Навстречу Нике



бет25/35
Дата17.05.2020
өлшемі1.68 Mb.
1   ...   21   22   23   24   25   26   27   28   ...   35

На прощанье деловито записала мой адрес и номер телефона, чтобы заранее сообщить о новом наборе.

Я не был уверен, что когда-нибудь получу желанную весточку. Но в своё время по почте пришла открытка, приглашавшая меня принять участие в творческом конкурсе и экзаменах. В результате я был зачислен слушателем сначала на сценарное, а через несколько лет и на режиссёрское отделение. Но все это произошло много позже.

А пока меня вновь возвращало в тот мир, от которого я сбежал на Чёрное море. Единственной радостью было то, что «Советский писатель» выплатил ещё двадцать пять процентов аванса за до сих пор не опубликованный сборник стихов.

Я перепечатал на своей портативной пишущей машинке всё написанное в Коктебеле, по приглашению Лидии Корнеевны привёз в Переделкино на дачу. Там она и познакомила меня со своим отцом Корнеем Ивановичем.

Пока она читала, весёлый старик сначала подбил меня пойти с ним собирать шишки и хворост для костра, затем увлёк на второй этаж дачи в кабинет, где немедленно снял висевшее на стене сделанное из разноцветных птичьих перьев пышное одеяние вождя индейского племени, надел его и принялся отплясывать какой-то дикий танец.

Лидия Корнеевна поднялась снизу, попросила экстравагантного автора «Мухи-цокотухи» тоже ознакомиться с поэмой «Якоря» и стихами. После чего Чуковский подпрыгнул, достал с полки очередное издание книги «От двух до пяти», покрыл по-детски хвастливыми надписями всю заглавную страницу, исхитрившись процитировать одно из только что прочитанных моих стихотворений, и подарил.

Взгляни, если интересно.

Тогда я не мог и предположить, что этот, на вид самодовольный человек, лауреат Ленинской премии, через несколько лет укроет здесь, на даче, гонимого Александра Исаевича Солженицына, предоставит ему возможность перевести дыхание, побродить между соснами, под которыми я собирал шишки, спокойно обдумать свои произведения, писать... Конечно, Лидия Корнеевна сыграла тут решающую роль.

Безумие охватило в те годы Москву и всю страну. Повсюду лезли в глаза портреты первого секретаря ЦК Хрущёва, в кинотеатрах демонстрировался фильм «Наш Никита Сергеевич», на всём протяжении России, вплоть до Полярного круга, колхозников заставляли сеять южное растение – кукурузу. Народ посмеивался, сочинял анекдоты. Я не понимал, да и сейчас в толк не возьму, как мог человек, разоблачивший то, что называли культом личности Сталина, допустить лизоблюдство по отношению к себе самому. Обладая властью, мог же он наложить запрет!

Но Хрущёв чем дальше, тем больше сам вёл себя, как сумасшедший – колотил снятым ботинком по трибуне в ООН, матерясь, устраивал разносы входящим в моду художникам-абстракционистам, впавшим в поверхностный либерализм писателям и поэтам. Не подозревал, что таким образом создаёт этой шустрой братии политический, да и денежный капитал в Западной Европе и США. Которым они пользуются до сих пор.

Невежественный, подписывающий документы «Хрущ», он то заигрывал с Америкой, то грозил ей всё увеличивающимся арсеналом атомного оружия.

Было очевидно, рано или поздно он будет низвергнут или Соединенные Штаты первыми нанесут атомный удар по нашей несчастной стране, по её безропотному, привыкшему к рабской покорности, народу.

«Хрущ» и его лизоблюды продолжали безумствовать.

А я влюбился.

...Она знала наизусть мои стихи, познакомилась с моими родителями, по вечерам мы встречались в том же «Национале» или в очередной снимаемой мною однокомнатной квартире, на этот раз возле Даниловского универмага. Она была красива, блестяще образована. Дружила с Лилей Брик – любимой женщиной Маяковского. (Как недавно выяснилось, много лет являвшейся штатной сотрудницей НКВД...)

Ника! До чего же я был несчастен в своей любви! Она была замужем, у неё был ребёнок. Муж прекрасно относился ко мне, хотя обо всем догадывался.

Я понимал, что обязан порвать эту связь. И всё-таки чуть не каждый день звонил ей, и мы встречались.

В охваченной безумием стране, я становился, как безумный, как маньяк, которому, чтобы выжить, необходимо хоть раз в день видеть предмет своей страсти, услышать хоть голос...

Это была болезнь, часто кончающаяся самоубийством. За примером недалеко ходить – Маяковский.

Стояло жаркое, пыльное лето.

– На вас лица нет, – сказала Лидия Корнеевна, вернувшись однажды с дачи в московскую квартиру. – Чем вы сейчас занимаетесь?

Я принялся было рассказывать о том, что опять беру рукописи на рецензирование, на этот раз в «Роман-газете», что один знакомый, работающий в издательстве «Молодая гвардия» – Булат Окуджава, обещал дать десяток подстрочников какого-то молдавского поэта для перевода.

– Не нужно вам этим заниматься, – сказала Лидия Корнеевна. – Борис Леонидович Пастернак считает, что настоящий поэт, тратя жизнь на переводы для заработка, ест собственное сердце... Надо бы вас с ним познакомить.

И тут меня, как прорвало. Теперь-то я понимаю, что во мне грозовой тучей назрела жажда исповеди.

Стыдясь, я говорил о своей любви, о тупике, в который попал...

– Она тоже мучается, как вы?

– Не думаю. Кажется, её устраивает такое положение вещей.

– Вот именно. Увидите, со временем она уйдёт от мужа, выйдет за другого, за третьего. Знаю этот тип женщин. Вы не для неё. И она не для вас.

Лидия Корнеевна подсела к столу и, взяв лист бумаги, начала что-то писать.

Я с ужасом чувствовал, что она права.

– Вот что, Володя, я написала письмецо автору книжки «Дикая собака динго». Читали? Рувим Фраерман живет в Солотче под Рязанью, в чудесном большом доме на берегу реки. Берите это письмо, берите свои удочки, уезжайте.

– Лидия Корнеевна, что за судьба у меня! Который раз должен чуть ли не бежать из родного города...

– Послушайте меня, старуху. Нужно уехать, вылечиться, снова стать самим собой. Есть деньги?

– Да. Осталось от второго аванса за книгу.

– Поезжайте. Вас там встретят с любовью. Кажется, у них – лодка. Ещё до войны этим домом владели Гайдар, Паустовский и Фраерман – завзятые рыболовы.

79
…Я, оказывается, хитрый человек. И, наверное, впадаю в детство.

– Ника! В Москве есть такое место – Птичий рынок. Можно купить всяких зверей, птиц, рыбок...

– Хочу собачку!

– Я тоже хотел бы. Но мама целый день на работе, ты в детском саду. Кто её будет выгуливать? Зимой потащит меня по льду, я грохнусь.

– Тогда котёночка!

– Видишь ли, у нас повсюду растения: на подоконниках, в оранжерейке. Там электрические проводки к лампам дневного света. Перекусит, погибнет.

– Тогда птичку. Только красивую.

– Это другое дело!

Так я вывел тебя на то, о чём мечтал издавна.

– Ника, Марина, давайте поедем в субботу на Птичий рынок, купим пару попугаев-неразлучников, мальчика и девочку! Они красивые – ярко-зелёные с красными головками, живут в тропических лесах Южной Африки, на Мадагаскаре... Я про них читал, всё знаю. Подвесим в клетку дуплянку, будут выводить птенцов.

– Мамочка, купим!

И вот субботним утром, лавируя среди стоящих и снующих автомашин, среди старушек, протягивающих навстречу котят и щенков, мы входим на переполненную людьми и живностью территорию Птичьего рынка.

Марина несёт тебя на руках, боясь, чтобы не затолкали, не потерялась.

Как старожил, шествую чуть впереди. Ведь сюда со школьных лет приезжал я зимой и летом за кормом для аквариумных рыбок. Это зверство, что здесь до сих пор не построено крытых, отапливаемых павильонов. Продавцы и их живой товар дрогнут от прохлады сентябрьского утра. Когда-то хотел снять документальную ленту о том, что здесь бывает, когда приходит зима с её морозами...

– Володя! Только что выкрали бумажник! – Марина останавливается, опускает тебя на землю, растерянно роется в сумочке. – Там автомобильные права, деньги.

– Много денег? Ведь пенсия, на которую мы хотели купить птиц, у меня в кармане. Вот они.

– Документов жалко... – Вид у нашей Маринки совсем несчастный, обескураженный.

– Что с мамой? – теребишь ты меня за штанину.

Эх, детеныш мой, ты ещё не знаешь, этот мир полон воров, мошенников, похитителей детей, убийц... Птичий рынок всегда был наводнён карманниками-«щипачами».

– Это – ваше? – невесть откуда возникшая из толпы женщина с хитрыми глазками протягивает Марине её права.

– Благодарю, – говорит Марина. – А бумажник?

– Не знаю. Подняла под ногами, – неизвестная растворяется в толпе, как не бывала...

И на том спасибо. Мы находим птичий ряд, покупаем парочку молодых неразлучников, клетку, запас корма. Хотел было я показать тебе и Марине всё торжище, но зрелище дёргающегося на цепи, потерявшего маму медвежонка, замученных мартышек, питона, лениво ползающего по плечам и груди подвыпившего продавца, столь тягостно, что мы решаем ехать домой.

...Марина не допускает меня обустраивать птиц. Навешивает кормушки внутрь клетки, засыпает зерновую смесь, семечки.

– Ах вы, дурачки, – приговаривает она, в то время как они щиплют ей пальцы. – Дурачки, сейчас налью воду в поилку. Потерпите.

Ты завороженно смотришь на эти порхающие, щебечущие цветы.

– Папа! А у них в хвостиках есть ещё красные и синие пёрышки!

Так осуществилась моя тайная мечта. Теперь по будням, когда я на весь день остаюсь в одиночестве, из кухни, где на тумбочке стоит клетка, до меня доносятся залихватские птичьи трели. Наверное, как на Мадагаскаре.

Веселее работается.

...Ночью вышел я с удочками и рюкзаком во Владимире из поезда дальнего следования, пересел в старинный, видимо, ещё дореволюционный состав, чтобы по узкоколейке попасть в Солотчу. Он с лязгом двигался так медленно, что какой-то озорной матрос иногда выпрыгивал из вагона на насыпь, бежал наперегонки.

Под потолком тамбура догорал фонарь со свечой. Окрест проступали в утреннем тумане сосновые леса, песчаные пустоши.

Дотоле неведомое чувство горечи и свежести омыло душу. Заповедный край с милым названием Мещёра обступал меня, отрезая от возможности ежедневно звонить по телефону, безнадёжных свиданий.

Сойдя на захолустной станции Солотча, я чуть ли не физически ощутил – какая-то добрая, невидимая воля передвигает меня в иное пространство. Увидел себя как бы со стороны, идущего по длинной спящей улице. Впервые испытывал жгучее любопытство, словно всё это происходит не со мной...

Справа за высокими заборами виднелись кряжистые деревянные дома, слева сквозь разрывы плакучих ив и кустарника угадывалась речка. Где-то мычала корова, возвещали наступающее утро петухи. Шёл, пока не увидел рядом с калиткой номер дома, указанный в письме Лидии Корнеевны.

Я осторожно толкнул калитку. Она оказалась незапертой. Мне некуда было деваться. По усыпанной песком дорожке мимо кустов ухоженных роз обошёл безмолвный дом. За ним на обширном огороде заметил двух пожилых людей. Однорукий мужчина выдёргивал сорняки, женщина тяпкой окучивала картошку.

Они несколько испугались, увидев меня. Я поздоровался, протянул письмо.

– Хозяева встают поздно, в одиннадцатом часу, – сказала женщина, с натугой разгибая спину. – Будут недовольны, если разбудим.

Мужчина ловко выщелкнул одной рукой папиросу из пачки, зажёг спичку, закурил.

– У вас удочки. Хотите, пока сплаваем на рыбалку? Покажу места.

Предложение я принял, не задумываясь.

К сожалению, позабыл, как звали этого тяжело раненного на войне бывшего артиллериста. Он взял свою удочку, банку с червями. Мы пересекли улицу. У берега возле деревянных мостиков покачивалась привязанная лодка.

Солотча оказалась чудесной рекой с плавными поворотами. Под низко нависшими кустами медленно закруживалась вода омутов, на мелководьях веером взлетали мальки, спасаясь от утреннего жора хищных рыб.

Мы проплыли вниз по течению километр или два. За это время мне были показаны места, где кормятся лещи, ловятся на живца щука и окунь. Затем мы привязали лодку к поникшим ветвям ивы, закинули удочки.

Мой спутник вытащил из-за пазухи телогрейки четвертинку водки, гранёный стакан, плеснул мне, потом себе. Я извлёк из рюкзака приготовленные мамой пирожки с картошкой, помидоры.

Ловилась крупная плотва, подлещики.

– Солнце уже высоко. Десятый час. Поздно начали. Если хочешь быть с рыбой, вот тебе секрет: нарежь крепкую леску на куски метра по три-четыре, привяжи к каждому по грузилу и поводку с крючком. Под вечер налови живцов, за час наловишь. Будешь плыть на лодке, наживляй и привязывай леску другим концом к кустам над каждым омутом. Запоминай места! К утру обплывай свои угодья. Обязательно попадутся щуки, крупные окуни, судак. Теперь пора назад.

Возвращаться против несильного течения было нетрудно. Солнце пригревало. Мерно взмахивая вёслами, я почувствовал, что от бессонной ночи и выпитой водки меня разморило.

Мы зачалили лодку и подошли к калитке. Там уже ждала немолодая, полная женщина в сарафане.

– Здравствуйте! Я жена Фраермана. С уловом! – она доброжелательно улыбнулась.

Прочла рекомендательное письмо, повела было на террасу пить чай.

– Извините меня. Я не голоден. Страшно хочу спать.

– Вижу! Что ж, будете завтракать с мужем, когда он встанет. Идёмте, покажу ваши апартаменты.

Она ввела меня в темноватую комнату с раскладушкой, на которой лежал полосатый матрац.

– Сейчас принесу одеяло и всё прочее. Если вам тут будет неудобно, найдём другое помещение.

– Спасибо, – я прислонил к стене удочки, скинул с плеча рыболовную сумку и, не раздеваясь, повалился на ложе.

– Что ж вы так, без подушки? – услышал я сквозь сон. – Приподнимите-ка голову. Вот и одеяло. Старенькое. Им укрывался Аркадий Петрович Гайдар...

Я с усилием разомкнул ресницы, увидел, как меня укрывают рыжеватым, прожжённым во многих местах одеялом.

Думаю, поспать удалось не больше получаса. Проснулся оттого, что кто-то настойчиво тряс за плечо, хрипло шептал:

– Вставайте! Вставайте!

Первое, что я увидел, был топор. Его держал в левой руке сильно небритый старик, в другой торчал конец широкого солдатского ремня.

«Мог бы отрубить мне, спящему, башку! А ремень зачем?» – с ужасом подумал я, вскакивая.

– Забирайте свои вещи. Идите вперёд, – хрипел старик. – Я Фраерман.

– Здравствуйте, – обернулся я к нему, взяв рюкзак, сумку и удочки. – Рад познакомиться.

Я подумал, что таким срочным способом меня решили перевести в другую, лучшую комнату.

– Идите вперёд! – Фраерман вдруг приложил конец ремня к стене и тюкнул по нему топором. Теперь я понял, что он полупарализован, видимо, после инсульта, упражняет непослушную руку.

– Идите, идите к выходу, – сипел он сзади. – Быстрее.

Так он доконвоировал меня до калитки.

– За что? – обернулся я напоследок.

– Нельзя лезть со своим уставом. Отвлекать наших работников. Мы им деньги платим.

Калитка за мной закрылась. Щёлкнул засов.

Опять я очутился на улице. Стало даже весело.

«Ну их к лешему, этих бар, – подумал я, сидя в сельской чайной и доедая яичницу. – Вообще завяз среди писателей... Но в Москву от этой реки ни за что не вернусь».

Я расплатился с буфетчицей, поинтересовался, не сдаст ли кто комнату. Она посоветовала пойти в самый конец улицы к какой-то одинокой старушке.

Так началась моя жизнь в покосившейся избе у бабы Мани. За пол-литра её сосед предоставил мне свою лодку в полное распоряжение.

Часто я кое-что записывал за шатким столиком под яблоней, посматривал, как измождённая старушка то копается в огороде, то доит козу.

Единственный внук её неизвестно отчего погиб в армии. Когда она притащилась на похороны, увидела только закрытый гроб с лежащей на нем солдатской фуражкой.

Я покупал в «сельпо» растительное масло, хлеб, чай, сахар. Регулярно приносил улов. Старушка ела чрезвычайно мало, приговаривала: «Ничего-то нам уже не надо, курочкам-гавноклюечкам», сетовала, что я не пью козье молоко.

Однако, она не была так проста, как спервоначалу показалось. Постепенно я заметил, что основное содержание её жизни составляют взаимоотношения с Богом.

В доме имелась икона – лик Спасителя. И единственная обветшалая книга – Псалтырь.

Придерживая рукой очки со сломанной оправой, что-то там вычитывала, шевеля губами. Под иконой постоянно теплилась лампадка. Ни утром, ни вечером старушка вроде бы не молилась. Но однажды я был ошеломлён, когда осознал, что она постоянно разговаривает. С Богом!

«Куда запропастил мою козочку? Немедля скажи своим ангелам, чтоб воротили! Гляди, рассержусь!» «Почто Володя ходит неженатый? Пошли ему жену, дитё, добром прошу!»

Растроганный, рассказал ей о том, как вдова Волошина заставила зимой одолеть Библию, как чувствую неслучайность того, что со мной происходит...

– У нас здеся церкви нету. Поезжай в Рязань али во Владимир, крестись.

Я пренебрёг её советом.

Как-то на рассвете, ещё в полутьме, отправился в лодке проверять оставленные на ночь закидушки с живцами. Дул попутный ветерок. Я приподнял над водой вёсла. Спина стала парусом. Лодка беззвучно скользила мимо чуть различимых берегов. Впереди раздался громкий всплеск. Я гребанул вёслами к омуту, над которым была привязана первая моя снасть. Пред носом лодки свечой взмыла вверх здоровенная щука. Я дёрнул за леску, подсёк, перекинул хищницу через борт себе под ноги. За мыском вытащил на другую закидушку налима, потом под старой, раскидистой ивой попался сом, чуть дальше – щурёнок. Я отпустил его обратно в воду.

Остальные пять закидушек оказались пусты. Но и этого улова нам с моей старушкой было вполне достаточно.

Оставалось вытащить из пасти щуки глубоко заглотанный крючок.

Я подчалил лодку к берегу заливчика, закурил и, ёжась от проморзглого тумана, стал осторожно заниматься этим небезопасным делом. По опыту знал, что, уколовшись о щучьи зубы, можно получить нарыв.

...На берегу послышался треск ветвей. Я поднял голову. В белой пелене тумана сгустилось какое-то белое пятно, которое через минуту оказалось девушкой с распущенными волосами. Она была лишь в длинной белой рубашке, босая. Русалочка.

– Эй, парень, дай закурить!

Я привстал, протянул навстречу папиросы и спички.

– Погоди! – она перелезла в лодку, уселась на носу и жадно закурила.

– Не холодно? – спросил я, оглядывая её грязную, порванную у груди рубашку, грязные ноги.

– «А поутру они проснулись...» – запела было она, а затем сказала. – Уже месяц как бегаю по полям и лесам. Хорошо!

– Кто ж тебя кормит?

– А пастухи! Иной раз водочки дадут. У тебя водки нет?

– Нет. Откуда взялась?

– Сбежала из Рязани, из дурдома. Ты женатый или холостой?

– Знаешь что, а ну-ка вали из лодки. Если хочешь, возьми любую рыбину, и вали. Испечёшь на костре.

– И то! – она мигом ухватила налима, потребовала отдать ей спички и сгинула в тумане.

Я поплыл назад.

...Впервые увидел я свою старушку негодующей.

– Да как же ты её отпустил?! Ведь пропадёт девка. Пастухи – пьянь известная. А девка не в себе. Пропадёт. Небось, чья-то дочь, небось, мамка есть... А ты, нехристь, выгнал, налимом откупился!

Хотя ситуация была очевидно нелепой, я призадумался...

Пока старушка чистила рыбу, я отправился в магазин за хлебом и солью. Столкнулся там с женой Фраермана.

– Ну, как вы устроились? Хорошо? Мне так неловко...

Я ничего не ответил.

...Деньги кончились. Пора было уезжать.

На прощанье старушка выдумала подарить мне икону Спасителя.

– Возьми, скоро помру, пропадёт.

Наотрез отказался. Это была единственная её ценность.

Я уже вышел на улицу со своими удочками и рюкзаком, как она догнала меня.

– Милок! Глянула на счётчик, а там нагорело! За электричество малость заплати...

– Ох, простите! – я сунул ей деньги, зашагал к станции.

...В Москве перепечатал написанные в Солотче стихи, явился в издательство, взял папку со своей рукописью, тайно заменил часть прежних стихотворений на новые.
80
Вечером Марина съездила за тобой к Лене, нашей бывшей няне. За лето обе соскучились друг по другу. Было решено отпустить тебя после детского сада к ней и её детям на субботу и воскресенье.

И вот ты вернулась. Ногти на руках и ножках покрыты «маникюром» – закрашены красным фломастером. Длинные, до лопаток, волосы задраны нелепым пучком, прихвачены яркой пластмассовой заколкой.

– Папочка Володичка, смотри! Света научила танцевать взрослый танец ламбаду!

Засеменила, закружилась, пригнулась, начала вертеть попкой.

– Перестань, пожалуйста! – не выдержал я. – Неужели ты не чувствуешь, что это некрасиво, отвратно?!

– Фигушки! А ещё мы играли в карты! В подкидного дурака.

Марина сгребла тебя в охапку, потащила в ванну. Смывать «маникюр», мыть голову.

– Не хочу! Не буду! – вопила ты. – Папа, спаси меня!

А я подошёл было к телефону, хотел устроить разнос Лене. И раздумал. Понял, бесполезно. Только обижу чистосердечную, запутавшуюся в жизни женщину. И детей её – Егора и Свету обижу. Безотцовщина, растущая в доме, где постоянно безобразничает пьяная бабушка…

Ника, я понял тогда, что вообще бессилен спасти тебя от надвигающегося на твою маленькую жизнь мира. С его вульгарностью. Жестокостью. Отданного, как предупреждает Христос, во власть сатаны.

Когда ты заснула, я поделился с Мариной своими отчаянными мыслями.

– Ничего особенно страшного, – сказала она. – Преувеличиваешь. Девочку развлекали, как могли. Давай лучше помолимся, чтобы Бог послал Лене мужа, детям – отца. Бедная Ленка!

Помолились, я подошёл к твоей кроватке. Ты, как всегда, спала на боку, выбросив руку поверх одеяла. Поцеловал. На ногтях виднелись остатки «маникюра».

Как ты знаешь, я родился не в очень-то аристократической семье. На нашей этажерочке, кроме «Краткого курса истории партии», «Вопросов ленинизма», нескольких красных томов из собрания сочинений Ленина, да справочников по шерстопрядению, принадлежавших отцу, были только детские книжки, которые постоянно покупала мне мама, синенький трёхтомник Пушкина, трёхтомная «Жизнь животных» Брема. Всё остальное, преимущественно художественную литературу, добывал уже я сам.

Правда, мы с мамой довольно часто ходили в театр. Не только на спектакли Аркадия Райкина. Годам к пятнадцати я пересмотрел весь репертуар МХАТа, Большого театра, Малого. Отец же почти никогда нам не сопутствовал, ибо позорно засыпал в начале первого действия.

Твоя бабушка Белла так выматывалась на работе и дома, что её хватало лишь на то, чтобы перед сном прочесть несколько страниц какого-нибудь «романчика», как она называла нелюбимое мною расхожее чтиво.

Сам не знаю, откуда во мне возникло это стремление к жадному поиску подлинного, истинного, как открылось то, что в определённых кругах называется «магнитный центр»…

Странно, именно в то лето, когда я вернулся из Солотчи, меня неудержимо потянуло в музеи, открылся мир живописи.

Опять я был одинок. Хватало воли больше не звонить по заветному телефону. И она не звонила.

Подолгу простаивал я в Третьяковке у полотен Сурикова или Врубеля. Куинджи. Но ещё больше захватило собрание живописи Музея изобразительных искусств имени Пушкина.

Это теперь я уже несколько лет не посещаю музеи, выставки. Всё равно не могу толком ничего разглядеть. А тогда приходил по утрам, к самому открытию, чтобы не мешали бесконечные экскурсии. Замирал перед картинами Рембрандта, Шардена, импрессионистов, Ван Гога…

Я не понимал, чему учат меня эти художники. Но они определённо чему-то учили, учили. Особенно близким, родным оказался Ван Гог.

Картин Ван Гога было мало, четыре или пять. Я даже съездил в Питер, чтобы отыскать в Эрмитаже другие его работы. Выяснил, существует изданная ещё до войны толстая книга – «Письма» Ван Гога. Мне повезло купить её в букинистическом магазине на Невском проспекте.

По возвращении узнал от мамы, что меня вызывают в милицию, вечером, в нерабочее время. С недоумением явился я в наше районное отделение, расположенное на улице Станиславского.

Как меня всю ночь, то льстя, то угрожая вынутым из ящика письменного стола пистолетом, допрашивал следователь КГБ, тщился добыть компромат на малознакомого, полузабытого посетителя кафе «Националь», я подробно рассказал в «Здесь и теперь».


Каталог: russian -> books -> doc
russian -> Список участников Абдуллаев
russian -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
russian -> Просвещенный абсолютизм. Екатерина II
russian -> Примеры Водно-болотных угодий на территории РФ. Ценные природные территории водосборного бассейна восточной части Финского залива
russian -> Пояснительная записка Составители: Крупко А. И., учитель русского языка и литературы мбоу гимназия №6, методист гимц ро по русскому языку
doc -> Сочинение уильяма мьюира, K. C. S. I. Д-ра юстиции, D. C. L., Д-ра философии (болонья)
doc -> Сэмьюэл м. Цвемер


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   21   22   23   24   25   26   27   28   ...   35


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет