Навстречу Нике



бет8/35
Дата17.05.2020
өлшемі1.68 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   35

Роли были распределены. Гаркнуть гнусное приветствие в ухо шпиону должен был я, ибо как показало измерение, я оказался выше Рудика на целых пять сантиметров.

Продолжая размышлять о будущем своём подвиге, я машинально съел и папину порцию фасоли. Признаюсь тебе, как признался на пароходе дону Донато, я думал в те минуты о том, получим мы с Рудиком за наш подвиг ордена или хотя бы медали.

Хорошо помню, как раз в эту минуту дверь от удара чьего-то сапога с грохотом растворилась. В комнату ворвалось человек пять. В том числе милиционер, пожарник с медной каской на голове, наш дворник – хозяин ослика, жилица с нижнего, второго этажа со своим великовозрастным сыном, у которого был зоб.

Пожарник и милиционер кинулись на балкон. Остальные принялись меня колотить. Судя по запаху гари, который моментально проник через открытую балконную дверь, я догадался, в чём дело. Уклоняясь от ударов, я категорически отказывался признать за собою вину, хотя и пожарник и милиционер злобно трясли перед моими глазами увеличительным стеклом и остатками хлопка.

Выяснилось, что нижние жильцы в силу наступления хорошей погоды вывесили для проветривания у себя на балконе ковры и перины. Все это добро от упавшей тлеющей прядки хлопка загорелось.

– Засудим! Сгниёшь в тюрьме вместе со своей матерью! – орала разъярённая тётка, в то время как милиционер и пожарник составляли акт, пригласив в понятые того же дворника и соседку с первого этажа.

Я не плакал, но отчётливо сознавал реальность нависшей угрозы. Особенно жалко было твою бедную бабушку Беллу, которую по телефону срочно вызвали из госпиталя.

Она вошла в комнату, когда акт был уже подписан. Первым делом бросилась ко мне, убедилась, что я не обгорел, жив-здоров. Хотя одно ухо красное, а под глазом назревает синяк.

– Зачем ты, разумный мальчик, поджёг вещи на нижнем балконе? – спросила мама.

– Я не поджигал, – последовал чистосердечный ответ. (Я ведь действительно и не думал поджигать эти проклятые ковры и перины.)

Пострадавшая и все остальные в негодовании удалились.

Через месяц состоялось судебное разбирательство, на котором я присутствовал в белой рубашке, чёрных брючках, американском пиджачке. На шее красовался повязанный мамой красный пионерский галстук. Я уже знал, что я несовершеннолетний, и ни меня, ни тем более маму в тюрьму не посадят.

Толстый судья-узбек, видимо считавший себя великим хитрецом, ласково щуря глазки, спросил:

– Мальчук-баранчук, ты пионер?

– Да.

– Пионеры всегда говорят правду?



– Да.

– Молодец! Ты поджигал вещи на балконе второго этажа?

– Нет.

– Ай-яй-яй! – огорчился судья. – Как же они могли загореться?



И тут я использовал аргумент, придуманный для меня Рудиком.

– Может быть, кто-то курил выше, на четвёртом или пятом этаже, бросил окурок…

Короче говоря, для меня, как было предсказано, всё обошлось. Хотя родителей приговорили уплатить 700 рублей штрафа. По тем временам это была существенная сумма. Именно тогда я впервые познал терзания нечистой совести.

Кроме того, я, тринадцатилетний мальчик, с ужасом и любопытством стал ожидать исполнения третьего предсказания морской свинки – скорой женитьбы.


38
Поздно вечером после ужина мы с Донато, надев свитера, снова стояли у поручней. Однообразная тёмная равнина тянулась перед нами без проблеска света, оцепенелая, словно загипнотизированная предчувствием наступления ранней зимы, метелей, бесконечной череды коротких дней.

Обитатель Средиземноморья, житель тонущей в пальмах Барлетты, Донато, конечно, не мог понять моей тоски, бессильного протеста, овладевающего мною всякий раз в эту пору. Ещё сентябрь, ещё календарная осень толком не началась, а уже и бабье лето за дни нашего плаванья кончилось. Как тепло было совсем недавно в Турции! А Ташкент, в котором я только что мысленно грелся под солнцем своих детских воспоминаний… Будет ли и этой зимой в Москве светить электричество, работать отопление? Так боюсь за тебя!

Чуткий человек, Донато, видимо, просёк моё настроение.

– Ты непременно должен изо дня в день писать свою книгу. Никого и ничего не забывая. Подробности драгоценны. Даже Вероника не должна помешать тебе сделать этот труд. А шпиона вы всё-таки поймали?

– Когда мы решились разоблачить его в трамвае, только я встал на цыпочки и изготовился крикнуть ему в ухо «Хайль Гитлер!», как Рудик дёрнул меня за курточку. В вагон вошел контролёр. А у нас не было билетов. Летчик, давно заметивший, что мы за ним следим, улыбнулся, купил нам билеты… Самое ужасное, буквально через неделю я увидел с балкона в небе загоревшийся самолёт над учебным аэродромом. Раскрывшийся парашют. Судя по рассказу мамы, это был тот самый пилот-инструктор. Он умер у них в госпитале от страшных ожогов.

– А как сложилась судьба твоего необыкновенного друга? – спросил Донато. – Он стал физиком? Вы иногда видитесь? Он жив?

– После того, как в сорок третьем году я с родителями вернулся в Москву, ничего о нём не слышал.

Донато замолк. А я с горечью думал о том, что за долгие годы черты моего первого друга почти сгладились в памяти. И это было странно, так как мордочку своего ослика, физиономию одноглазого учителя, даже широкую улыбку лётчика помню очень хорошо.

А ещё лучше помню всё, что происходило со мной много позже на этой реке, по фарватеру которой, обозначенному светящимися бакенами, двигалась махина нашего «Башкортостана».

Мы подмёрзли, собирались уйти в тепло каюты и лечь спать, как впервые заметили на берегу всё более различимое пламя большого костра. Наверное, это были всё-таки рыболовы. Когда мы проплывали напротив, я простосердечно помахал чёрным силуэтам людей, видневшимся на фоне пламени.

Чуть ли не в то же мгновенье Донато вскрикнул, схватился за лицо. Из-под пальцев его потекла кровь. Я нагнулся, поднял, видимо, выпущенный из рогатки камень.

Увёл Донато в каюту, осмотрел довольно глубокую ранку над левой бровью. Хотел поискать судового врача, аптечку. Но Донато не позволил этого сделать. Он промыл рану водой из умывальника, приложил к ней сложенную в несколько раз чистую бумажную салфетку. Мы вместе помолились и легли по своим койкам.

Попади камень ниже на полтора сантиметра, Донато мог остаться без глаза. А ведь по нынешним временам это могла быть и пуля…

Как ни странно, он скоро заснул. А я лежал и думал об этих людях у костра, о лошади-попрошайке, о мёртвой реке.


39
Марина на работе. А у нас сегодня есть важное задание: погулять, попутно зайти на почту, получить мою пенсию за июль и август. То мы были в Турции, то я со своим паспортом плавал по Волге. Поглядишь со стороны, шикарная, обеспеченная житуха.

Мы идём к выходу со двора на улицу. Ты, как помидор, в красном комбинезоне. В левой руке держишь пластиковое ведёрко с совком и грабельками, правой ухватилась за мою руку. Почта находится недалеко – наискосок от нашего дома, но для того, чтобы её достигнуть, нужно пересечь переполненную мчащимся автотранспортом улицу. Вообще говоря, это безобразие по отношению к тебе – брать с собой в такое опасное путешествие.

Кажется, совсем недавно, ещё весной, я катал тебя в коляске, опираясь на её ручку и на свою палку, дольше не уставала нога. Ты то сидела в ней, протягивала руки к пролетающим воробышкам, к первым листкам на ветках кустов, к ласковым лицам наклоняющихся к тебе прохожих женщин, то мирно спала под одеяльцем, а я сидел на скамеечке, охранял тебя, слушал старушечьи пересуды.

Теперь коляска отставлена навсегда. Ты бодро семенишь вперёд, так и норовя выдернуть руку из моей руки. Но это тебе, помидорчик, не пляж в Турции. Нужно вместе с прохожими дождаться зелёного света светофора – слава Богу, это я ещё вижу – оглядеться и успеть ринуться через мостовую под носом нетерпеливо фырчащих автомашин.

Обычно пенсию приносит домой почтальон. Каждый месяц шестого числа. Жалких этих денег нашему семейству хватает на три-четыре дня, от силы – на неделю. Хорошо, что Марина работает. Иначе ни о какой Турции, ни о каком море невозможно было бы и мечтать. Хоть у меня периодически и выходят книги, за которые я почти ничего не получаю. Каждый раз, когда почтальон – тщедушный молодой человек с погасшим взглядом приносит пенсию, мне стыдно брать её. Он, несомненно, беднее меня, и я откупаюсь от своей совести тем, что каждый раз оставляю в его руках некую толику, которую он молчаливо принимает. Видно, что он приходит, явно рассчитывая на эту толику…

Ты дергаешь меня за штанину, поднываешь: «Пойдём гулять!», пока я расписываюсь в ведомости, получаю из окошка деньги у очкастой девицы.

Теперь нам предстоит пересечь улицу в обратном направлении.

– Хочу конфету на палочке! Лимонную, – заявляешь ты у киоска на углу. – Мама всегда покупает. Или эскимо. Тоже на палочке. Ладно?

– Ладно, помидорчик.

Когда я был таким, как ты, я тоже любил мороженое. В те годы оно белело между двумя вафельными кружочками.

Пока мы благополучно перебегаем улицу, впервые осознаю, как Провидение благодаря двум порциям мороженого увело мою жизнь с неправильного пути.

В Ташкенте, весной сорок третьего года тот самый добрый человек Исаханов – начальник госпиталя однажды протянул маме местную газету. Там наряду со сводками с фронтов, сообщениями советского Информбюро, очерком о работе текстильного комбината, где трудился мой папа, под карикатурой на главарей гитлеровской Германии – Гитлера, Геббельса, Геринга, Гиммлера и кого-то ещё на ту же букву, изображенную в виде виселицы, было помещено короткое объявление:

«ДЛЯ СЪЁМОК В КАЧЕСТВЕ ГЛАВНОГО ГЕРОЯ ХУДОЖЕСТВЕННОГО КИНОФИЛЬМА ТАШКЕНТСКОЙ КИНОСТУДИИ СРОЧНО ТРЕБУЕТСЯ ДВЕНАДЦАТИЛЕТНИЙ МАЛЬЧИК НА РОЛЬ РАНЕНОГО ПАРТИЗАНА»

Долго хранил я эту газету, потому и запомнил так хорошо её содержание.

На следующий день, увидев во дворе киностудии, запруженном мальчиками, меня в американском пиджачке, мою хромоту, узбек-помощник режиссёра радостно хлопнул в ладоши, воскликнул: «Хоп!», то есть «хорошо!» и тут же повёл на фотопробу. Мама скромно осталась ждать в длинном коридоре.

Меня усадили на стул на фоне белого задника. Одни люди начали ставить свет, другие принесли огромные белые рамы-отражатели. Потом появилась тётка в сатиновом халате с гребешком и пудреницей. Она тщательно зачесала назад мои густые, вьющиеся, волосы, извлекла из пудреницы пуховку и покрыла моё лицо приторно воняющей пылью. Вошёл сам фотограф, были включены все лампы. Стало невыносимо жарко. Мне было приказано не двигаться и думать о том, что фашисты убили моих отца и мать.

После съёмки я был отправлен обратно во двор ждать результата проявки. Снимки и я лично должны были быть показаны режиссёру. В случае удачи от него ожидалась команда на завтрашние кинопробы, уже в гриме и костюме партизана.

Во дворе студии бил довольно тощий фонтан. Я торопливо смыл мерзкую пудру.

Никочка-Вероникочка, одна из этих фотографий тоже сохранилась! И ты можешь лицезреть своего покрытого пудрой, прилизанного папу.

Лик мой суров и непреклонен.

Фотопроба режиссёру чрезвычайно понравилась. Я тоже. По его просьбе я прочёл наизусть басню «Ворона и лисица».

По выходе со студии я захотел мороженого. Мама купила аж две порции.

На следующий день у меня началась ангина с высокой температурой. Несмотря на все старания родителей, я ухитрился проболеть больше недели.

Вместо меня взяли другого мальчика. С тех пор я много лет боялся есть мороженое. До случая, как ни странно, косвенно тоже связанного с кино, о чём я ещё расскажу.

А пока что я боюсь за твоё горло. Ты с энтузиазмом доедаешь эскимо, перемазала всё личико его шоколадной оболочкой. А я забыл дома носовой платок.

– Чумазая, посмотри в комбинезончике. У тебя, небось, тоже нет платка.

Ты добросовестно исследуешь все свои карманы и карманчики.

– Нет.


– Что будем делать? Вернёмся домой умываться?

– Пойдём купим.

– Ишь ты! Что это за замашки такие миллионерские? – ворчу я, заходя в ближайший магазин, покупаю пачечку бумажных салфеток. Продавщица любезно приносит воду в стаканчике. Оттираю мордочку и липкие руки.

Только что вспомнилось, как отмывал в Ташкенте лицо от пудры…

Сижу на скамейке в нашем дворике-садике, вытянув усталую ногу, смотрю, как ты, наконец, дорвалась до песочницы. Хлопотливо делаешь с какой-то более взрослой девочкой песочные куличи, и думаю о том, что со дня приезда из Турции всего несколько раз садился за работу. Нет-нет, сама по себе ты мне не мешаешь. Когда я по утрам усаживаюсь за сочинение этой Большой книги, ты опять говоришь, закрывая за собой дверь моей комнаты:

– Папочка, пиши хорошо!

Как же я должен стараться! Господи, помоги мне!

С другой стороны, Марина с утра уходит на работу. А ведь с тобой нужно гулять, играть, общаться. Докатился со своим зрением, что даже с лупой ни одной книги толком тебе прочесть не могу, даже напечатанные самым крупным шрифтом. Так хоть гулять, рассказывать сказки, разные истории нужно? Нужно! А что будет, когда выпадет снег, настанет зима и не смогу шага сделать по скользкоте?

Марина резонно говорит, что необходимо найти няню.

Всё во мне бунтует против такой постановки вопроса. Во-первых, Марина не так уж много зарабатывает, чтобы мы могли платить няне. Ныне эта услуга стоит бешеных денег. Во-вторых, и это главное, я заранее страшусь доверить тебя, помидорчик, чужому человеку.

Ощущаю тебя частью себя. Сокровенной. Беззащитной.

Ты стоить на коленках в сыром песке. Снова вся перемазалась. Подхожу ближе. Даже нос в песке.

Поднимаю тебя за шиворот, как щенка. Отряхиваю.

Нужно что-то делать. Всё-таки найти самую надёжную няню. Заработать на неё. Но как? Никто аванса за эту книгу не даст, никто, как теперь говорят, не спонсирует. Да и не смогу выпрашивать, унижаться.

Возвращаюсь к спасительной скамейке.

Мальчиком в Ташкенте мечтал, чтобы мне скорее исполнилось пятнадцать лет. Почему-то это казалось возрастом полной самостоятельности. Потом мечтал скорее стать тридцатилетним, взрослым мужчиной. Затем стал загадывать дожить до пятидесяти лет. Не умереть от болезни, не утонуть, не спиться, как многие мои сверстники. Дожил почти до семидесяти.

Что ж, было бы, конечно, неплохо ступить за порог нового века, заглянуть в третье тысячелетие. Увидеть, какой ты станешь, как будешь читать эту книгу, как изменилась жизнь…

С другой стороны, сделаться обузой, дряхлым стариком, невольно вызывающим у тебя отвращение?

Вдруг ты оставляешь в песочнице ведёрко, совочек, грабельки, перелазишь через её деревянный борт, бежишь ко мне, утыкаешься лицом в мою куртку, замираешь.

Обнимаю тебя. Так несколько минут мы молча покачиваемся в объятии. Потом вырываешься, весело убегаешь обратно. А у меня в голове звучит голос отца Александра Меня. Теперь я знаю, что должен делать.

40
Моя связь с убитым уже столько лет назад отцом Александром не прервалась. Не каждую минуту, не каждый день, но довольно часто я вдруг натыкаюсь на тот или иной факт, событие, и в моё обыденное сознание врывается ошеломляющее соображение: «Да ведь это он, он всё устроил, подсказал. Это его почерк, его улыбка!»

Так он вымолил у Бога для меня Марину, тебя.

Сейчас вспомнилось: когда-то в трудные годы отец Александр посоветовал набрать платную группу, чтобы передавать свои знания. Да это же выход из тупика! Будет, чем платить няне.

...Пора вести тебя обедать, укладывать для дневного сна. Тем более тебе стало скучно. Большая девочка ушла. Других детей на этот раз в садике почему-то нет. Ловлю себя на чувстве досады – ещё одно утро прошло без работы.

– Не хочу домой. Расскажи сказку! – ты довольно ловко влезаешь со своим зайчиком на скамейку, садишься рядышком.

Прижимаю к себе. Вся досада улетучивается.

– На днях я писал для тебя в своей книжке, как я был мальчиком во время большой войны.

– А это было давно?

– Давно. Очень.

– Ты сейчас кто – мальчик?

У тебя удивительно вдумчивый профиль. Вдумчивая линия выпуклого лба, носика, губ, подбородка.

– А ты как думаешь?

– Ты папа-мальчик.

– Верно. Ну, так вот. Когда я был просто мальчиком во время войны, в городе Ташкенте, осенью нас, школьников, посылали на поля собирать с кустов хлопок – белые, пушистые комочки, из которых делают порох, рубашки, вату. Заниматься этим очень трудно, очень скучно, потому что надо всё время делать одно и то же – срывать комочки, запихивать их в висящий на груди мешок, пока он не наполнится. Потом опять идти по полю и срывать. Так – весь день.

А ещё как-то в начале весны нам в школе раздали по пригоршне золотисто-желтых штучек, похожих на запеленатых малышей, только очень маленьких. Размером с твой мизинчик. Такие штучки называются коконы. Каждый из учеников принёс их к себе домой в картонной коробке, поставил её в тёплое место, и через некоторое время случилось чудо.

– Знаю! Я родилась!

– Здрасьте! Разве тебе неизвестно, что тебя родила мама Марина?

– Да.


– Тогда терпи, слушай. Там, внутри каждого кокона началось какое-то шевеление, шорох, потом в каждом из них появилось по дырке. Оттуда вылезли самые настоящие бабочки. Они долго расправляли белые крылышки. Помнишь, мы видели здесь и в Турции бабочек?

– Они летают, как птички, да?

– Почти. Только те бабочки не летали. Они ползали в коробке и по молодым листьям тутовых деревьев, которые я приносил им со двора. Ночью было слышно, как они ползают.

Со временем у каждой бабочки из кончика брюшка стали откладываться крохотные белые яички, много яичек у каждой. После чего все бабочки разом умерли. А из яичек родились червяки. Они грызли листья и толстели с каждым днём, каждым часом. Я продолжал таскать тутовник со двора. Бабушке Белле очень они не нравились, потому что громко копошились и чавкали в коробке, гадили днями и ночами.

– А бабочки?

– Я же сказал, бабочки умерли. Ты чего, помидорчик? Не реви.

– Мы с мамой один раз видели в Турции мёртвую бабочку, её тащили муравьи, чтобы скушать. Она тоже была белая.

…Порой разговаривать с тобой, как идти по минному полю. Я оттираю крупные слезы с твоих круглых щёчек, тороплюсь перейти к самому интересному.

– Вероника! Слушай, какое началось настоящее чудо! Все червяки, жирные, толстые, однажды встали на свои попки и начали мотать вокруг себя головами. Изо рта у каждого тянулась липкая слюнка-паутинка. Каждый червяк обматывал и обматывал себя сверху донизу, снизу доверху. Даже бабушка Белла и дедушка Лёва подходили смотреть на это волшебство. Постепенно червяки стали чуть видны за прозрачными, золотистыми стенками своих домиков-коконов. К вечеру они совсем скрылись, коконы стали твёрдые, красивые. Получилась целая большущая коробка коконов тутового шелкопряда, так они называются. Сначала у меня ведь была только пригоршня, штук десять, а стало больше ста! Я отнёс в школу полную коробку. Все ученики сдали коконы, их отправили на фабрику, потому что там умные машины их разматывают. Получаются длинные, крепкие нитки. Называется шёлк. Из этого шёлка шили много полезных вещей, например, парашюты. У тебя есть шёлковое платьице. Помнишь, зелёное с цветочками? У мамы шёлковая кофточка-блузка.

Все эти волшебные превращения когда-то, давным-давно, открыли китайцы. Есть такая страна – Турция. Ты там была. А есть другая страна – Китай. Там живут китайцы.

– А там я была?

– Нет. И я там не был. всё-таки пора мне выпить кофе, а тебе – пообедать.

41
Получается, что, пока ты растёшь, я последовательно рассказываю тебе и читателям о том мире, куда мне пришлось врастать, о своей жизни. Хотя писателя кроме наличия таланта и т. п. создаёт умение вычёркивать, вряд ли у меня в данном случае хватит мужества так уж сурово «пройтись калёным железом» по действительно происходившим событиям, живым людям. Если бы я не вспомнил здесь Рудика, который вроде бы не имеет ко мне, тем более к тебе никакого отношения, этого мальчика словно бы и не было… Вычеркнуть его из этой истории – словно убить…

А как не поместить в эту книгу первый снегопад, совпавший с первым днём, когда наконец-то найденная няня отправилась с тобой на прогулку? В тренировочном костюме я вышел в лоджию тайком посмотреть вам вслед. Смотрел, пока шли к углу соседнего корпуса, чтобы свернуть в тихий двор с качелями, игрушечным домиков и скамейками. Вы шли медленно. Так же медленно, словно примеряясь, падал снег. Я надеялся, что ты оглянешься, и я помашу тебе, чтобы ободрить. Теперь на тебе не красный, а более тёплый синий комбинезончик.

И ты обернулась!

Махал изо всех сил. Показалось, что ты тоже махнула в ответ, мол, не беспокойся.

Вошел в комнату, закрыл за собой балконную дверь, почувствовал, что замёрз. Смахнул с головы и плеч шевелящуюся чешую снежинок.

Как же изменилось пространство двухкомнатной квартиры без тебя, с новым распорядком жизни! Клоун, собаки, заяц, слоник, куклы, аккуратно разложенные по местам няней Леной, стали просто мёртвыми игрушками, бессмысленно таращат глаза. Большой, разноцветный мяч путается в ногах, я потихоньку футболю его через порог, через коридорчик в свою комнату, чтобы он, пока ты не вернёшься, побыл со мною.

И здесь за окном тоже падает снег. Как падал когда-то в сорок третьем году, когда началась самая длинная зима моей жизни. Она длилась больше десяти лет.

Но сначала была ранняя весна. В марте мама получила вызов из Москвы, из Народного комиссариата здравоохранения, и мы, покинув Ташкент, вернулись домой. До конца войны оставалось целых два года.

Забыл тебе рассказать, что в предвоенном году, перед последней поездкой в Евпаторию, мы поменялись. Усилиями мамы съехали из двух комнатёнок деревянного домика во Втором Лавровском переулке, где люди жили, словно в деревне – кололи дрова, топили печки, ходили с вёдрами к водопроводной колонке… Теперь мы оказались пусть в одной комнате, пусть в коммуналке с аж двенадцатью такими же комнатами, пусть на крутом четвёртом этаже без лифта, но с паровым отоплением, с газовыми конфорками вместо примусов и керосинок на кухне, с телефоном в длинном коридоре. По коридору с утра до вечера разъезжала ребятня на трёх- и двухколёсных велосипедах, лавировавшая между хозяйками, несущими из кухни кастрюли и чайники. И – самое главное! – дом находился так близко от Кремля, на улице Огарёва близ Центрального телеграфа, что летом, когда в нашей комнате было распахнуто окно, отчётливо слышался перезвон курантов Спасской башни.

…Так странно бродить по сегодняшней, совсем другой квартире, словно потерявшей в твоё отсутствие душу, и видеть кое-какие вещи, сохранившиеся с тех довоенных времён, когда я был таким же маленьким, как ты сейчас.

Вот красивая двухэтажная бронзовая люстра стиля «модерн» с пятью лампами-плафонами, свисающая с потолка над моим рабочем столом. Она сопутствует мне всю жизнь. Сорвётся – убьёт насмерть.

Женская смеющаяся головка из чего-то вроде тонированного гипса. В детстве я, как и ты, не любил, когда мне мыли голову. Бюстик ставили в корыто рядом со мной и тоже намыливали, чтобы я видел, что не один страдаю, чтобы не плакал. Звали её Катя. Теперь Катя стоит на самой верхней книжной полке, продолжает чему-то улыбаться.

Узорчатый, тёмно-бордовый старинный ковёр, весь в серебристых потёртостях, как в патине времени, висящий во всю стену над моей тахтой. Когда-то родители расстилали его на полу, и я ползал по нему среди кубиков.

Сине-белая большая настенная тарелка с неуютным немецким или голландским пейзажем: потерявшее листву дерево на покрытом снегом берегу морского залива. В отдалении стоит мельница, а вблизи зачалена лодка со свёрнутым парусом, откуда рыбак и две женщины в передниках выносят высокие кривые корзины, почему-то без рыбы. У одной из корзин уныло сидит на снегу большая собака, издали к ним направляется старик-бюргер в шляпе. Из-за мельницы, из-за дымящих труб какого-то низкого зданьица робко и, видимо, ненадолго восходит блёклый круг солнца. Над ним пролетают две птицы, скорее всего, вороны.

Трудно придумать что-нибудь более насморочное, безнадёжное. Но знаешь, что я тебе скажу, Никочка? Однажды, когда я был очень беден, мне предложили тарелку продать. За большие деньги. Выяснилось, что это старинная вещь, так называемая подписная работа, то есть там внизу можно разглядеть подпись художника, а это, оказывается, особенно ценится среди знатоков-аукционщиков.


Каталог: russian -> books -> doc
russian -> Список участников Абдуллаев
russian -> Интернет-ресурсы по круговороту азота и приземному озону
russian -> Просвещенный абсолютизм. Екатерина II
russian -> Примеры Водно-болотных угодий на территории РФ. Ценные природные территории водосборного бассейна восточной части Финского залива
russian -> Пояснительная записка Составители: Крупко А. И., учитель русского языка и литературы мбоу гимназия №6, методист гимц ро по русскому языку
doc -> Сочинение уильяма мьюира, K. C. S. I. Д-ра юстиции, D. C. L., Д-ра философии (болонья)
doc -> Сэмьюэл м. Цвемер


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   35


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет