекарства. – Курс лечения идёт к концу, а ты не восполняешь кальций. Хочешь, чтобы кости ломались?

– Пью.

– Врёшь. Уровень в графине почти не уменьшился. Лекарство от давления сегодня принимал?



– Принимал.

– Тоже врёшь! А ну, где тонометр, оголяй руку. Живо! Опаздываю.

– Со мной всё в порядке. И так по горло сыт таблетками. Отстань, пожалуйста.

– Смотри! У тебя давление 185 на 100! Дурачок, хочешь, чтобы мы с Никой остались без тебя? Прими таблетку норваска при мне. Вот так. На, запей. Я побежала. Если Лена запоздает, надень Нике розовое платьице.

Не успеваю поцеловать Марину, закрыть за ней дверь, как слышу из спальни:

– Папа! Сказку!

Такая жизнь. Не самая плохая, скажу я тебе. Особенно эти утренние полтора часа между уходом мамы и появлением няни Лены. Примостясь на краю дивана рядышком, начинаю фантазировать вслух:

– В некотором царстве, некотором государстве плохие бояре-государе решили проучить ленивого Кота в сапогах. И заставить его ловить мышей!

Сочинить настоящую сказку мне сегодня особенно трудно, потому что со вчерашнего дня всё еще нахожусь в 1947 году. В Одессе.

…Конечно, спать днём на подводе с сеном гораздо уютней, нежели маяться холодную ночь, да ещё без пиджака, в одной ковбойке на чердаке двухэтажной нежилой развалюхи, куда я, рискуя свернуть шею, забрался во тьме по ржавой наружной лестнице. Если бы не мой друг поэт-голубятник, никогда не пришла бы мне в голову подобная идея. С неожиданной лёгкостью выдавил чердачное оконце и очутился в крохотном пространстве, устланном то ли тетрадями, то ли журналами.

Казалось, карие глаза моей мамы Беллы глядели на меня, когда я засыпал.

Разбудил поутру чудовищный грохот. Сотрясался чердак, сотрясался, грозя рассыпаться, домишко, сотрясалась земля. Я выглянул в оконце. Оказалось, поблизости озверелый механизм чугунной «бабой» вбивает в грунт стальные сваи. Невдалеке в торговом порту, посвистывая, бегал по рельсам маневровый паровоз, ворочали жирафьи шеи подъёмные краны, разгружая и нагружая стоящие у причалов корабли. Можно было расслышать отдалённые крики докеров: «Вира! Майна!»

Я уже собрался покинуть своё укрытие, как заметил, что половицы чердака устланы слоем немецких иллюстрированных журнальчиков. Фашистских. Предназначенных, как можно было догадаться, разглядывая фотографии одетых в купальники белокурых женщин, для воюющих на фронтах мужчин. С улыбочкой выглядывающих из люков танковых башен, стреляющих на бегу из автоматов, конвоирующих понурые колонны наших пленных… Вдруг осенило дикое подозрение, что встреченная вчера пьяная орава – это оставшиеся объедки, бывшие белокурые красотки.

Ненависть к фашистам, к немцам вообще, настолько проникла в меня за период войны, окончившейся к тому времени всего два года назад, что, закуривая последнюю сигарету из пачки с изображением верблюда на фоне пирамид, я едва удержался от желания поджечь догорающей спичкой это свидетельство пребывания здесь моих потенциальных убийц.

...Знаешь, много позже у Бориса Леонидовича Пастернака, с которым мне однажды повезло встретиться, я прочёл такие строки, написанные в разгар войны: «Всё переменится вокруг, отстроится столица. Детей разбуженных испуг вовеки не простится». Так вот, я принадлежу к тем самым детям…

В припортовой столовке я впервые со времени отъезда из Москвы поел по-человечески. Взял у буфетчицы блюдечко солёной рыбки-хамсы с нежным парниковым огуречиком, сохранившем на конце желтую звёздочку цветка, тарелку гречневой каши с мясной подливкой и порцию сливочного масла к булочке, которую запил сладким чаем.

Предаваясь этому занятию, хорошо было помнить, что вечером меня ждёт посадка на корабль, путешествие продолжится. Несколько разомлев от сытости, я достал из кармана паспорт, где лежал пароходный билет, а вместе с ним и сложенную вчетверо бумажку.

Это было зачем-то навязанное поэтом-лейтенантом командировочное удостоверение с просьбой к местным властям помочь мне собрать материал для очерка о работе торгового порта. Помнишь? Я лично, как ни странно, позабыл об этой затее.

Кажется, тогда меня впервые поразило сцепление обстоятельств: командировочное удостоверение обнаруживает себя именно сейчас, здесь, чуть ли не в самом торговом порту, как бы понуждая подняться, предпринять какие-то усилия для сбора совершенно не нужного ни мне, ни тем более московской городской газете материала. Тем более денег на дорогу, командировочных я не получал.

Впервые я всерьёз задумался о странности совпадения. Оно, несомненно, не могло быть случайным. Что-то сулило.

…В Управлении торгового порта, вместо того, чтобы завернуть назад явившегося со странной бумаженцией подозрительного молодого человека без пиджака, пожилой, замученный телефонными звонками чиновник наложил на удостоверение свою разрешительную резолюцию и отправил меня по соседству к пограничникам. Там без околичностей мне был выдан разовый пропуск в порт. Мало того, на одном из причалов находилась какая-то будка, где я должен был найти некоего бригадира, отзывчивого человека, который всё объяснит и покажет!

Но сначала я чуть ли не половину солнечного, пахнущего морем дня провёл, бродя в порту среди канатов, якорных цепей, среди этой воли, пронизанной сиренами лоцманских катерков и криками чаек.

Помню, присев на прогретую солнцем причальную тумбу, вносил строки стихов в записную книжку… Стихи были не о море, не о порте, но если бы я продолжал торчать в Москве, они никогда не пришли бы мне в голову.

Чувство благодарности за хлопоты, чувство никому в давнем случае не нужного долга заставило меня в конце концов отправиться на поиски будки с неведомым бригадиром.

Обнаружив искомый причал, или пирс, как его называли докеры, я прошёл мимо зачаленного корабля-сухогруза. С его нижней палубы печально смотрел на меня облокотившийся на поручни, по-детски толстогубый негр в панаме. У спущенного трапа стояли два вооружённых солдата с зелёными погонами пограничников.

Причал был длинен, как улица. В конце за ёрзающим по рельсам подъёмным краном, вытягивающим из трюмов другого судна какие-то ящики, стала видна и деревянная будка с большими окнами.

Человек, сидевший в ней, при виде меня поднялся из-за столика с телефоном и графином, протянул руку, потребовал:

– Дай клешню!

В недоумении протянул я ему документы – командировочное удостоверение и пропуск.

– Руку, руку подавать надо, – пояснил он, ухватывая мою ладонь своей, сильной как тиски, как крабья клешня. – Где пропал, корреспондент? Мне в таможню чапать пора, а тебя нет! Бумажки твои ни к чему. Идём. По дороге скажешь, что тебе нужно.

…Теперь я шёл с ним по причалу в обратном направлении. На корме того судна, где я видел печального негра, стала заметна полукруглая надпись «ДЖАЛАКЕНДРА».

– Это чей корабль?

– Индия. Американской постройки. Типа «либерти». Привёз чай и хлопок.

– Вот бы туда попасть...

– Нахождение на борту иностранного судна равно переходу государственной границы, понял? Хотя… Кажется, стоит знакомая смена. А ну, дай бумажонки. И паспорт!

Я остановился поодаль. Бригадир с моими документами подошёл к пограничникам, стал о чём-то с ними говорить. Минут через пять он поманил меня и, передавая документы одному из солдат, выдохнул:

– Чапай наверх. На час, до прихода новой смены. Никому потом не трепи, понял? Ну, давай клешню!

…По шаткому, двухмаршевому трапу с хлипкими верёвочными перилами я поднимался на иностранное судно. Наверху в ожидании стоял сумасшедшей красоты человек в синей капитанской форме, со смуглым, улыбчивым лицом. На голове его возвышалась ослепительно-белая чалма.

(Тут я должен сделать отступление, чтобы воспеть глупость молодости. Именно благодаря глупости, вернее, неведению грубой прозы жизни, в молодости порой удаются самые рискованные вещи. Позже поражаешься – как это могло получиться, остаться безнаказанным? Помимо прочего, неведение с лёгкостью делает человека отважным, не давая повода для раздумья, сомнений. А сомнения, как говорит Шекспир, «проигрывать нас часто заставляют там, где могли б мы выиграть, мешая нам попытаться…» Я, конечно, не хотел бы, чтобы ты поймала меня на слове и решила, что хорошо быть глупым.)

Непонятно каким образом предупреждённый обо мне капитан судна, никак не выразив, по крайней мере, явно, удивления по поводу отсутствия на юном корреспонденте пиджака, всё так же улыбаясь, протянул руку, представился:

– Джопиндер Сингх.

Как видишь, такое имя забыть невозможно.

То, что я не знал английского, повергло капитана в печаль. Он не знал, что со мной делать.

– Их шпрехе дойч (я говорю по-немецки), – робко заявил я.

И к величайшему удивлению узнал, что этот великолепный индус владеет и немецким языком!

Впервые пожалел я о своей школьной нерадивости. Так или иначе, я понял, что он приглашает меня для беседы куда-то в недра корабля. Я же не столько при помощи немецкого, сколько при помощи языка жестов объяснил, что сначала хотел бы осмотреть судно.

Когда до капитана дошла суть моей просьбы, он вынул из нагрудного кармашка кителя свисток.

На свист тотчас явился другой моряк в чалме. Устрашающе тощий, сухопарый, как карандашик.

Молча сопровождал он меня по всему судну от сумрачных недр машинного отделения, где ступени и поручни были опасно склизки от масла, и я несколько раз чуть не навернулся, до ослепительной чистоты ходовой рубки. Украдкой, словно невзначай, несколько раз дотронулся я до штурвала…

На одной из палуб увидел я и матросов – полуголых людей, в том числе и толстогубого негра в панаме. Они сидели на корточках вокруг горящего на железном листе костра, над которым что-то варилось в большом котле.

Жестами попросил я своего провожатого показать место, где эти люди спят. (Я сложил вместе ладони и на миг закрыл глаза.)

Тоненький человечек безучастно отвёл меня в глубину трюма. Там в полутьме покачивались, расположенные одна над другой в два или три яруса подвесные парусиновые койки и гамаки, набитые свисающим из них тряпьём. Запах напоминал о жилище семейства Старожук.

Я заторопился выбраться на воздух и был препровождён к каюте капитана.

Джопиндер Сингх с готовностью поднялся из-за заваленного бумагами бюро, жестом пригласил к стоящему посреди каюты круглому столу с вазой, доверху заполненной разнообразными тропическими фруктами и плодами, среди которых я впервые в жизни узрел похожий на голову негритёнка кокосовый орех.

Руки мои были грязны от машинного масла. Капитан провёл меня к ванной. Она находилась возле спальни – секретер, шкафы красного дерева, широкая кровать в алькове с прозрачным пологом.

Капитан деликатно закрыл за мной дверь ванной, и я очутился словно в будуаре красавицы. Под широким зеркалом на стеклянной полке стояли стеклянные, деревянные, хрустальные флаконы. Наверное, с благовониями, одеколонами и духами. Из специальных футлярчиков торчали концы ножниц, ножничек, расчёсок, какие-то щипчики. Хорошо помню, что, намыливая лицо и руки, я тогда подумал о том, что поддержание мужской красоты требует, наверное, не меньших усилий, чем женской. И понял, к своей чести, что не испытываю к этому великолепию никакой зависти.

До чего же хорошо чувствовать себя как следует умытым! Ведь до тех пор мне удалось лишь вечером ополоснуться возле какой-то водоразборной колонки.

Когда я вновь появился у круглого стола с фруктами, Джопиндер Сингх предложил мне «эссен» – кушать. Я благородно отказался, не желая больше эксплуатировать доброту этого человека, Тогда он позвонил в колокольчик, и перед нами возник одетый во всё белое слуга с подносом, на котором стояла бутылка с нарисованной на этикетке белой лошадкой, две рюмочки и две чашки дивно пахнущего кофе.

Итак, мы чокнулись. Я храбро хватанул глоток виски, запил его глотком кофе. И стал окончательно счастлив.

Именно в эту минуту вспомнилась вычитанная в какой-то из книг в «мраморных» обложках мысль, что жизнь не имеет цели, смысла. Что каждое её мгновение великолепно и ценно само по себе…

Для довершения великолепия не хватало сигареты. Пачка с верблюдом кончилась. Капитан понял моё желание. Сам он не курил, но поднёс раскрытую деревянную шкатулку с толстыми, пахучими сигарами.

Он сидел против меня, аккуратными глоточками отпивал кофе и добросовестно докладывал на немецком языке о том, что, по его мнению, могло меня интересовать. Я понял, что сам он живёт в Дели, корабль приписан к порту Бомбей. Что на обратном пути он повезёт какие-то железные конструкции для строящегося в Бхилаи металлургического комбината.

Отложив в пепельницу тлеющую сигару, я заносил в записную книжку эти сведения.

Чтобы не наделать беды, не принести вреда пограничному наряду, мне давно пора было спускаться на пирс.

– Спасибо. Вы есть очень хороший человек! – сказал я на немецком языке, поднимаясь.

Джопиндер Сингх проводил меня до трапа.

…Поздно вечером в пассажирском порту я совершил посадку на пароход «Победа» и отбыл к берегам Абхазии. Это плаванье палубным пассажиром в обществе одесских нищих описано в одной из моих книг. Можешь прочитать.

Благополучно прибыв из Сухуми домой, в Москву, и, будучи после небольшого выяснения отношений прощён родителями, я срочно наведался в «Комиссионный» на Арбате.

Портрета работы Маяковского там уже не было.

57
Вчера вечером я заподозрил, что обычно приподнятое, чуть ли не праздничное настроение, возникающее во время вторничных занятий несколько увяло. И у моих слушателей. И у меня. Они упражняются, почти все стали реально ощущать то, что называется биоэнергетикой, внимательно слушают, записывают то, о чём я говорю, прилежно читают и конспектируют получаемые от меня книги.

Но за месяцы наших занятий мною теперь стала ощущаться некая рутина.

Я решил взбодрить всех. Заодно и себя. Хотя бы по случаю окончания курса лечения.

…Когда я последний год занимался в «Лаборатории биоэнергетики при обществе им. Попова», там стала появляться немолодая женщина, как впоследствии выяснилось, инженер-химик. Во сне она регулярно посещала некую Всемирную школу знаний.

Никто её к нам на занятия не приглашал. Легко было посчитать её одной из тех полоумных дамочек, что надоедливыми роями всегда вьются вокруг «интересненького», будь то парапсихология, или модный тенор. Однако она обнаружила пугающую способность читать мысли, безошибочно диагностировать физическое состояние больных, мало того – провидеть ближайшее будущее. Оказалась глубоко верующим человеком, регулярно исповедывающимся и причащающимся в церкви. Как-то я удостоился счастья быть приглашённым в гости. Познакомился с её чрезвычайно простым и милым мужем – инвалидом Отечественной войны, без обеих ног, совсем взрослыми сыновьями, обожающими свою мать. Всё это привело к тому, что мои сомнения отсеялись. Я понял, что именно в то время, когда заканчивал заниматься в лаборатории, Провидение прислало ко мне Инструктора.

Три года я имел возможность изредка беседовать с Инструктором. В моей книге «Скрижали» ты сможешь кое-что прочесть о содержании этих бесед. Через три года её муж, ездивший на инвалидном «Запорожце» с ручным управлением, лоб в лоб столкнулся на шоссе с грузовиком, управляемым пьяным водителем. Погиб.

С тех пор мой Инструктор исчез. Больше я её никогда не видел.

Так вот. Однажды я услышал историю, которую и рассказал вчера членам своей группы. Для того, чтобы все мы сбросили с себя пыль обыденщины.

…Хотя бы раз в месяц она посещала баню, парилку. В одном из снов про занятия во Всемирной школе знаний какие-то две её соученицы, молодые женщины, американки, которых она, конечно, никогда в реальной жизни не встречала, с сочувствием выслушали её жалобу на то, что она никак не может стать целительницей, ибо сколько ни читает книг по медицине, ни листает красочные анатомические атласы, не может совместить в своём воображении одновременную работу всех органов, как это происходит в организме человека. Обе американки обещали ей молитвенную помощь.

После этого сна настал день, когда она пришла в баню. С шайкой, веником отворила дверь парилки. Там находился десяток женщин. Все они были заняты своим делом, и никто из них даже не заметил того, что из глубины мокрой от горячего пара стены возникает изумительной красоты нагая девушка. Обе стороны её тела растворяются направо и налево, как створки раковины, и становятся видны все внутренние органы, ясна их работа, взаимосвязь.

Затем створки закрылись, девушка стала исчезать в глубине стены.

Самое интересное случилось потом, много позже этой, рассказанной мне неправдоподобной, мистической истории. В мои руки попал напечатанный на машинке кустарный перевод с английского книги профессора Ш. Карагулы «Порыв к творчеству», где, в частности, упоминается о той самой Всемирной школе знаний, которую некоторые жители разных стран посещают во сне. Но ещё поразительней, Ника, что вчера, когда я поведал об этой истории, одна из моих слушательниц, взволнованная, сказала: «Владимир Львович, боялась вам признаться, я уже год посещаю во снах ту школу и, кажется, видела тех самых американок…»

Сегодня утром, когда уже пришла Лена, мы с тобой поливали цветы в оранжерейке. Они почувствовали приближение весны, тронулись в рост. Вовсю белыми крупными цветами, сантиметров по 15 в диаметре, цветет наверху фаленопсис амабилис. Тебе, конечно же, захотелось полить именно его.

Я поставил тебя на стул, подал пластмассовую леечку, наполненную водой. Ты была в чёрных колготках, синем свитерочке. По своему обыкновению, без тапочек. Встала на цыпочки и начала поливать не столько корзину с висящей под люминесцентными лампами орхидеей, сколько свои ноги.

В оранжерейке к лампам тянутся проводочки. С водой и электричеством шутки плохи. Поэтому я мигом пресёк это безобразие. Схватил тебя, поставил на пол.

И почувствовал такую боль в пояснице, что не смог разогнуться, застонал. Из кухни вбежала Лена, помогла добраться до тахты, кое-как улечься. Приговаривала:

– Вам же нельзя из-за глаз поднимать больше трёх килограмм! Почему меня не позвали? Недаром сегодня тринадцатое! Зачем вы её на руки берёте? Разве не знаете?

– Знаю, Леночка... Сделай милость, открой секретер, найди там среди лекарств пентальгин и принеси воды, запить.

– Я сама, сама принесу папе водичку, – засуетилась ты, как бы чувствуя свою вину.

– Леночка, у неё ноги промокли. Пожалуйста, сначала переодень ей колготки. И пусть наденет тапочки.

– Всё сделаю. У вас наверняка радикулит, вышел диск... Позвонить Марине на работу? Вызвать «Скорую»?

– Не надо шума и суеты.

А ты, ты принесла воду в чашке, половину расплескав на пол. Взяла у Лены таблетку пентальгина, положила мне в рот.

Так-то отметил я первое утро без гормональных препаратов, так-то взбодрился... Отставленный от всех дел, лежал, стараясь не шевелиться.

...Великий и наивный, как ребёнок, седовласый Уолт Уитмен написал в своей поэме «Песнь о себе» – «Сам я часы». Мне это ощущение времени в высшей степени близко. Во-первых, мне издавна присущи качества будильника. Если вечером знаю, что нужно встать в семь утра, просыпаюсь без пяти семь, всегда на пять-десять минут раньше.

Во-вторых, и это самое главное, загадочное, с лёгкостью, словно кто-то перевёл назад стрелки, полностью оказываюсь в прошлом, как в настоящем. Шутка сказать, минуло больше пятидесяти лет, а я, разогретый вчерашним пребыванием в Одессе 1947 года, вновь исчезаю из реальности…

(В данном случае, видимо, инстинктивная попытка уйти от того, что случилось нечто плохое, ужасное, в моём положении, быть может, непоправимое. Находясь в прошлом, я снова молод, здоров. Даже у сегодняшнего тела, распластанного на тахте, кажется, ничего не болит!)

…Итак, я вернулся из одесской приморской весны в холод и вьюгу, какие бывают к концу марта – началу апреля в Москве. Получил вместо выброшенного пиджака отцовский свитер и вновь потащился в школу. В восьмой класс. Второй год. О, как это было унизительно после всех приключений! Как хотелось поскорее разделаться с не нужными мне пифагоровыми штанами, валентностями, катетами!

– Тебе пора срочно уматывать в какую-нибудь школу рабочей молодёжи. Иначе с такими настроениями будешь торчать в восьмом классе третий год, всю жизнь, представляешь? – такую вот перспективу изобразил А.М., когда мы как-то субботним вечером встретились близ моего дома у Центрального телеграфа. – В школе рабочей молодёжи станешь выпускать стенгазету или займёшься какой-нибудь «общественной» работой. Запросто получишь аттестат, без всяких мучений. А то тебя порой хочется пристрелить из жалости.

Так оно потом и вышло. Через полтора года я получил аттестат зрелости именно в школе рабочей молодёжи. Уже писал: проклятая математика до сих пор снится. Будто взрослый, большой, мнусь у доски, не могу решить задачку, сдать экзамен. И никто не подсказывает… Самое интересное, ни алгебра, ни геометрия, тем более с применением тригонометрии, ни физика, ни химия до сих пор не понадобились, не пригодились! Я запойно читал книги по географии, истории, ботанике, зоологии, не говоря уже о художественной литературе. Добывал абонементы на посещение бесплатных лекций для старшеклассников в МГУ. Наслаждался там выступлениями знаменитых профессоров, таких, например, как Дживилегов. Узнавал о Гомере, Данте, Шекспире…

В тот вечер А.М. повел меня от Центрального телеграфа по улице Горького к Елисеевскому магазину, где купил «чекушку» водки.

– Топаем в пивбар на Пушкинской площади, там дольём водку в пиво для крепости, будем пить этого «ерша», так все делают – дёшево и сердито. Прочтём друг другу написанное за время, что не виделись. Как там поживает Жёра Старожюк? Хорошо у них было?


Каталог: russian -> books -> doc
russian -> Список участников Абдуллаев
russian -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
russian -> Просвещенный абсолютизм. Екатерина II
russian -> Примеры Водно-болотных угодий на территории РФ. Ценные природные территории водосборного бассейна восточной части Финского залива
russian -> Пояснительная записка Составители: Крупко А. И., учитель русского языка и литературы мбоу гимназия №6, методист гимц ро по русскому языку
doc -> Сочинение уильяма мьюира, K. C. S. I. Д-ра юстиции, D. C. L., Д-ра философии (болонья)
doc -> Сэмьюэл м. Цвемер


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   ...   35


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет