Навстречу Нике



бет17/35
Дата17.05.2020
өлшемі1.68 Mb.
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   35

Было чёткое ощущение того, что за мной пришли, а я оказался не готов.

Страшно было бы кому-нибудь рассказать о происшедшем. Даже самые близкие люди сочли бы меня сошедшим с ума или, что ещё обиднее, лгуном, фантазёром. С каждым днём событие всё глубже погружалось внутрь меня, становясь сокровенной точкой отсчёта…

60
– Нет, папа, сейчас я тебя поцелую только маленьким поцелуем. В лобик. А когда побреешься – большим, в щёку.

Действительно, за эти четыре или пять дней из-за того, что не могу без боли стоять у зеркала, покрылся седой, колючей щетиной. Длинной, почти как у дикобраза.

(В горах, окружающих Душанбе, эти животные водятся во множестве. Во всяком случае, водились лет двадцать пять назад, когда местный оперный артист брал меня с собой на ночную охоту. В тридцати минутах езды от его дома. Идём горной тропой, светим фонариками. Вдруг навстречу сверкание красных глазок, как стоп-сигнал у автомашины. Сухое шуршание длинных игл. Тут-то и надо стрелять. Я всегда отводил ствол его ружья в сторону. И певец перестал брать меня с собой на охоту.)

Сегодня побреюсь. Утром, перед тем как уйти, Марина затянула на мне выше трусов купленный вчера в аптеке пресловутый противорадикулитный пояс. Дорогой. Американский. Чувствую себя в нём, наверное, как дамочка начала двадцатого века, затянутая для красоты форм то ли в так называемую грацию, то ли в полуграцию. Надел сверху спортивный костюм. Передвигаться можно. Даже без палки. Можно дойти до ванной, начать бритьё.

С этим самым бритьём связан, как ни покажется тебе странным, один опасный, поворотный момент в жизни того, вырвавшегося наконец из школьного капкана худого, густоволосого юноши, каким был я накануне решительного, давно задуманного шага – подачи анкеты и стихов на творческий конкурс в Литературный институт им. Горького.

…Как-то поздно вечером одна из соседок раздражённо затарабанила в дверь комнаты. Громко крикнула:

– Володю к телефону!

Я направился в дальний конец коридора, где под висящим на исписанной стене аппаратом раскачивалась на длинном шнуре трубка.

– Спишь? Дрыхнешь? – набросился на меня А.М. – Или стихи сочиняешь? Короче говоря, помнишь, говорил, любишь Аркадия Райкина? Любишь?

– А в чём дело?

– Завтра в шесть часов вечера знаменитый артист со своей женой ждут нас у себя в номере гостиницы «Москва»! Чтобы мы с тобой предложили им идею или сразу целый сценарий принципиально новой программы. Ибо всё прежнее великому человеку обрыдло, и он находится в творческом кризисе. Ищет новых молодых авторов.

– Я-то тут при чём?

– Не спи ночь, роди идею. От тебя на данный момент больше ничего не требуется. Попробуй! Чего тебе стоит? Заработаем кучу денег.

Это «чего тебе стоит?» меня подкупило. Посещая с мамой ежегодно гастрольные спектакли Ленинградского театра миниатюр, я прекрасно знал райкинский репертуар, блестящие номера с мгновенной сменой масок, перевоплощением артиста в бюрократа, других отрицательных персонажей – пьяницу, домоуправа, прочую мелкую сошку. Были и пошлые, недостойные с моей точки зрения шутки, когда мой любимый актёр с красивой седой прядью надо лбом выходил с указкой к висящей на занавесе табличке с сокращённым названием театра – МХЭТ, расшифровывал его слева направо. Будто некая жена в антракте возле буфета говорит: «Мне Хочется Этого Торта». Затем Райкин вёл указкой наоборот, справа налево по надписи, расшифровывал ответ: «Терзай, Эксплуатируй Худосочного Мужа».

К моему удивлению, в зале смеялись. Аплодировали. Я озирался, смотрел на зрителей. Не нужно было обладать большим жизненным опытом, чтобы увидеть среди хохочущих лиц всё тех же бюрократов, пьяниц, блатмейстеров, которых всегда вроде бы высмеивал Райкин.

В ту пору я был уверен, что искусство может коренным образом воздействовать на жизнь, изменять её.

Дождавшись, когда соседи окончательно покинут кухню, разойдутся по комнатам спать, я распахнул окно, чтобы выветрить все накопившиеся за день запахи, и опустился с блокнотом на табурет возле нашего накрытого клеёнкой столика. Несколько раз за ночь ко мне приходила обеспокоенная мама. Я отмахивался от чая с сухариками, от предложенного яблока. Торопился развить на бумаге идею совершенно нового спектакля, опирающегося на талант Райкина, на его возможности перевоплощения.

Ты спросишь: «А при чём тут бритьё?» Потерпи немножко, скоро все объяснится. Точно так же мой друг А.М. ни за что не хотел мне сразу ответить на вопросы, где он познакомился с Аркадием Райкиным, и как он сам собирается участвовать в осуществлении моей идеи, которая привела его в восторг.

– Главное – канва! – сказал он, входя вместе со мной в вестибюль гостиницы «Москва». – А уж остальное запросто раздраконим!

Мы поднялись лифтом на тот этаж, где располагались номера «люкс». Всё больше робея, шли длинным коридором по коврам мимо тумб с антикварными золочёными вазами.

– Теперь не нужно будет делать вуалетки, – шепнул А.М. – Купим с матерью билеты, поедем в Одессу вспоминать детство.

– А Смеляков?

– Твой идейный враг съехал. То ли женился, то ли получил квартиру от Союза писателей.

...Мы постучались и вошли в большой, из нескольких комнат, номер, где стояли поразившие меня кресла в белых чехлах. На них нас сразу и усадила женщина, что называется, со следами былой красоты. Это и была Рома – жена Аркадия Райкина, который тотчас явился из соседней комнаты, с улыбкой пожал руки каждому, уселся поодаль на диван, тоже покрытый белым чехлом, и, не теряя времени, сказал:

– Выкладывайте, братцы. Я вас слушаю.

Чем дольше я рассказывал о своей затее, тем больше хмурело лицо артиста, тем сильнее освещалось радостью лицо его жены, сидевшей на диване рядом с ним.

Теперь, через столько прошедших лет, мне вовсе не хочется распространяться о своём замысле. Честно говоря, даже стыдно о нём вспоминать. Могу лишь сообщить, что на сцене должен был стоять некий волшебный прибор вроде стеклянной будки. Человек, вошедший в неё, поневоле начинал безудержно нести то, что он на самом деле думает. Боролся с собой, пытался заткнуть себе рот. Но правда рвалась наружу.

Изложив сей нехитрый принцип, я начал перечислять придуманных за ночь персонажей. Тут Райкин беспокойно забегал по комнате. Знаменитая белая прядь растрепалась. Красноречивейшим, умоляющим жестом зачем-то указывал он на углы помещения, на хрустальную люстру, на всё вокруг. Наконец, выбежал из гостиной.

Я заткнулся.

– Мальчики, дать вам кофе или так пойдёте? – спросила Рома, явно сочувствуя нам.

– Так пойдём! – в сердцах отозвался я. Мой приятель был удручён больше меня. Оказалось, накануне днём после матча в шахматном клубе какой-то гроссмейстер, которого мой А.М. обыграл, пригласил его пообедать в актёрский ресторан ВТО на улице Горького, где познакомил с Райкиным. Тот стал плакаться, сетовать на отсутствие свежего драматургического материала.

– Трус! Трус твой Райкин! Так и будет всю жизнь разоблачать управдомов!

Мы спустились в вестибюль главной гостиницы страны, и нам стало жаль так быстро покидать заповедный мир, где одетые в ливреи швейцары проносили кожаные чемоданы гостей, где звучала иностранная речь, красавицы приобретали косметику, а в табачном киоске мы смогли купить по пачке невиданных ранее сигарет «Тюлипан». (Именно так было напечатано на коробке.)

Для того, чтобы окончательно смыть горечь неудачи, мы, подсчитав наличность, решили зайти здесь же в знаменитую парикмахерскую, которую посещали не столько постояльцы гостиницы, сколько пижоны с улицы Горького.

...Сейчас я бреюсь, покряхтывая от боли в стянутой плотным резиновым поясом пояснице. И дивлюсь тому, как ярко, стремительно разворачивается прошлое…

Ничего у меня не болит. Молодой, сердитый, сижу рядом с приятелем в глубоком, тоже зачем-то покрытым белым чехлом кресле.

Очередь велика. Вернее, очередей несколько. Гурманы бритья и стрижки стремятся попасть только к определённым, «своим» мастерам. Заглядывают к ним в святая святых, записываются, потом терпеливо листают разложенные повсюду газеты и журналы, курят.

– Заранее скажи, чтобы не освежали. Здесь одеколонят «Шипром», дерут за это больше, чем за всю брижку.

– Ладно. Гляди, прёт без очереди, – кивком показываю приятелю на тучного человека, неспешно продвигающегося через зал.

– Эй, куда? – вскакивает мой А.М. – Очередь надо занять.

Присутствующие поднимают глаза от газет и журналов.

Человек приостанавливается, оборачивается, спокойно вынимает из внутреннего кармана пиджака какое-то удостоверение, издали показывает всем, сообщает:

– Депутат Верховного совета.

– Ну и что?! – громко спрашивает А.М. – Слуга народа. Должен быть сзади всех!

В зале ожидают парикмахерских услуг в основном серьёзные, взрослые люди, с планками орденов, директора заводов, полковники и генералы, а также набриолиненные пижоны. Все они дружно смеются.

– Идём отсюда! – хватаю его за руку, вытаскиваю из парикмахерской, из гостиницы.

…Через несколько дней с трудом дозваниваюсь в газету «Правда» заведующему отделом литературы и искусства с просьбой принять меня по срочному, государственному делу. «Ну, если по срочному, государственному… Сколько вам лет? Что ж, заходите...» – приглашает он не без доброй иронии.

И вот секретарша пропускает меня в большой кабинет, где за очень большим столом чуть виден щупловатый, рано поседевший человек. Привстаёт. Протягивает руку, предлагает сесть напротив.

Выкладываю перед ним листок бумаги с напечатанным на пишущей машинке текстом стихотворения «Слуга народа».

То, что произошло дальше, вкратце описано в книге «Здесь и теперь». То, как, прочитав стихотворение, он вдруг отключил из розеток все телефоны, запер изнутри дверь кабинета (и сделался всеми этими действиями похож на Аркадия Райкина), как начал хвалить меня, мой талант. Особенно понравилась ему строчка «…и парикмахер запорхал над ним в полёте бреющем». После чего стал просить меня «никогда никому не показывать этого стихотворения. И не писать больше ничего подобного, ибо я обязан ответственно отнестись к своему будущему…»

Несколько ошарашенный, я зачем-то сказал, что собираюсь поступать учиться в Литературный институт, уже взял там анкету. Это сообщение привело его в такое замешательство, будто я признался в намерении совершить нечто чудовищное. Укоризненно покачивая головой, он отпер кабинет и отделался от меня. Забыв вернуть стихотворение. Уверен, что добрый человек тут же сжёг его в пепельнице. Или в туалете.

Для меня и многих моих товарищей-поэтов улица Правды, по которой я тогда вышел на Ленинградский проспект, была и навсегда осталась дорогой убитых надежд. Убитых самим существованием серой, давящей глыбы редакционно-издательского комплекса, безразлично-тупых сановных зданий постройки сталинских времён, цинизмом самого названия улицы, когда всё вокруг пропитано вонючей ложью...

Борясь с ощущением безнадёжности, в тот же вечер принялся я заполнять анкету для института. «Всё равно не примут, – думал я, – так нате вам!» Против графы национальность крупными буквами написал «еврей», против графы профессия – «поэт»…

За этим занятием застал меня вернувшийся с работы отец. Он успел углядеть, чем я занимаюсь, попытался схватить анкету, изодрать ее в клочья. С анкетой в руках я побежал от него вокруг стоящего в центре комнаты обеденного стола. Между прочим, того самого, за которым мы и сейчас собираемся на кухне.

– Несчастье! – кричал папа Лёва. – Несчастье в нашем доме! Вместо того чтобы стать инженером, как я, хочет бедствий на всю жизнь, он не заработает даже на хлеб своим детям! Тебя всё равно не примут, отдай анкету!

– Не примут, тогда зачем тебе анкета? – я продолжал бегать вокруг стола, уворачиваясь от оплеух и одновременно предчувствуя, что отец может оказаться прав…

Едва переступив порог комнаты и увидев эту безобразную карусель, бедная моя мамочка кинулась нас разнимать.

В результате отец в который раз перестал разговаривать с мамой и со мной, снова демонстративно спал на полу.

По ночам я, проветрив кухню, писал за столиком свою первую поэму.

…Ты заходишь в ванную.

– Папочка, побрился? Теперь давай поцелую большим поцелуем в щёчку. Сделаешь мне одеколоном пшик-пшик на косички?
61
Наступил май – месяц моего рождения. Ай да я! Ухитрился прожить ещё целый год! Вместе с Мариной и с тобой. Вряд ли запомнишь ты эту пору своей жизни... Останутся лишь фотографии, да то, что успею, смогу вложить в тебя, в твоё сердце…

Смогу ли?

У Марины получается. Она учит тебя молиться. Много рассказывает о сотворении мира, об Иисусе Христе, показывает соответствующие картинки в детской Библии. Как трогательно трепещет во время ваших занятий пламя свечи.

Сначала я боялся сусальности, псевдорелигиозности. Воевал с Мариной, думал, что рано, что она насилует твою младенческую душу.

Мы более или менее регулярно ездим в церковь. Ты научилась причащаться, поднятая к чаше материнскими руками, не пугаешься улыбающегося навстречу лица священника, говорящего: «Причащается раба Божия Вероника!»

Не плакала, не испугалась купели, даже когда крестилась в трехмесячном возрасте в Новой деревне. Сделал тогда несколько фотоснимков. На одном из них, редкостно удачном, заметно исходящее от твоего голого тельца розоватое сияние.

– Господи Иисус Христос, сделай так, чтобы папочка Володичка не болел, чтобы спинка его прошла и нога. Чтобы мы поехали в театр зверей.

Давно тебе обещан театр зверей, он же Уголок Дурова. Мол, наступит весна, и поедем. Увидим запомнившегося мне с довоенного детства зайчика-барабанщика, енота-полоскуна. А повезёт – и целого слона! И мышиную железную дорогу! Да вот незадача с этой спиной, с этим остеопорозом!

Вчера вечером снова пришлось проводить занятия лёжа. Утром перед работой опять прибегала славная Л.Р., ставила капельницу. Ты неотрывно стояла у тахты, смотрела…

А теперь Лена, как обычно, накормив тебя, увела гулять надолго, до половины второго. Перед уходом по собственной инициативе померила мне давление, уговорила принять таблетку норваска. Я нарочно не спросил, чего она там намеряла, какие там были цифры. А таблетку, как обычно, ты сама положил мне в губы. Давно завоёванное тобой право.

Когда поливаешь из лейки антуриум Андре, или кротон, или датуру, что-то налаживается, тишает… Словно растения тихо говорят: «Ты же знаешь – смерти нет, времени нет. Не паникуй. Всё хорошо. Помни, отец Александр завещал: «Твоё дело – писать». Устройся поудобней, чтобы не ныла поясница и приступай. Только завари заранее чашку кофе, чтобы лишний раз не вставать».

…С тех пор, как начал работать над этой книгой, пристрастие проводить часть времени в так называемом прошлом, сбивает мою биологию. Швыряет в молодость. И наоборот. Может быть, поэтому порой многие мои знакомые, вовсе не желая сделать комплимент, с изумлением говорят: «Как хорошо, как молодо ты сегодня выглядишь!»

Они не понимают.

Только что я был юношей.

Я лежал под солнышком, распластавшись в плавках на покачивающихся досках лодочной пристани в Центральном парке культуры и отдыха. Между щелей досок хлюпала вода от волн, вздымаемых проходящими мимо речными трамвайчиками, набитыми потной публикой с мороженым в руках. Плавать здесь, в центре Москвы было и грязно, и опасно.

Овеваемый бензиновыми ветерками, я вспомнил о Чёрном море, об индийском сухогрузе «Джалакандра»… На днях по телефону мне было официально заявлено секретаршей директора Литературного института, что ни заявления о приёме, ни стихи на творческий конкурс от выпускников средних школ не принимаются.

В воскресенье вечером мама отобрала у меня анкету, заявление, стопку стихов для конкурса, спрятала в шкаф подальше от меня и от папы, сказала:

– Август на носу. Лето проходит. Ты кончил школу, заслужил отдых. Купайся, загорай. Нехорошо загонять себя в угол. Не сошёлся же свет клином на этом институте. Что-нибудь вытанцуется, деточка моя... Твой Маяковский тоже ведь ни в каком институте не учился, правда?

Именно тогда я впервые услышал от неё рассказ о дедушке и бабушке, о том, как не принимали у мамы документы в Днепропетровский медицинский институт, как она работала в мастерской по изготовлению пуговиц.

Чавкающий звук покачивающихся досок причала, визги купающихся, уворачивающихся от речных трамвайчиков, от снующих лодок с полуобнажёнными гребцами и девицами, томно окунающими ручки в воду, по которой плыли окурки и презервативы... Даже топиться здесь было бы отвратно.

От худых мыслей, изредка появлявшихся у меня со времён чтения зловредной книги «Мир как воля и представление», теперь спасало яркое, нетускнеющее воспоминание о Чуде. Которому я стал свидетелем. Или участником.

С чувством то ли стыда, то ли вины всегда помню этот взгляд, обращённый на меня. Помню сотканный из золотистого света хитон, светящиеся ремешки сандалий…

– Тебе хорошо, – сказал А.М., когда мы встретились, как и было договорено, в семь часов вечера в том же ЦПКиО и уселись за одним из столиков на веранде шахматного клуба «Четырёх коней». – Тебя-то с твоей ногой в армию не загребут, если никуда не поступишь. Гуляй, пиши стихи, чем тебе плохо? Мама Белла прокормит. А меня вот распределили после училища в школу, в начальные классы, учить писунов четырём действиям арифметики, читать по складам… Уж лучше вуалетки делать... А на твоём месте я бы взял за жабры собес, оформил пенсию по инвалидности. Счастливец! Есть инвалидность?

– Нет.


– Первую или хотя бы вторую группу запросто дадут. Матери бы помог... Записываешься в турнир? Всего двенадцать участников. Не бойся! Запишись хоть под фамилией Тютькин. Мне же на одного дурака легче. А выигрыш, как у нас принято, располовиним, купим «чекушку», поедем в пивбар на Пушкинскую, там наверняка будет навалом поэтов, стихи почитаем!

– Нет уж. Пойду. Плечи саднит. Днём, кажется, подгорел.

...Мама тоже не раз заговаривала о том, что нужно бы мне получить инвалидность, оформить пенсию.

Ни за что не хотел я этого делать! Признавать таким образом свою ущербность, выпрашивать милостыню у государства. С другой стороны, всё стыдней становилось висеть на шее мамы. В сущности, вместе с отцом...

Над аллеями парка зажглись фонарики, где-то поблизости за деревьями звучала музыка. Долго сидел я в одиночестве на скамейке.

Услышав танго, подошёл к танцплощадке. Робко остановился у входа.

Посередине большого деревянного пространства медленно истекало страстью пять или шесть пар. Зато по всей окружности у стен плотно стояли женщины. Одни только женщины. Худые. Полные. Преимущественно немолодые. С жалкими косыночками на шеях, в белых носочках.

Был 1949 год. Всего четыре года, как кончилась война, убившая, закопавшая в землю невстреченных любимых, невстреченных мужей...

Было уже поздно. Я шёл к выходу из парка, почему-то вспоминал вычитанное то ли из «Хижины дяди Тома», то ли из «Приключений Гекльберри Финна» сцену продажи чернокожих рабынь.

...У выхода мощные рупоры разносили завершающую день песнь Утёсова: «Что сказать вам, москвичи, на прощанье?»

Ничего он не мог мне сказать.
62
Раньше я побаивался доверять тебя няне Лене, вечно озабоченной своими детьми, пьяницей матерью, собственной бабьей обездоленностью. Но, видя её самоотверженную заботу о тебе, вашу дружбу, несколько успокоился. Хотя всякий раз, когда вы уходите гулять, молюсь про себя, прошу Христа быть рядом с вами, защитить. А вслух напоминаю Лене, чтобы ни на секунду не спускала с тебя глаз, особенно при подходе к Ленинградскому рынку, в магазинах.

Чуть не каждый вечер по телевизору показывают преступников, попавшихся на кражах детей, омерзительных педофилов…

Сегодня утром Лена вошла, весело размахивая вынутым из почтового ящика продолговатым конвертом.

– Знаете откуда? Прочла, пока ехала в лифте. Из Бразилии! От вашего дона Донато!

Кроме письма, старательно написанного русскими буквами, в конверте оказалась фотография. Худой и весёлый дон Донато, оглянувшись, сидит то ли на осле, то ли на муле среди крутизны горной дороги, буйно заросшей по склонам зеленью. Точь-в-точь Паганель из книги «Дети капитана Гранта».

– Ника! Беги сюда! Узнаёшь, кто это?

– Донато на лошадке, – не задумываясь, ответила ты.

Я лежал на тахте после очередной капельницы с клочком ваты, прилипшим к продырявленной вене, читал трогательное послание нашего итальянского друга, находившегося где-то в бразильской глуши, в сотнях километров от Сан-Пауло.

Письмо заканчивалось просьбой поцеловать «пупетту», то есть куколку, то есть тебя, и надеждой на скорую встречу. Из чего я заключил, что дон Донато собирается вновь посетить нас в этом году.

Я так обрадовался, что, когда вы с Леной ушли на прогулку, нашёл в себе силы стянуть резиновый пояс, потихоньку забраться в ванну и принять душ. Второй день справа от пупка под поясом чувствовался какой-то дискомфорт, зудота.

Прислонясь спиной к мокрой кафельной стене, я стоял под хлещущими струями, разглядывал на пузе увеличившуюся родинку, окружённую кольцом малинового цвета.

Кое-как вымывшись и вытершись, я уже резинового пояса не надел. «А вдруг он просто натёр это место, – сознание пыталось уйти от внезапно выросшей, грозной, как Гималаи, угрозы. – Это не рак. Не опухоль. Не может быть столько несчастий на одного человека...»

Стало так одиноко, так страшно, что я позвонил на работу маме Марине, зная, как не любит директриса школы Франческа, когда отвлекают её секретаршу.

– Пронто? – к счастью, это был голос Марины.

Конечно, я ничего не стал говорить о родинке, о своём подозрении. Просто захотелось получить подтверждение, что ты не один, что есть на свете кто-то, кто тебя любит.

(У каждого обязательно должна быть такая возможность. А если нет – пусть звонит и приходит. Когда умру – читает мои книги. Открывая их переплёты, вы входите прямо ко мне.)

Марина не поняла, почему я позвонил. Подумала, что-то случилось с тобою. А ты как раз входила с Леной в дверь, подбежала к телефону, сообщила матери, что видела на пруду возле рынка утяточек с мамой уткой и пьяного дядю.

Мой жизненный опыт подсказывает: если нависает угроза несчастья, нужно как можно скорее с ним разобраться. Ни в коем случае не откладывать, не заниматься самообманом… Каково-то просыпаться утро за утром и знать, что несчастье никуда не делось, оно, вот оно, при тебе…

Я позвонил на работу моему доктору Л.Р.

Когда ты, пообедав, уснула, я вернулся к письменному столу. Покинул настоящее время.

…В цеху было полутемно и жарко. Я одиноко сидел на высоком железном табурете под висящей на проводе лампочкой и наклеивал вонючим клеем толстые, шероховатые бумажки на ползущие передо мной по конвейеру грубо сколоченные занозистые деревянные ящички с какими-то приборами. Это была моя работа на ЗИСе – заводе имени Сталина, куда меня пристроила мать знакомого поэта-голубятника.

Я решил во что бы то ни стало помогать матери.

Перерыв я провёл, мыкаясь в углу одного из пыльных заводских дворов, поедая домашние бутерброды. Подсел к компании рабочих, с фальшивым азартом грохал по обитому жестью столику костяшками домино. После перерыва подхватил сползающий с конвейера ящик, загнал в ладонь здоровенную занозу. Был отправлен в медпункт. А оттуда безоговорочно – домой. Тем более, на меня ещё только оформлялась трудовая книжка.

Короче говоря, выгнали. Чему я был очень рад.

Это сейчас видно, что меня вела милость Господня. В конце концов, не будь Райкин трусом, как почти вся присосавшаяся к советской кормушке так называемая творческая интеллигенция, я мог бы стать сочинителем эстрадных программ, скетчей, шуток, пародий и реприз. Если бы стихотворение «Слуга народа» было всё-таки опубликовано в «Правде», мог бы, чего доброго, стать псевдотрибуном вроде Евтушенко. Поэтому считаю, что тогдашний заведующий отделом литературы был временно назначен Богом на роль ангела-спасителя. Вскоре после нашей встречи он был уволен. И занозу в ладонь я получил не случайно. Чтобы не совался, куда не положено.

Тем не менее, мне шёл девятнадцатый год. Ничего не получалось.

63
Дождавшись Лену, я один отправляюсь на Страшный суд.


Каталог: russian -> books -> doc
russian -> Список участников Абдуллаев
russian -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
russian -> Просвещенный абсолютизм. Екатерина II
russian -> Примеры Водно-болотных угодий на территории РФ. Ценные природные территории водосборного бассейна восточной части Финского залива
russian -> Пояснительная записка Составители: Крупко А. И., учитель русского языка и литературы мбоу гимназия №6, методист гимц ро по русскому языку
doc -> Сочинение уильяма мьюира, K. C. S. I. Д-ра юстиции, D. C. L., Д-ра философии (болонья)
doc -> Сэмьюэл м. Цвемер


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   35


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет