Навстречу Нике



бет30/35
Дата17.05.2020
өлшемі1.68 Mb.
1   ...   27   28   29   30   31   32   33   34   35

К приходу Марины всё было готово.

Давайте помолимся, поблагодарим Бога за всё, – сказала Марина, садясь на своё место. – Попросим, чтобы у каждого, кому нечего кушать, было что есть…

Мы молились, и одновременно мне, видимо, под впечатлением от недавно законченной предыдущей главы, вспомнилась кухня, какой она была в тот давний субботний день, когда сюда ворвались отец и брат моей уже бывшей жены.

Выносили итальянский буфетик красного дерева – наследство твоих прабабушки и прадедушки, суетливо укладывали в картонные ящики тарелки, бокалы, сгребали вилки, ложки, ножи. Потом с грохотом выламывали из ванной над умывальником простенькое зеркало со стеклянной полочкой...

Я ничему не мешал. Затворился в своей комнате. Пока они не вторглись и ко мне. Первым делом унесли телевизор. Потом одно из кресел. Я боялся, что покусятся на книги. Но книги их не интересовали.

На следующий день мои родители переехали ко мне, оставив бывшей жене своё жилище у Чистых прудов. Со всей обстановкой.

Таким образом, размена этой нашей квартиры удалось избежать.

Опять я, как в детстве, жил со своими мамой и папой. Было чему радоваться и от чего прийти в отчаяние.

Правда, теперь у них была своя комната, у меня своя. Мог раскладывать бумаги и записные книжки не как прежде, на коммунальной кухне.

Теперь мы все трое уходили на работу. Если бы ты знала, Ника, с каким чувством вины смотрел я, как мама загодя принимает лекарства. К тому времени у неё была ишемическая болезнь сердца, эмфизема легких... При этом бабушка Белла ни за что не хотела уходить на пенсию. «Если не стану работать – сейчас же умру, – говорила она. – Разве ты хочешь моей смерти?» Особенно тяжело приходилось ей с наступлением зимних холодов.

Стоя на коленях, я помогал маме надевать теплые сапожки-«аляски», затягивал на них застёжку-молнию. Потом укутывал в платок, краем которого она прикрывала рот от морозного воздуха, подавал чёрную каракулевую шубу, поднимал воротник, провожал маму к остановке автобуса.

За это время успевал уйти отец, дослуживающий последние годы на скромной должности в Текстильном институте.

А я отправлялся в Останкино, где после распределения числился штатным кинорежиссёром объединения телевизионных фильмов «Экран».

Именно числился. О том, как антисемитское руководство не давало ни одной постановки, как три года ежемесячно выплачивали зарплату за ничегонеделанье и заставляли при этом являться на работу каждый день, как я, наверное, единственный человек в СССР написал письмо в ЦК КПСС с протестом против такого способа растраты незаработанных денег, подробно рассказано в книге «Здесь и теперь». Там ты сможешь прочесть об испугавшемся начальстве, давшем мне, наконец, снять десятиминутный фильм-концерт «Первомайское поздравление», и что из этого вышло.

Потом, чтобы заткнуть рот, сунули новую подачку: принудили приступить к съёмкам ещё одного фильма-концерта, тоже десятиминутного. Перед телезрителями страны должна была во всём блеске предстать некая певица со своими оперными ариями и романсами.

Взглянув на эту дебелую белугу с огромной, как у всех оперных певиц грудью, я запротестовал: «Нас учили снимать художественные фильмы! Репертуар её скучен. Никто не в силах будет лицезреть эту даму и двух минут!»

Протест мой не был услышан. Я, конечно, понимал, что мне специально всучили такое задание, чтобы я провалился, на засыпку.

Я разозлился. Решил, что вылезу вон из кожи, а сниму что-нибудь достойное. Понял, нужно искать обходной путь. Тем более, кроме оператора и осветителей мне ничего не придали – ни художника, ни декораций. Даже павильона не было. Где я должен был её снимать?

И тут я вспомнил, как на заре рыболовных увлечений тягал на удочку карасей из пруда среди музеев в кусковском парке. Тогда караси клевали там так азартно, что, помню, остался на ночь. Спал у берега на одной половине плаща, запахнувшись другой, чтобы пополнить свой улов утренней зорькой.

Мы с кинооператором заранее приехали в Кусково, осмотрели музеи и остановили внимание на так называемом «голландском домике».

Итак, я поместил вышеозначенную белугу среди музейной обстановки – настенных голландских тарелок с ветряными мельницами, картин, зеркал, старинной мебели и свечей в тяжёлых канделябрах.

Она пела под свою же фонограмму, прилежно складывала маленькие ручки с кружевным платочком под непомерной грудью, а оператор по моему наущению снимал в основном антураж – свинцовые решётки на окнах, изображённые на картинах фрукты, полуочищенный лимон, другие натюрморты и пейзажи, мельницы на тарелках, трепетные огоньки зажжённых свечей, отражённых в зеркалах...

Вот как раз, когда этот фильмик был смонтирован и сдан, меня выперли «по сокращению штатов».

К счастью!

Косный, честолюбивый человек, ведь я с самого начала чувствовал, что в кино, а тем более, на государственном телевидении, ни о какой свободе творчества речи быть не может. Особенно для меня. Передо мной был пример замученного Тарковского, в конце концов уехавшего за границу.

За эти годы я почти ничего не написал. Казалось, они растрачены впустую. Правда, переполняло ощущение того, что ещё одна сторона жизни показана мне не зря...

Было такое же чувство нахлынувшей воли, как после развода.

Зато родителям казалось, что я потерпел крах. Особенно сильно переживала мама: « Как же так? У тебя три высших образования – литературное, высшие сценарные курсы, высшие режиссёрские... И ты никому не нужен?» Отец дул в свою дуду: «Я всегда говорил – нужно было идти в инженеры…»

Оба они не понимали того, что к тому времени, наконец, стало очевидным для меня: при всём своём честолюбии я не могу, не хочу быть успешным.

Скучно, неинтересно делать карьеру ни в кинематографе, ни в литературе. Позже, когда судьба привела меня к отцу Александру, он не раз повторял:

– Ваше дело – писать. И ни о чём больше не думать. Предоставьте остальное Богу.

И всё-таки я нервничал, суетился. Необходимо было искать новый источник заработка. Опять рецензировал по ночам чужие рукописи. Словно отбросило назад…

Днём дописывал начатые стихи, работал над повестью «Приключение взрослых».

Терзала мысль о том, что маме пора уходить на пенсию. Она чувствовала себя всё хуже. Всё чаще просила:

– Положи руки мне на лоб, погладь спереди назад. Знаешь, от этого проходит головная боль, падает давление…

– Давай проверим! – сказал я однажды.

Мы взяли тонометр, измерили давление до моих манипуляций и после. Оно действительно понизилось.

Проводив маму на работу, я вернулся домой. Долго разглядывал ладони, пальцы, пока не показалось, что вижу вокруг них дымку наподобие той, какая поднимается над разогретым солнцем шоссе.

После мытарств и проволочек третья книга моих стихов «Утренние города» вот-вот должна была выйти в «Советском писателе». «Детская литература» выпустила вторым изданием повесть о жизни на Шикотане.

Получив гонорар, я всё-таки убедил маму уйти на пенсию. Она в свою очередь упросила меня пройти комиссию ВТЭК. После долгих, унизительных очередей среди несчастных стариков и старушек мне определили инвалидность второй группы и я тоже стал получать жалкую, но регулярную подачку от государства.

Отец некоторое время хорохорился: «Как я покину коллектив? Парторганизацию? Не хочу становиться на партучёт в домоуправлении…»

Так он хныкал, пока не исполнилось 50 лет со дня его вступления в ВКП(б). Получил звание ветерана партии, почётный значок и пенсию, почти равную маминой. Свой первый нерабочий день он отметил тем, что впервые в жизни купил маме торт, мне – пачку копировальной бумаги для пишущей машинки и авторучку, себе же – банку тихоокеанской сельди.

– Нет ничего лучше картошечки с селёдочкой! – в который раз приговаривал он после того, как, попробовав торт, нетерпеливо открывал консервным ножом заветную банку.

По утрам я работал в своей комнате, слышал, как за закрытой дверью протекает жизнь родителей. И радостно и печально было слышать – вот мама наливает воду в чайник, вот отец выходит к лифту, чтобы спуститься к почтовому ящику за «Правдой»... Часто он приносил письма для меня – от авторов, чьи рукописи я похвалил в своих рецензиях, от тех людей, с которыми давно подружился, колеся в командировках.

Попадались и повестки, приглашавшие на разного рода собрания секции поэтов Союза писателей.

Почти не посещал.

Зато повадился брать книги и журналы в библиотеке Союза. Кажущаяся бессмысленность жизни, её неразагаданная тайна стояла передо мной вечным знаком вопроса.

Листая в журналах напечатанные там романы и повести, я отчётливо видел, что их авторам, в сущности, не о чем сказать. Кто лучше, кто хуже, они продолжали описывать то, что и так всем известно. «Философы», критики жонглировали цитатами из Маркса, Сартра, Фрейда, давили читателя эрудицией. Но не было живой воды в этой мертвечине.

Заведующая библиотекой с сочувствием отнеслась к моим поискам. Она стала приносить мне откуда-то из сейфа, где хранился «запретный фонд», книги, которые не значились в каталоге.

Кроме того, я исхитрился получить доступ в закрытый фонд библиотеки имени Ленина. Прочёл и законспектировал некоторые сочинения Бердяева, Лосского и других религиозных философов. Там же в курилке однажды разговорился с одним очкастым малым, ошеломившим сообщением, что дома в его библиотеке имеется некая подробная карта с обозначением всех пространств, куда попадает душа человека после смерти. Называется «Тибетская книга мёртвых». И он может её продать.

Так я очутился в трёхкомнатной квартире, сплошь заставленной книжными полками. За стёклами полок тесными рядами стояли переплетённые в одинаковые красные обложки с золотыми буквами названий сочинения мистиков всех времён и народов.

Я приобрёл «Тибетскую книгу мёртвых», трактаты Сведенборга и «Многообразие религиозного опыта». На большее моей пенсии не хватило.

Уже собирался уходить, когда продавец мистики завёл меня в ванную, шёпотом сообщил:

– Соседи, стоит пустить воду, подливают в неё какой-то яд, хотят отравить... Третий месяц не моюсь. Писал в домоуправление, в милицию – никаких мер. Что делать?

– А семья у вас есть?

– Видите ли, жена заряжена так же, как я, мы отталкиваем друг друга.

– Понятно. Извините, должен идти.

Книги, приобретённые у этого человека с мозгами набекрень, показались мне чрезвычайно интересными, Особенно «Многообразие религиозного опыта». Что-то во мне они объясняли.

«Если человек готов, появляется гуру», – говорят индусские мудрецы.

Как-то утром позвонил знакомый журналист из отдела экономики «Литературной газеты» с предложением слетать в Таджикистан, написать очерк о строительстве алюминиевого завода. А вечером я впервые открыл дверь двухэтажного флигеля в Фурманном переулке, где помещалась «Лаборатория биоэнергетики при обществе имени Попова». Обо всё этом тоже рассказано в «Здесь и теперь».

Так неисповедимым путём за один день в очередной раз резко изменилось течение моей жизни.
88
Знаю, знаю, просто слышу, что подумал читатель, приступая к этой главе: «Опять он будет хвастаться своей девочкой, своей Никой-Вероникой».

Буду.


В утешение тем, у кого нет ребёнка, кто по какой-либо причине испытывает чувство горечи, сообщаю: здесь, в отличие от всех других глав, вообще меняется ход повествования.

Приторможу открывать новую страницу моих путешествий и приключений, чтобы и ты, доченька, не ведающая, что такое страх, поняла, в каком напряжении, под каким невидимым колпаком жили люди.

Как раз в тот день, когда я с безрассудной отвагой должен был в семь часов вечера переступить порог лаборатории биоэлектроники на самом деле – полуподпольного исследовательского центра по изучению парапсихологии, а ночью вылететь в столицу Таджикистана – Душанбе, Бог напоследок подверг меня искушению.

…Навстречу сеявшемуся с неба дождю со снегом шумно вздымались струи фонтана. Здесь, в сквере у Большого театра было пусто. Зато вокруг на тротуарах, за стволами чёрных, угрюмых деревьев, в отсветах утренних фонарей торопливо струились разноцветные зонтики. Я поднял воротник плаща и подумал, что, если бы кто-нибудь выключил сеющий водяной пылью фонтан, стало бы не так знобко. Но фонтан бил. Бессмысленно и роскошно.

А она всё не шла...

Высокий парень в меховой кепке возник из туманной мороси, прошёл мимо, остановился, закурил. Поодаль обозначился и второй, с развёрнутой газетой в руках. Замер у мокрой скамейки.

Минут через десять со стороны Большого театра показалась толстая тётка в кожаном пальто, сапогах. Приостановилась возле того, что курил. Он ушёл. А она осталась.

Это была так называемая «наружка» – наружное наблюдение. Меня поразила грубость работы. А может быть, делалось это нарочно. Чтобы испугать.

...Родители ещё спали, а я, попивая на кухне кофе, отыскивал на карте Таджикистана город Регар, где строился алюминиевый комбинат, когда раздался звонок телефона.

– Здравствуйте. Это Владимир Файнберг? – произнёс тихий женский голос. – Я от Джима.

– Какого Джима?

– Простите, это апартамент Владимира Файнберга?

– Апартамент. Я у телефона.

– Привезла привет от Джима. От Жени. Так вы его называли?

– Господи!.. А вас как зовут?

– Дина.


– Откуда вы говорите, Дина?

– Из отеля «Националь».

Как током прошибло! Наконец, догадался о каком Джиме-Жене идёт речь, понял, откуда она приехала. Подумал: «Телефоны в «Национале» наверняка прослушиваются... Могла бы позвонить с улицы, из автомата».

Дина продолжала говорить о том, что имеет всего несколько часов свободного времени, приехать ко мне в гости она не успеет, а вот встретиться прямо сейчас, к девяти, у фонтана Большого театра было бы удобно.

Действительно удачно складывалось – не принимать её у себя, где и угостить-то особенно было нечем.

Не допив кофе, я сунул в карман толику денег, ещё летом спрятанную от самого себя в томике Платона, и поехал на метро в центр города на встречу с гражданкой Соединённых Штатов Америки.

...Женька, с которым я учился на Высших режиссёрских курсах, уже четыре года как эмигрировал. Никому ни письма, ни весточки. Как в воду канул. Знались домами, дружили. Приезжал ко мне на съёмки в Минск. Оттуда съездил со мной в Вильнюс на поиски натуры. Большой знаток, казалось бы, несоединимых вещей – оперы и джаза. Любитель выпить.

Дина где-то задерживалась. Недвижные фигуры всё так же маячили по обе стороны фонтана. Чтобы не нервничать, не придумывать чепухи, я решил заранее представить себе, как она выглядит, эта американка. Такое волшебно удаётся, если сформулировать вопрос – кому?! – и, отрешившись от всего сущего, прикрыть глаза… Но я не успел.

– Владимир Файнберг? – навстречу быстро шла, летела, высокая, точёная женщина в белом, не по сезону, плаще, тащила большую, доверху набитую пластиковую сумку с надписью «Онтарио».

– Привет! – сказал я нарочито громко, чтобы показать тем двоим, что нисколько не боюсь.

– Правда, неделю назад я уже была здесь в Москве, не смогла застать вас. Уехала с туристами на Байкал, и вот сегодня назад, в Нью-Йорк, – она подала ледяную руку с ярко окрашенными ногтями.

– Дина, сколько у вас свободного времени?

– Один или два часа, да? Так правильно?

– Да, – откликнулся я, глядя на её напряженно улыбающееся лицо, на искрящиеся московской моросью соломенного цвета волосы, перекинутые через плечо на грудь.

– Знаете что, давайте уйдём отсюда. Тут совсем близко кафе «Метрополь», согреетесь. Я тоже замёрз. Вы хорошо говорите по-русски.

– Моя бабушка – полячка из Киева.

Не оглядываясь, я вывел её из сквера к памятнику Островскому. Подземным переходом пересекли проспект Маркса, Дина рассказывала о бабушке, в двадцатые годы оказавшейся в Чикаго и вышедшей там замуж за американца голландского происхождения, а я слушал её и думал о том, что ничего удачнее невозможно изобрести: кафе «Метрополь» – место посещаемое преимущественно иностранцами, безусловно контролируемое, следовательно, тайной встречи с американкой приписать не смогут... Правда, сумка, по-видимому, с подарками от Женьки, могла стать предметом особого внимания.

Толкнув вертящуюся дверь гостиницы и пройдя налево в кафе, я вместе с плащом принял у Дины сумку, отдал сверкающему золотом позументов гардеробщику, успел заметить, что из неё поверх других подарков торчит углом прямоугольный свёрток, обтянутый зелёной фирменной бумагой с надписью «Reserve Blend». Надпись была вверх ногами. Это я точно запомнил.

Гардеробщик взял вещи, слегка поклонился Дине, задержал потяжелевший взгляд на мне. В этот момент показалось, что сейчас меня выставят в шею. Но затем оба наших плаща были повешены на крючки, сумка сунута под стойку, и поверх неё лег пластмассовый номерок.

Кафе обняло теплом и светом. Сели за столиком у окна, надёжно ограждавшего от дождя, пронизанного мигающими огоньками светофоров.

– Джим говорил, он тебя, наверное, поведёт в кафе «Националь» или в «Метрополь», – Дина достала из нагрудного кармана синего вельветового платья зажигалку, пачку «Мальборо», нервным движением головы перекинула золотистые пряди волос с груди за плечо. – Вообще, это он всё придумал.

Подошла официантка, протянула поблёскивающее глянцевитой обложкой меню,

– Дина, нам крупно повезло. Предлагают грузинское вино «Киндзмараули»! А что будем есть?

– Спасибо. Нас только что кормили в отеле. Может быть, чашку кофе?

Я заказал бутылку «Киндзмараули», омлет с сыром, пирожные, кофе. Строгая официантка, скорее похожая на гостиничного администратора, ушла.

За годы, что я здесь не был, кафе изменилось. Столиков стало больше. Исчез диван между стойкой бара и дверью, на котором, насосавшись коньяка, любил спать лилипутик с галстуком-бабочкой под подбородком. Женьку в своё время страшно интересовал этот загадочный персонаж.

Дина покуривала, напряжённо улыбалась, смотрела в упор, словно знала обо мне что-то, чего я знать не мог.

– Что вы делаете здесь? Туристка?

– Не совсем. Я американский гид с русским языком. Была в России с группами четыре, или, нет, пять раз.

– Понятно. Третьяковка, Суздаль, Золотое кольцо, Ленинград...

– Это так, иногда. Для заработка. Я – актриса в Бродвее, да? – и тут она так улыбнулась, что стало видно – действительно актриса, красавица.

– Согрелись?

– Да. Хотите «Мальборо»?

– Спасибо. Никогда не пробовал.

Дина щёлкнула зажигалкой, дала прикурить. Официантка принесла заказанное, откупорила бутылку, разлила в бокалы на тонких ножках тёмно-красное вино.

– Ваше здоровье! За встречу.

– Один момент! – ножом и вилкой она ловко переложила из маленькой горячей сковородки на тарелку пышный овал омлета, по-матерински заботливо придвинула ко мне, и я увидел – запястья обеих её рук перечёркнуты косыми шрамами. Там, где вены.

– Немножко голодный, да? – она сначала пригубила вино, затем чокнулась, выпила до конца. – Скажите, вы всё так же?

– В каком смысле? – я доел омлет, тоже допил свой бокал.

– Джим много говорил о вас. Как вам трудно издавать стихи, не хотят снимать кино по вашим сценариям, да?

– Предположим, – отозвался я. Почему-то ненужным показалось делиться с ней тем, что как раз теперь я стою перед новым поворотом жизни, когда ни литературные, ни кинематографические страсти не страшат...

Ладонь, всё такая же холодная, ледяная внезапно легла на мою руку.

– Владимир! Вы напишете для меня пьесу, да? Никогда не писали сценарий для театра?

С изумлением смотрел я на это существо из другого мира... Самое интересное, что с тех пор, как были получены и опубликованы снимки обратной стороны Луны, у меня из головы не шла мысль о пьесе, в которой была бы показана обычно невидимая сторона существования каждого, может быть, самая главная…

– Это всё Женька-Джим придумал?

– Напишите пьесу. Джим – антрепренёр нашей труппы. Теперь у него свой дом в Нью-Джерси, автомобиль, нет проблем, понимаете? Вы напишете пьесу, и обязательно роль для меня, да? Я целый сезон играла Офелию, другой сезон – в пьесе О’Нила. Владимир, это стопроцентная идея!

– У вас там своих пьес мало? – мне было лестно. Вино ударило в голову.

– Очень нужна пьеса из советской жизни. Написанная здесь. Понимаете? Он хочет вас спасти, – торопливо продолжала Дина, сжимая длинными пальцами мою ладонь. – Вижу вас и верю – получится, будет аншлаг, деньги. Приедете, и всё будет вам готово, да?

– Как это приеду? – свободной рукой я наливал вино в бокалы. Врата раскрывались всё шире...

– Просто. В сентябре снова буду тут с группой. Возьму пьесу. А потом приеду ещё, вступим в брак. Фиктивный, не бойтесь! И улетим уже двое, да?

– Блестящая перспектива, – вспомнилось, как перед самым отъездом Жени мы с ним ночами читали у меня «Архипелаг ГУЛАГ», постранично снятый на непокорную, вырывающуюся из рук, фотоплёнку.

– Я вам не подхожу? – она подняла бокал на уровень глаз,

– Дина, приоткроем невидимую сторону... Почему вы несчастны?

Она медленно пила вино. А я не мог отвести взгляда от крестообразных шрамов на запястье её руки.

– В самом деле не подхожу? – голос Дины дрогнул. – Почему так спросили?

– Увидел вот эти шрамы на ваших руках…

Лицо Дины сморщилось. Стало видно, какой она будет в старости.

– У меня студия – сорок метров. Окно во всю стену. Был бойфренд, жили пополам. Красивый мальчик. Большой эгоист. Один раз прервались гастроли, приехала вечером. А там другая женщина... Выгнала обоих. Потом резала себе руки. Было перед Рождеством.

– Простите меня, Дина.

– Если у нас с тобой будет ребёнок, не буду делать аборт, глотать таблетки. У нас всё будет хорошо, да?

Ошарашенный таким поворотом разговора, я спросил, чтобы сменить тему:

Что вы видите, когда просыпаетесь?

– Что вижу? – она растерянно посмотрела на меня. – Наверное, штору... А за ней, с другой стороны залива статуя Свободы, правда. Тоже, как Джим, живу в Нью-Джерси.

– Дина, кофе остыл. Ешьте пирожные.

Но она схватилась за виски, стала быстро-быстро говорить, словно заклиная:

– У меня машина. «Дацун». Поедем во Фриско, Лос-Анджелес, куда захочешь. На Гавайи, всюду. Во Флориду. Везде.

– Говорят, у вас в Америке земляника не пахнет, дети не плачут, потому что в их питание добавляют снотворное, – жёстко сказал я, зная, что истерику можно прекратить холодностью.

...Подошла официантка, протянула счёт. И пока я расплачивался, получал сдачу, Дина сидела, закрыв лицо руками.

На выходе я помог ей надеть плащ, принял сумку у гардеробщика.

– Всё, что тут, передал Джим, – некстати сказала она.

Гардеробщик снова пристально поглядел на меня. И я подумал, что если зацепит КГБ, арестуют – это убьёт маму. Да и отца тоже.

На улице бросил взгляд внутрь сумки. Прямоугольный свёрток в зелёной обёртке был перевёрнут, лежал вверх надписью.

– Что же такое «Reserve Blend»?

– Табак. В переводе – «долгохранимая смесь». Там ещё пуловер, костюм, джинсы.

– Дина, вам куда?

– К «Националю». Ждёт автобус. Через час с туристами в Шереметьево. А ты?

– Туда, на метро «Площадь Свердлова», – ответил я и подумал, что ни в коем случае нельзя ехать прямо домой. Чтобы не привести за собой слежку.

Дождь кончился. Распогодилось. В воздухе стояло предчувствие московской весны.

– Вот вам и сюжет для пьесы. Истинно советской, – сказал я, когда, обогнув площадь, мы подошли ко входу в метро. – Мне нельзя провожать вас в «Националь», понимаете? Привет Джиму!

– Очень грустно. Не хочется жить, – Дина круто повернулась.

Белый плащ её замелькал, как поплавок, в потоке прохожих.

89
Признаюсь тебе, последние годы, когда за окном в студёном воздухе начинают мелькать первые снежинки, я всегда думаю: доживу ли до следующей весны.

...Снова кашель, простуды, грипп. Хлюпающие носы прохожих. Белые маски на лицах медперсонала в поликлиниках. Так целую вечность – ноябрь, декабрь, январь, февраль, март.


Каталог: russian -> books -> doc
russian -> Список участников Абдуллаев
russian -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
russian -> Просвещенный абсолютизм. Екатерина II
russian -> Примеры Водно-болотных угодий на территории РФ. Ценные природные территории водосборного бассейна восточной части Финского залива
russian -> Пояснительная записка Составители: Крупко А. И., учитель русского языка и литературы мбоу гимназия №6, методист гимц ро по русскому языку
doc -> Сочинение уильяма мьюира, K. C. S. I. Д-ра юстиции, D. C. L., Д-ра философии (болонья)
doc -> Сэмьюэл м. Цвемер


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   27   28   29   30   31   32   33   34   35


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет