Навстречу Нике



бет29/35
Дата17.05.2020
өлшемі1.68 Mb.
1   ...   25   26   27   28   29   30   31   32   ...   35

Сейчас, вечером, едва мама после работы привела тебя из садика, ты тотчас уселась против экрана телевизора, сама пощёлкала пультом, нашла канал, по которому показывают фильм «Волк и семеро козлят».

А мама отправилась в магазин за продуктами.

– Марина, сначала поужинай! Нажарил тебе картошки!

Но дверь уже захлопнулась.

– Я тоже хочу жареной картошечки! – заявила ты. – С томатным соком!

Так оно всё и началось. Как говорят, «дьявол таится в деталях».

В кухне сперва налил в твою чашку томатный сок, затем снял с сушки одну тарелку, красивую, почему-то подумал: «Жалко будет, если разобью». Заменил на другую. Достал из ящика вилку, наложил картошки, поджаренной, как когда-то жарила моя первая учительница Вера Васильевна – «с пеночкой». Водрузил всё это на поднос и направился обратно в комнату, откуда раздавалась ария волка.

И грохнулся на пороге вместе со всем добром. Да так, что расшиб поясницу, лопатки. Лежал навзничь, облитый томатным соком среди осколков тарелки, перемешанных с картошкой.

– Папочка Володичка, встань, не умирай! – заплакала, кинулась ко мне.

Я нашарил твою тёплую ручку, тянущую меня наверх. И не мог встать.

– Это ведь не кровь? Это томатный сок?

– Сок.


– А чашка не разбилась! Я поставила её на стол. Хочешь, принесу веник, подмету? А то мама придёт, испугается.

– Не надо. Сейчас попробую подняться.

– Пробуй скорей. Ты не умрёшь?

– Постараюсь. Иди смотри про своих козлят. Ещё чуть-чуть полежу, встану.

...Отчего за минуту до события я подумал, что красивая тарелка может разбиться? Именно тарелка – не чашка. Предвиденье, вообще говоря, присуще мне с детства. Эта способность особенно развилась после многолетних занятий в полуподпольной лаборатории. О чём речь впереди.

...В начале семидесятых годов я всё чаще вспоминал свой неудачный опыт «кораблевождения». Люди воображали, что они сами ведут корабль своей жизни. Октябрёнок, пионер, комсомолец, член партии – таков был запрограммированный курс. Кто отклонялся, так или иначе терпел бедствие. Так называемые коммунисты зорко следили за тем, чтобы никто не рыскал.

Я же, как ты знаешь, давно ощущал, что меня ведут по житейскому морю совсем другие силы, другой Капитан.

Но какова человеческая косность! Моя заявка на «Мосфильме» была после бесконечных худсоветов отклонена. Якобы по причине высокой стоимости постановки.

Перенасыщенный материалом подлинной жизни, я догадывался, что, пытаясь познать тайну бытия, должен ставить вопросы перед читателем, зрителем. Но не решать их…

Рукопись третьей книги стихов лежала всё в том же «Советском писателе». Надежды на её скорое издание, конечно, не было.

Вспомни, я имел семью. Жена негодовала: «Настоящие писатели возят своих жён по заграницам, имеют автомашины, дачи. А ты? Какой ты писатель, если дома вечно нет денег. Не могу себе дублёнку купить!»

Нельзя мне было на ней жениться! Нельзя тыркаться в подцензурный мир писателей, кинематографистов.

Всё-таки я соблазнился в очередной раз – стал слушателем уже не сценарных, а режиссёрских курсов. Решил, буду хотя бы два года гарантированно снова получать стипендию. А там видно будет. Вдруг действительно стану кинорежиссёром, соберу команду единомышленников, удастся пробить заветные замыслы... Ведь когда-нибудь же изменится это стоячее, как болото, время.

...Снова просмотры фильмов, лекции. Одному из лекторов – уже тогда знаменитому Андрею Тарковскому я вздумал дать прочесть ту самую, подробно разработанную заявку на сценарий, которая несколькими годами раньше испугала Козинцева.

Андрей неожиданно загорелся, показал её начальству на «Мосфильме». И вырвал обещание осуществить эту постановку, когда будет создан сценарий.

– Давай писать вместе! – предложил он. – Твой замысел несколько барочен... Мы его упростим, сделаем сюжет более стремительным. А сцена с аквариумом лакома...

Сначала он приезжал ко мне домой, потом мы всё чаще стали встречаться для работы в кафе «Националь».

Надежда затеплилась в моей душе. Андрей был действительно талантливый человек. Я многому от него научился.

Одно смущало. Он всегда говорил только о себе. О своих бесконечных баталиях с Госкино, о своей неудачливой семейной жизни, о своём здоровье. Разговоры отвлекали от работы. Мы ещё по сути дела ничего не успели написать, когда однажды утром он позвонил с просьбой:

– Знаешь что? Можешь срочно занять на билет в Польшу? Через неделю приеду, верну.

Днём он примчался на такси. Я отдал ему последние деньги, какие были в доме.

Позже выяснилось, что он ездил к писателю Лему договариваться об экранизации повести «Солярис».

К этому времени другой кинорежиссёр – очень почтенный, очень известный, слывший большим интеллектуалом, вздумал поставить фильм по пьесе Маяковского «Баня» и почему-то обратился именно ко мне с предложением написать сценарий.

И опять я впал в соблазн. Во-первых, увлекла трудность задачи – перевести на язык современного кино замечательное произведение любимого автора, во-вторых, внести свой вклад в изобличение ненавистных бюрократов и перестраховщиков.

В толк не возьму, почему, прежде чем осуществлять экранизацию, нужно было испросить согласие руководства Союза писателей.

Режиссёр попросил, чтобы этой проблемой занялся я.

...Рабочий день кончался, когда секретарша пригласила меня в кабинет Константина Симонова.

Тот поднялся из-за громадного стола у камина, вполне демократично пожал руку, усадил напротив себя, осведомился, чем может быть полезен.

Я изложил суть дела. Симонов нахмурился.

– Маяковский был плохой драматург, – заявил начальник писателей, чьи многочисленные пьесы, удостоенные сталинских премий, ныне заслуженно забыты. – Считаю, поддерживать эту затею негоже…

Вот такую весть принёс я вечером в квартиру кинорежиссёра.

Я сидел на диване рядом с торшером под большим коричневато-серым абажуром, сплошь испещрённым загадочными рисунками и надписями, составленными из чёрных точек.

– Что это такое? – спросил я, когда выложил своё сообщение, и стало окончательно ясно, что сценарий по пьесе Маяковского писать не придётся.

– Трофей, – ответил общепризнанный интеллектуал. – Эсэсовцы сдирали кожу с татуированных заключённых. Приобрёл в Потсдаме после войны.

Больше ноги моей не было в этом доме.

Там испарились все мои амбициозные планы. Жить на стипендию, имея семью, кооперативную квартиру было невозможно. Жена училась в Гнесинском институте на дирижёрско-хоровом отделении. То ходила на занятия, то брала очередной академический отпуск, ложилась в различные клиники на исследования. Ей мнились всякие болезни…

И опять отбрасывало меня назад. Снова брал рукописи на рецензии. Наверное, у сотен графоманов до сих пор хранятся мои отзывы. Если они их в ярости не изорвали.

Я отчётливо понимал, что попался в капкан. Крепло и предчувствие – окончание режиссёрских курсов не принесёт свободы.

Если бы ты знала, с какой надеждой набросился я на словно в одночасье, появившиеся неизвестно откуда, напечатанные под копирку полуслепые трактаты неизвестных или безымянных авторов. Рассказывалось о феномене НЛО, о различных видах йоги, о таинственной Шамбале. Многие знакомые, поставлявшие мне эти труды, доверчиво следовали советам неведомых мудрецов, начинали практиковать медитацию, пранаяму, вращали вокруг себя воображаемые сферы, с выпученными глазами стояли на голове. Один из них свернул себе шею.

«Безумие. Что-то не так…» – думал я, продолжая, однако, читать сочинения Блаватской, супругов Рерих, индусских гуру. От всего этого веяло ощущением путаницы, полуправды, а порой – чьей-то целенаправленной пропаганды. Кому-то было нужно уловить в свои сети как можно больше отчаявшихся людей… Невольно вспомнилась однажды прочитанная у какого-то философа фраза: «Самая большая победа дьявола в том, что он создал иллюзию, будто его не существует».

Именно это время удивительно совпало с моим невольным участием в одной, казалось бы, не имеющей ко мне отношения трагической истории.

Ещё когда я впервые приехал в Питер, кто-то познакомил меня с местным поэтом – милым, по-ленинградски вежливым, в высшей степени образованным человеком. И стихи его были милые, тихие.

Не раз бывал я у него в гостях, в типичной петербургской квартире на четвёртом этаже старинного дома. Познакомился с такой же милой, тихой его женой, двумя дочерьми. Одна из них рисовала, готовилась к поступлению в художественное училище.

Приезжая по делам в Москву, мой знакомый всегда заходил ко мне, чтобы прочесть новые стихи, подарить свою вновь вышедшую книжку.

Шли годы. Однажды он появился с молодой женщиной, тоже милой и тихой, как оказалось, ткачихой с московской текстильной фабрики. Они принесли с собой бутылочку «Каберне».

Я не задавал никаких вопросов. И так всё было ясно.

Перед тем, как они ушли, он сунул мне какую-то коробочку, шепнул: «Там запонки, она подарила. Не могу везти это домой».

Коробочка с запонками осталась у меня, спрятанная под бумагами в глубине секретера. Я всё время ощущал её присутствие. Как символ предательства, измены.

Следующим летом он позвонил откуда-то из деревни, где отдыхал вместе с семьёй. Страшным, неузнаваемым голосом сообщил, что жена на глазах девочек утопилась в реке, кончила самоубийством.

...В общем-то, это были чужие люди. Казалось бы, что мне до этой трагедии? Но меня пришибло. При всём том, что моя семейная жизнь сложилась несчастливо, я понял – никогда по собственной воле не оставлю свою жену. Не знаю, поймёшь ли ты меня.

Вскоре в Ленинграде грянула новая беда.

Старшая дочка моего приятеля поступила учиться в художественное училище. Первокурсники ещё не успели толком познакомиться друг с другом, когда на первом же собрании начальство поставило вопрос об исключении из комсомола, а значит, и из училища, какого-то паренька, проболтавшегося о том, что слушает по радио «Голос Америки».

Студенты наперебой клеймили слушателя «вражьих голосов». Семнадцатилетняя девочка поднялась со своего места, со слезами на глазах спросила: «За что вы его травите? Ведь он ни в чём не виноват». И тут какая-то злобная тварь крикнула: «Она его защищает, потому что он с ней живёт!»

Девочка вышла из зала, пришла к своему дому, поднялась по ступенькам к своему четвёртому этажу. Была весна. На лестничной клетке было распахнуто окно. Она влезла на подоконник и бросилась вниз. Разбилась.

Отец перевёз её в Москву, в клинику спинномозговых травм.

Мы сидели рядом в палате у постели парализованной девушки. Казалось странным, что поседевший, убитый горем приятель не чувствовал никакой связи между своей изменой, самоубийством жены и этой катастрофой.

Но ведь и для меня понятие греха, его неминуемых последствий было до тех пор неведомо. Я вспомнил о пьянице на земснаряде, убитом разрядом электротока… Но за что могла быть зарезана Наташа на Шикотане?

Некому было задать эти вопросы. Я нашёл в секретере и выкинул коробочку с запонками.

Приятель не мог всё время оставаться в Москве. Теперь я один навещал благодарно улыбающуюся мне навстречу больную. Принёс ей акварельные краски, альбом, массировал пальцы, чтобы хоть как-нибудь могла держать кисточку. Приволок проигрыватель с пластинками. Ей нравилась музыка Моцарта, печальные песни Анны Герман.

Сидя в просмотровом зале или на лекциях, боялся, что некому подать ей стакан воды, перевернуть пластинку. В палате лежали такие же бездвижные больные.

Через несколько месяцев она скончалась.

На одной из полок, в плотной шеренге наших книг втиснут буклетик с посмертной выставки акварельных работ юной художницы. По общему признанию, талантливых. Погляди!

Между тем, учёба на курсах кончилась. Необходимо было снимать дипломный фильм. Мой руководитель – кинорежиссёр Марлен Хуциев сказал:

– Володя! Все ваши замыслы не реальны... На минской киностудии залежался давно уже купленный ими сценарий. Слабый. Но иной возможности снять диплом в ближайшие годы не будет! Поэтому не делайте трагическое лицо, езжайте в Минск, на пару с другим нашим выпускником принимайтесь за дело.

Сценарий действительно оказался дурной. При этом я был рад поводу надолго уехать из тяжёлой семейной атмосферы моего дома.

Перед самым отъездом меня занесло в пресловутый Дом на набережной, в гости к директору Института теоретической физики, слывшему покровителем диссидентов и писателей.

Весь вечер я читал стихи. Меня обласкали. Жена хозяина – дочь легендарного командира Красной Армии Щорса угостила «щорсовкой», самогоном собственного изготовления.

– Скажите, пожалуйста, как вы думаете, что значат все эти расплодившиеся рукописи о йоге, о духовном целительстве? Недавно умерла знакомая девочка. Врачи не смогли ей помочь...

– Чушь! Нет и быть не может никакого духовного целительства.

– Ну, хорошо. Вот вы, физик, имеющий дело с элементарными частицами, допускаете вы существование мира невидимого с нашего плана бытия? Ангелов, о которых говорит Евангелие?

– Слушайте, кто вам морочит голову?

– Ладно. Тогда последний вопрос: сколько лет ещё продлится в нашей стране эта вонючая власть, унижающая людей?

– Лет?! Империя Чингисхана существовала столетия! Никаких перемен ни при вашей, ни тем более при моей жизни не будет.

86
Только задремал после бессонной ночи. Слышу приближающийся топоток – топ-топ-топ… Влезаешь с торца тахты в своей голубенькой пижамке. Глаза полузакрыты, ещё спят. Упорно продвигаешься, локоны закрывают часть лица. Чудесно пахнет детским тельцем.

Отодвигаюсь на край постели и прикрываю тебя одеялом.

– Ника, зачем ты так рано встала?

– Я сегодня не Ника, а щеночек.

– Щеночек, поспи. Слышишь, мама ещё принимает душ? Поспи.

Идёт в настоящем наша с тобой жизнь. Одновременно протекает передо мной прошлое... Когда будешь читать книгу, и это настоящее станет прошлым… Приближающееся топанье босых ножек на рассвете – лучшая музыка, какую слышал. Как её зафиксировать, оставить в вечности?

Совсем иною «музыкой» встретил Минск, где мне предстояло вместе с моим сорежиссёром снимать диплом – полнометражный художественный фильм по отвратному сценарию, состряпанному неким московским писакой.

Действие должно было происходить в 1937 году. Том самом, когда Сталин и его подручные подписывали длинные перечни обречённых на казнь сотен тысяч людей, когда миллионы «классово чуждых» этапировали поездами и пароходами в концлагеря... И в том же году Советский Союз помогал испанским республиканцам в войне против фашистского генерала Франко.

А теперь послушай, в какое положение я попал.

Главным действующим лицом сценария был мальчик, к которому приезжал прощаться перед отлётом в Испанию его дядя – военный лётчик. Мальчик жил со своей мамой рядом с соседом, грязным, опустившимся стариком, разводившим для продажи аквариумных рыбок, тайно хранящим у себя икону, а также изданные до революции религиозные книги. Короче говоря, «классово чуждый», гадкий старик.

Я, как многие представители моего поколения, романтически относился к той испанской войне. Ведь это была первая битва, когда против фашизма объединились лучшие, самые отважные люди многих стран, интернационалисты. Великий художник Пикассо, писатель Хемингуэй тоже были на стороне республиканцев.

Я выбил право на стадии режиссёрского сценария переписать эту историю. Но что было делать со стариком? Ни художественный совет минской студии, ни автор убрать этот, между прочим, совершенно не нужный для сюжета, персонаж ни за что не разрешали.

Помню, в отчаянии вышел я осенним утром из гостиницы «Минск», где меня поселили, пошёл по улицам. Город, в котором мне предстояло много месяцев жить и работать, тоже мог привести в отчаяние. Серый, непомерной длины главный проспект с плотными рядами одинаковых зданий, обязательный серый обелиск у вечного огня на главной площади. Я свернул в сторону.

И услышал грохот. Это была адская какофония – вой моторов, скрежет железа, звон раскалывающихся глыб.

Вдалеке, возле верёвок ограждающих какое-то пустынное место, стояли люди. Подойдя ближе, я увидел, что они плачут.

В дыму натужно ревущих двигателей шли бульдозеры. За ними показались рабочие с ломами. Они раскалывали сдвинутые с мест чёрные надгробные плиты с шестиконечными звездами, надписями на еврейском языке. Кое-где среди вывернутых комьев земли белели черепа, человеческие кости.

Плакали уцелевшие родственники тех, кто был похоронен...

«Здесь несколько лет были фашисты, – подумал я. – Даже они не уничтожили еврейское кладбище».

Казалось, ломами бьют не по плитам и черепам, а по моей голове. Я оглянулся на плачущих людей, старых, беспомощных…

Как ты думаешь, для чего судьба привела меня в этот час в это место?

Я вспомнил, что я еврей. Кровь праотцев – Авраама, Исаака, Иакова заговорила во мне. И я тоже заплакал.

Поэтому теперь, когда слышу по утрам приближающийся топоток ножек, вспоминается минская какофония, поневоле думаю о твоём будущем – чистокровной еврейской девочки…

Сценарий в какой-то мере удалось переделать. Правда, старика, продающего на базаре аквариумных рыбок, изгнать всё-таки не дали. Впоследствии я при показе этой восьмичастёвой картины ухитрялся изымать ту её часть, где он «злодействовал». И никто ничего не замечал.

Занятый со своим сорежиссёром пробами актёров, съёмками, я перестал писать. Мало того, почувствовал упоение властью над киногруппой.

...Как-то не приехала в срок из Ленинграда актриса, начавшая сниматься у нас в роли матери героя. Съёмки остановились. Я послал за ней нашего пожилого администратора – хитрована, балагура.

Тот уехал и пропал. Вернулся только через неделю. Без актрисы. В состояния похмелья.

– Где актриса? – спросил я.

– Какая актриса? Вот её мама – это актриса!..

Я приказал выгнать его с работы.

Всю зиму шли съёмки на студии. Там в павильоне была сооружена квартира, где разворачивалось основное действие. Весной оставалось снять натурные сцены.

К этому времени сорежиссёр постепенно оттеснил меня от активного участия в съёмках. До курсов он уже поработал в кино, владел профессиональными навыками. Я же вечно был неуверен в себе, переснимал некоторые эпизоды по много раз, что удорожало картину, затягивало время производства фильма.

Будто из этой чепухи могло получиться что-нибудь хорошее!

Я стал несчастен.

Не раз вспоминал, как однажды в Москве после выступления перед первокурсниками педагогического института, спросил у одной из девушек, которая попросила поставить автограф на книге стихов:

– Ну, вот, вы прошли огромный конкурс, учитесь. Счастливы?

– Нет, – сказала она. – Для меня каторга каждый день ходить на лекции. Не хочу быть учительницей, боюсь детей…

– Зачем же вы поступили сюда?

– Родители заставили. Папа и мама – учителя. Бабушка тоже была учительницей.

– А чем бы вы хотели заниматься?

– Люблю шить. Обшиваю всех подруг. Если бы меня оставили за швейной машинкой, если бы работать где-нибудь в ателье...

Я жил в Минске на командировочные, регулярно отсылал зарплату семье, таскался на съёмки. Давно понял, что занимаюсь не своим делом. Но всё-таки нужно было доснять дипломный фильм. Бес честолюбия нашёптывал: «Это просто плохой сценарий. Будешь потом сам хозяином положения, будешь снимать сам, один. Ни от кого не зависеть... Терпи!»

Дотерпелся я до того, что, когда, к моему удивлению, фильм был успешно сдан, что, когда мы с сорежиссёром получили по синенькой книжечке диплома, удостоверяющего о том, что мы что ни на есть настоящие кинорежиссёры, и были приняты на работу в Останкино в телеобъединение «Экран», меня как-то зазвал в гости какой-то рослый пожилой человек, присутствовавший на одном из первых просмотров.

– Вы сняли фильм о моей молодости, – сказал он. – Я – участник испанской войны, военный лётчик.

– Почему вы пригласили меня одного, без сорежиссёра?

– Читал ваши стихи, знаю, что вы – член Союза писателей. Кстати, я тоже писатель, документалист. Хотите покажу фотографии времён войны с франкистами?

Он доставал из конвертов пожелтевшие снимки. На аэродромах у самолётов с пропеллерами, в окопах среди бойцов интербригад, пирующего в ресторанчике с белозубыми парнями, перетянутыми портупеями, всюду можно было узнать его – рослого, ещё не седого, как теперь.

– Дважды пытался вступить в Союз писателей. Не принимают. Считается, что большинство из советских, кто был тогда на испанской войне – чекисты.

– Считается, или на самом деле?

– У меня на лацкане пиджака рядом с орденскими планками есть знак «Почётный чекист». Я этого не скрываю. Встаньте, пожалуйста, подойдите сюда, – он подвёл меня к стене, где в рамочке висела фотография какого-то усатого господина в шляпе, стоящего возле автомобиля на фоне ярко освещённой солнцем глухой бетонной ограды.

– Кто это?

– Я! В данном случае – как бы мексиканский миллионер, путешествующий по Соединённым Штатам… За стеной – Лос-Аламос, секретный центр по производству атомной бомбы.

– Понятно. А это кто с вами на фотографии рядом?

– Мы с моим другом Сентэксом, когда он приезжал в Москву в тридцать седьмом. Да-да, с Сент Экзюпери. Тоже был писателем и лётчиком… Сейчас не все знают об этом визите... Я по дружбе называл его просто – Сентэкс. Показывал ему улицу Горького, Красную площадь…

– Вы же в тридцать седьмом сражались в Испании!

– Не всё время. С перерывами. Знаете что, не могли бы вы дать мне рекомендацию в Союз? – он всучил заранее приготовленную папку со своими журнальными публикациями, толстую рукопись.

Ника! Бог знает, о чём безмолвно молит наше сердце. В тот вечер, когда я пришёл домой, жена с напускной весёлостью прокричала мне в лицо:

– Пока получал свои удовольствия в Минске, шлялся здесь неизвестно где, я познакомилась с одним человеком! Короче, завтра же ухожу от тебя! Требую развода, размена квартиры. И все вещи разделим. Через суд!

«Спасибо Тебе, Господи, что разрубил этот узел...» – шептали мои губы ночью, когда я в одиночестве листал за кухонным столом принесённую с собой рукопись. Она оказалась бездарной. Пропитана неуловимым налётом чего-то ёрзкого. Лжи.
87
Ни о каких слонах, сколько помнится, мы с тобой в последнее время не разговаривали.

Сегодня, воскресным днём, когда, приготовив фарш для котлет, Марина уехала на базар, чтобы набить на неделю холодильник продуктами, мы с тобой решили устроить ей сюрприз – приготовить обед, накрыть стол.

Сначала ты с безопасного расстояния от плиты внимательно наблюдала за тем, как я формирую из фарша котлеты, обваливаю их в панировочных сухарях, жарю на сковороде. Потом я помог тебе забраться на стул, положил перед тобой деревянную доску с помидорами и огурцами, не без опаски вручил ножик.

– Хочется делать салат?

– Очень! Папочка Володичка, я тебя люблю! Знаешь что, когда я капризничаю, я тебя всё равно люблю!

– Спасибо. А зелёный горошек и сметану мы в салат добавим?

– Добавим!

– Кто будет добавлять и размешивать?

– Я!

Поставил перед тобой открытую банку с горошком, сметану. Вручил деревянную ложку.



И пока ты перекладывала это добро в салатницу, перевернул котлеты на сковороде, накрыл их крышкой, убавил огонь.

– Ника, сегодня ночью мне приснился удивительный сон: будто у нас в кладовке, в коробке из-под обуви живет маленький...

– Слонёнок?!

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. А мы забыли посолить салат. Мама всегда солит.

Дал тебе солонку, извлёк из холодильника пять оставшихся маслин.

– Хочешь украсить салат? Одну маслину положи в середине, другие по краям, ладно?

– Ты мне теперь всё доверяешь?

– Конечно. А кто будет накрывать на стол?

– Я! Только не помогай!

...Смотрел, как ты ставишь на стол тарелки, аккуратно раскладываешь справа и слева от каждой по ножу и вилке и думал о спонтанном случае телепатической связи, только что происшедшем между нами.

– А салфетки? Мама любит, чтобы салфеточки.


Каталог: russian -> books -> doc
russian -> Список участников Абдуллаев
russian -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
russian -> Просвещенный абсолютизм. Екатерина II
russian -> Примеры Водно-болотных угодий на территории РФ. Ценные природные территории водосборного бассейна восточной части Финского залива
russian -> Пояснительная записка Составители: Крупко А. И., учитель русского языка и литературы мбоу гимназия №6, методист гимц ро по русскому языку
doc -> Сочинение уильяма мьюира, K. C. S. I. Д-ра юстиции, D. C. L., Д-ра философии (болонья)
doc -> Сэмьюэл м. Цвемер


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   25   26   27   28   29   30   31   32   ...   35


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет