Олег Бондаренко Математика человечности



бет9/13
Дата02.05.2016
өлшемі2.69 Mb.
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13

Примечание. Относительность покоя на схеме отмечена потому, что в движущемся (вращающемся) мире в действительности не бывает полного отсутствия движения; точно так же движение, устремлённое вперёд, по прямой, – равномерное прямолинейное движение – может являться лишь относительно таковым во вращающемся мире, где на практике, продолженное в бесконечность, оно свёрнуто «змейкой» (об этом шла речь выше, в сноске). Это верно и для видимого (прямого физического) движения, и для действительного (условного, «нематериального»).
При совмещении последней схемы с рисунками 73-74 мы получаем, так сказать, универсальную «формулу» движения, с которой и начали раздел:


Теперь понять её нетрудно. В самом начале, когда человек впервые задумался о природе движения (отвлечённого движения, а не «движется – не движется» применительно к недобитому зверю, т.е. в аналитическом смысле, выделив), он увидел лишь форму и ничего за ней. Очень показательна позиция древнегреческого логика Зенона, стоявшего у истоков диалектики; по его мнению, «движенья нет», и траектория пущенной стрелы состоит из бесчисленного множества разрозненных точек пространства, в каждой из которых стрела неподвижна (знаменитый спор Зенона с афинскими материалистами).

Диоген тогда возразил Зенону, начав ходить, двигаться перед ним. Между тем, смысл слов его оппонента прекрасно укладывается в изображённую выше схему (рисунок 81, нижний уровень) – движение существует лишь формально, мы как бы видим его внешнюю оболочку, хотя по сути природа его статична.

В отличие от античных материалистов, по крайней мере, некоторых из них, древние и средневековые идеалисты Востока не отрицали того, что движение по сути существует, и весь мир находится в постоянном кругообороте (коловращении). Индийцы, например, признавали и движение стрелы, и движение слона, и движение в процессе постоянных перевоплощений1. Тем не менее, их восприятие движения достаточно специфическое: с одной стороны, оно, несомненно, присутствует, ибо вся жизнь представляется извечным движением – от начала к концу и далее по спирали, либо внутренним продвижением от уровня к уровню; с другой стороны, движение в данном случае пассивно, если не сказать заторможено, оно подобно великой бесконечной замкнутой реке, неспешно несущей свои воды. Вроде бы всё вокруг меняется, но остаётся при этом неизменным. Можно сказать ещё, что движение как бы есть и, вместе с тем, его как бы и нет, это – движение без движения: движение внутри формы без движения самой формы. Либо развитие содержания без изменения его сути. Индуистское колесо символизирует вечное движение. Но насколько стремительно обновляется мир, который рассматривает движение подобным образом?.. В этом случае движение является какой-то данностью, изначальным состоянием материи, но не её реализуемым свойством. Такое движение не знает изменчивости, бесконечных модификаций и стремительных переходов от формы к форме, а также – от внешнего к внутреннему, с тем, чтобы внутреннее, в свою очередь, воздействовало на вновь возникающее внешнее2.

Так действительное движение оказывалось одновременно статичным, неподвижным.

Поздняя западная цивилизация, основанная на идеях христианства, подошла (с течением временем?) к этому вопросу совершенно с другой стороны. Европейцы открыли, что мир не только декларировал движение, но что он и на самом деле движется. В последние двести-триста лет западные наука, культура, просвещение, экономика, политика и бизнес исходят из понимания огромного многообразия существующих и, в общем, равноправных форм и постоянного, быстрого их изменения, развития, обновления, скоростного перехода от формы к форме:



Здесь мы видим тот самый «знаменитый» линейный ряд, присущий уровню 0,5 (50:50):



Да, современный западный мир динамичен, он видит движение, чувствует его, работает с ним, «лепит» по своему усмотрению. Вместе с тем, «горизонтальность» не предполагает действительного изменения качественных состояний – по сравнению с теми, что уже достигнуты в ходе общественного прогресса. Мир не остановился в развитии, просто он получил требуемое ему устойчивое развитие – движение вперёд без дальнейшего роста.

По сути дела, признавая скрытое, действительное движение, европейцы предпочитали делать акцент на видимых, открытых его формах. Во всяком случае, явные материалисты. Идеализм, как ни странно, оказался вовлечённым в эту сложную, многогранную и противоречивую систему, получив в ней уравновешивающее место; системе требовалась полярность идеологий, мнений, учений, воззрений, и она её получила. Идейным обоснованием «продвинутых» трактовок движения, отвечающих потребностям дня, в какой-то степени оказалась диалектика. В соответствии с диалектическим подходом, движение как таковое есть результат единства и борьбы противоположностей; отсюда следовало, что чтобы двигаться, необходимо было иметь два полюса, и наоборот, наличие крайностей обеспечивало решительное удаление от места, выбранного за точку отсчёта (sic: в споре рождается истина!).

Да, динамичное и видимое – движение нашей эпохи.

Но за отрицанием следует отрицание отрицания, и это тоже диалектика. Уровень синтеза предполагает объединение всех предшествующих уровней с качественным пересмотром их. Динамичное в конце концов воспринимает в себя статичное, материализм влюбляется в идеализм, а последовательный переход от формы к форме (количественный аспект) сливается в одно целое с внутренней иерархией идеалистов (качественный аспект).

Действительное движение динамично. Почему? Оно освобождено от форм и не знает тормозящего противодействия, подводных камней. Оно стремительно, и эта стремительность неизменна, имеет абсолютный характер.

Давайте взглянем на рисунки 7-9. Я думаю, что они отражают общую тенденцию – ускорение движения по мере продвижения вверх по уровням. При этом меняющимся системам будет свойственна всё большая и большая «лёгкость», гибкость, динамичность. Движение предстаёт перед нами в виде бесконечного стремления к… отсутствию движения. Т.е. к наименьшему, наилучшему. Процитирую замечательного английского писателя-философа Клайва С.Льюиса. В романе «За пределы Безмолвной планеты» выдуманное им инопланетное существо описывает свой мир следующим образом: «Тело – это движение… Если движение станет быстрее, то движущееся тело окажется сразу в двух местах [т.е. «размажется» под действием ускорения. – О.Б.]… Но если движение ещё быстрее… если бы оно делалось быстрее и быстрее, в конце концов то, что движется, оказалось бы сразу везде… Так вот, это и есть высшая форма тела, самая быстрая, настолько быстрая, что тело становится неподвижным; и самая совершенная, так что оно перестает быть телом».

Сказанное не противоречит закону увеличения степени идеальности системы (развитие формы идёт в направлении к наименьшему, массы – к наименьшему, движения – к наименьшему и т.д.). Движение стремится к отсутствию движения, формы стремятся к исчезновению – теоретически к нулю, высвечивая тем самым свою сущность1.

Действительная активность есть наименьшее действие, дающее наибольший результат; об этом мы уже говорили в разделе «Идеология активности».

Идеальная система, по Альтшуллеру, – это система, которой нет, но функции её выполняются. Идеальная работа – та, которая зримо не производится, но зато даёт ощутимый эффект. Идеальная форма – та, которую не видно, или на которую нет необходимости смотреть, т.к. её функцию берёт на себя содержание2. Идеальное движение – в трактовке нелинейного уровневого подхода, действительное движение – то, которое больше не нужно, с внешней точки зрения, потому что оно присутствует везде и во всём, определяя наш Мир.

Поэтому мы можем сказать, что абсолютная динамичность статична по существу, это высшее выражение динамичности, неразделимое со статичностью (статичное-штрих; см. также на рисунке 53). Такова, кстати, движущаяся Вселенная в работах Кадырова, о чём мы тоже говорили; ей присуще особое, высшее состояние движения – не представимое1, но познаваемое.

Можно ли достичь абсолютного, идеального?.. Не суть важно. Главное – не достижение цели, а стремление к ней. Именно стремление делает наш мир таким динамичным. Движение (снизу вверх и вверх-вверх-вверх по шкале, в сторону наименьшего) в этом свете есть акт реализации данного стремления.



Волны человечности

Человечность начинается с любви к ближнему.

Любопытно, что, хотя почти все основные религии в той или иной степени затрагивают тему любви (уважения) к личности, по сути только в христианстве на этом делается основной акцент. Что, на мой взгляд, связано с этапом развития человечества, на котором данная религия возникла.

(Шаг влево. Строго говоря, нужно разделять понятия «любить ближнего» и «пожалеть ближнего»; тон любви невероятно высок и относится к сфере духа, но тон жалости, сожаления, сочувствия, сострадания, сопереживания примерно соответствует 0,8-0,9 по шкале тонов и, таким образом, относится к сфере душевного. Любовь с жалости только начинается; не духовное прежде, но душевное. Христианство зародилось в сословии униженных и оскорблённых – среди покорённых народов, среди рабов. Именно они требовали к себе жалости, нуждались в ней как в воздухе. Вряд ли они ждали от хозяев любви в общепринятом – сегодняшнем – смысле слова. Но хорошее их расположение стоило дорого, тем более что, по закону аффинити, в системе отношений хозяин – раб перепад тонов укладывается в диапазон плюс/минус полтона, т.е. тон раба 0,8-0,9 потому, что тон хозяина 1,3-1,4 – а это есть уровень негодования, ненависти2. От ненависти до любви один шаг, и рабам очень хотелось, чтобы он был сделан.

В целом же тон развитой рабовладельческой системы, с учётом всех сторон, приходится примерно на область шкалы тонов 1,1…1,5 – при условии, что таков усреднённый тон ноосферы или, по крайней мере, «части» ноосферы, включающей в себя совокупность разумного населения определённого, и достаточно большого, участка планеты. Оговорка важная. Если тон ноосферы достигнет, скажем, 1,5…2,0, то о расцвете рабства в одной, отдельно взятой стране, отдельном обществе говорить трудно – это будет лишь кажущийся «расцвет», готовый в любой момент стать закатом, как уже было, например, в США в XIX веке.

Потому что тональность 1,4…1,6 соответствует откровенному «силовому» феодализму, 1,6…1,8 – пику абсолютизма, 1,8…2,0 – периоду первоначального накопления капитала и т.д.3

Так вот, христианство возникло в период самого откровенного, самого разнузданного рабовладения и господства отношений, основанных на иерархии верх-низ: хозяин – раб, завоеватель – покорённый, жестокий – притесняемый, злой – милосердный, ненавидящий – терпящий, и в силу этого впитало в себя идеи жалости, а заодно и покорности, как основы основ.

Другие мировые религии возникали, по-видимому, в иных тоновых условиях, а потому отразили несколько иные идеи и обладали несколько иными качественными характеристиками. Так, иудаизм, несомненно, уходит корнями в общинные эпохи с родоплеменными нравами и установками, когда рабство ещё только делало первые шаги, – т.е. до достижения тона 1,0. У иудаизма есть много точек пересечения с прамонотеизмом1. Видимо, в близких или аналогичных обстоятельствах зародился и ислам – его общинные корни и общинное равенство хорошо просматриваются в системе организации этой религии. Буддизм, возможно, был также порождением эпохи рабства, как и христианство, т.к. рабство в южной Азии процветало уже три тысячи лет назад; разница с христианством – не в поисках сострадания, а в признании окружающего мира миром иллюзий, с тем, чтобы психологически защититься и, таким образом, выжить.

В области шкалы тонов 1,5…2,0 мировые религии уже не возникали, но зато этот период известен как период религиозной реформации и возникновения протестантизма (2,0 – протест).

Итак, любовь к ближнему, точнее, нормальные человеческие взаимоотношения с ближним. Такая христианская дихотомия «я – не я (другой)» несколько утрирует многообразие типов и характеров потенциальных «ближних». Отстранённо любить всех подряд можно лишь в случае нивелирования отдельных личностных характеристик и сведения их к чему-то обобщённому, предположительно позитивно-безликому. Иными словами, к образу – об образе у нас будет возможность поговорить ниже.

На практике, однако, к каждому человеку у нас складывается своё отношение – вот оно на Z-графике:


Примечание. Восприятие каким-либо человеком людей А, Б, В, … на определённый, «выхваченный из контекста» момент времени. С течением времени может и должно меняться, поскольку меняется отношение к той или иной персоне и, кроме того, круг персон постоянно обновляется. Пунктиром отмечен усреднённый уровень отношений и, следовательно, средний (хронический) тон субъекта.
Со сколькими людьми у нас формируются какие-либо отношения? На практике это зависит от круга нашего общения, наших встреч и контактов. Если отношение к случайному прохожему практически никакое, но всё же отличное от нуля, то, по идее, оно тоже должно учитываться. И мы можем систематизировать (перегруппировать) все персоны с рисунка 84 – добавим к ним и прохожих – например, по степени убывания отношений:




Такие ряды отношений можно составлять для каждого из нас, причём в разные периоды жизни. Очертания динамики всякий раз будут индивидуальными, и совпадения возможны с такой же долей вероятности, как и отпечатки пальцев.

У нелюдима и интроверта левая – «высотная» – часть графика будет более короткой по протяжённости относительно оси OZ, потому что он испытывает симпатию к меньшему числу людей. Но, соответственно, и средний его тон также будет ниже. У человека общительного «высотная» часть окажется длиннее, и тем самым – выше средний тон.


Однако важна и общая длина оси OZ. На ней могут отмечаться и случайные прохожие, но – в любом случае те, к кому человек может испытывать хоть какие-то чувства, хотя бы теоретически (прохожих мы не замечаем до поры до времени, однако находимся по отношению к ним в предконтактном состоянии). Отметим на оси и наших знакомых из других районов, городов, стран и т.д. – с которыми нас что-то связывает.

Очевидно, что чем шире число таких осознаваемых нами лиц, тем, в общем, выше наше положение на шкале тонов. Почему? Если мы сознательно ограничиваем ось OZ, то, следовательно, сокращаем коммуникации, отрезаем себя от мира и замыкаемся в себе. Мы сужаем личное пространство. Меньше внешних признаков – и меньше пирамида внешнего (см. на рисунке 70), соответственно тем меньше нам придётся исключать внешних признаков на стадии объединения – в цикле ВРО (рисунок 71). В результате тем ниже у нас окажется перевёрнутая пирамида внутреннего (рисунок 69), т.е., говоря простыми словами, наш уровень по шкале тонов окажется невысок.

Но и наоборот.

Меньше внешнего – меньше внутреннего, больше внешнего – внутреннее проявляет тенденцию к росту. Эта зависимость не строгая, не абсолютная, но, тем не менее, она есть. Даже если положение нас обязывает поддерживать отношения с тысячами лиц, которых мы ненавидим, то и в этом случае мы вынуждены держать на людях определённый, более или менее высокий тон, что нас выматывает, подготавливает к стрессу, но сохраняет наши позиции на шкале. Прервав коммуникации, отказавшись от лишних знакомств, мы постепенно «съезжаем» вниз, но – не раньше:




Из всех этих схем уже видно, кто из персон, перечисленных в нижнем, горизонтальном ряду (по оси OZ, где мы откладываем внешнее – то, что за пределами нас), является для нас по-настоящему ближним. Кто ближе к оси OY, т.е. вертикальной оси, тот и ближний. Того мы можем возлюбить. И в отношении к тому мы будем проявлять человечность.

Впрочем, помимо конкретных живых людей, есть ещё и образы – воображаемые нами люди и личности, на которых не распространяются ограничения во времени и пространстве. С ними мы теоретически тоже можем быть человечными, но, согласитесь, такая человечность не засчитывается.

(Шаг вправо. Образ – это условная маска какого-либо персонажа, которую мы по сути сами для себя создали. Образ может быть мифическим – скажем, литературного героя, типа Пьера Безухова, а может быть земным – реального человека, живущего или жившего, весьма отличного на деле от того, что мы думаем о нём. Например, земной образ Юлия Цезаря или же современной поп-звезды, имеющей миллионы поклонников, – любые представления указанных людей в нашей голове весьма далеки от истины, и поэтому мы формируем своё отношение не к ним лично, а к их виртуальным «наместникам», отвечающим нашим запросам.

Разница между мифическими и земными образами по существу очень мала. И, однако, в этом разделе мы опустим первых и будем вести речь – для наглядности – о вторых. Нам нужно обычное, «земное» исследование человечности.

Образы постоянно теснятся в нашей голове, и порой мы воспринимаем некоторых из них как добрых знакомых. Если бы нам предложили самим составить ряд отношений – как знать, сумели ли бы мы побороть искушение оставить их в этом ряду.

На самом деле, чем меньше мы знаем о том или ином конкретном (живом) человеке, тем в большей степени знание о нём компенсируется создаваемым нами образом. Образ есть иллюзия, а иллюзорны обычно те, с кем мы практически не поддерживаем контакты в настоящем времени.

На рисунках 84-85 отражено наше отношение (качественный тип восприятия и набор определённых коммуникационных характеристик) к разным людям: А, Б, В и т.д. Обычно считается, что на наше отношение влияет та, другая сторона – тот самый человек А, Б, В и т.д. К примеру, к Б мы относимся с неприязнью именно потому, что его поведение оставляет желать лучшего, и соответственно мы стремимся по возможности ограничить контакты с ним. Однако в реальной жизни, дело может быть не только в поведении Б. Но и в недостатке информации о Б. Чем меньше мы контактируем с Б, тем меньше мы получаем полную и достоверную информацию о нём, в конце концов «имея на руках» лишь некий образ, освещающий – не исключено – малую толику личности Б, в заведомо невыгодном для него свете.

Конечно, Б может и впрямь быть в жизни скотиной и бандитом. Но даже скотина и бандит иногда удивляет поступками, которыми меньше всего от него ждали. Нас, однако, это уже не трогает. Способен Б на удивительные поступки или не способен – неважно, мы получили о нём некоторое число информации, которое определило позицию Б по шкале тонов (где-то на уровне 1,5 – он вызывает наш гнев), и на этом сами себя тормозим. Т.е. мы создали образ Б, способный рассеяться в будущем, но – сдерживаемый нами, не подлежащий рассеянию именно потому, что нам так угодно. Или удобно1.

Вот такое соотношение:











Примечания. Мы вполне реально воспринимаем Ивана, наше отношение к нему положительное. Петра мы знаем несколько хуже, и позволяем себе «домысливать» его – когда нам это надо.

Сергея мы знаем лишь наполовину, а наполовину – думаем, что знаем. Даже если подозреваем, что Сергей – не тот, за кого мы его принимаем, мы вынужденно миримся с этим, уповая на лучшее. Либо, наоборот, на худшее.

Артема мы практически не знаем – не знаем, чего от него ждать. Реальность подменяем, в значительной степени, образом.

О Юрии мы стопроцентно не знаем ничего достоверного (порой даже не знаем о его существовании – но тогда это не образ). Может, мы от кого-то что-то слышали о нем. Иногда нам это интересно, иногда мы ничего и не хотим знать. Сам образ может иметь тон повышенный (добрый царь-батюшка) или пониженный (злая ведьма, по слухам, живущая где-то в лесу).


Как видим, образы возникают там, где кончается реальность. Если с реальными персонажами мы вступаем в контакт – более или менее продуктивный, то с образами – в псевдоконтакт. Мы только считаем последний контактом в своей голове, он в любом случае будет односторонним, и, следовательно, не контактом, а видимостью.

По мере исчезновения всяких контактов – сведению их к стопроцентному нулю, объект переходит из мира реальности в мир призрачный, потусторонний, или мир воображения. С этого момента, за барьером, на него не распространяются понятия времени и пространства.

Простейший пример. Подросток не смотрит фильмы десятилетней-, двадцатилетней- и т.д. давности, не слушает «бородатую» музыку и вообще презрительно относится к тому, что для него «старо». Его эмоциональная оценка – плохо, потому что не современно. Но отсюда вопрос: а как быть с портретом Мона Лизы? Ведь, по логике, он настолько древен (дремуч), что должен быть отвратителен?.. Однако в отношении к Джоконде обычные оценки не применимы. И не потому, что подросток разбирается в искусстве и способен осознать непреходящее; ведь и старые фильмы могут на деле оказаться «на пять», в чём им субъективно отказано. Просто контакт с эпохой, которая более или менее реальна для подростка – пусть это будет ускользающая реальность, – приводит к постепенному ослаблению своих позиций на шкале тонов, практически до нуля. Но пока ноль не достигнут, и какие-то «осколки эпохи» смутно просвечивают, – это ещё не из области воображения, это ещё по сию сторону. Ирреальное начинается потом. А к ирреальному не применимы ни качественные, ни временные оценки. Поэтому даже для самого глупого подростка, если он иногда смотрит телевизор и слушает рекламу, Джоконда будет иметь [условную] ценность как обобщённое произведение искусства. В отличие, например, от недавних фильмов Феллини.

Леонардо – уже образ. Феллини – ещё нет.

То же самое и в отношении людей, не только картин и фильмов. Чем меньше мы контактируем с человеком, тем более низкую позицию он занимает по шкале тонов1. При сведении контактов к нулю человек исчезает из нашей реальности. К нему более не применимы обычные критерии оценки и уж, тем более, такой человек больше не присутствует в нашем времени и пространстве. Этот тип может сгинуть вообще (субъективно для нас). Но мы можем и обратиться к нему – точнее, его образу, в случае необходимости. И тогда сами «оценим» его в соответствии с «требованиями момента». Это не будет иметь ничего общего с реальностью. Это уже – из запредельного:

Также надо учесть, что и образы из запредельного сами по себе могут иметь в наших глазах разную тональность, о чём мы говорили. Добрый батюшка-царь займёт, вероятно, высшую позицию из всех возможных, весельчак-Петрушка – тон 3,5, Мистер-Твистер, миллионер – 2,0, «злобный» генерал Деникин – 1,5, ведьма из леса – 1,0 и т.д. Т.е. на практике ряды отношений (реальный и ирреальный) будут скорее выглядеть вот так:




Но и это не всё. Характер «запредельного» – или, если угодно, воображаемого, виртуального, – должен меняться, в зависимости от нас самих, точнее, от уровня организации нашей системы. Чем сложнее мы сами (вспомним, на рисунке 9 сложность соответствует сравнительно высоким позициям) – в смысле: чем сложнее мы организованы, с точки зрения нашего внутреннего, нашей деятельности и активности, – тем точнее мы воспринимаем мир, потому что обладаем необходимым и достаточным для анализа количеством информации. Мы имеем контакты с большим числом людей (рисунок 86). Наша реальность полнее ввиду хорошо развитого АРК. Мы сталкиваемся ежедневно уже не с образами из «запредельного», а с вполне реальными обитателями вполне реального пространства, в котором мы вершим вполне реальные дела, мы лучше управляем и координируем и, главное, делаем это не в одиночку, а с другими такими же реалистами, причём в относительно комфортной психологической обстановке.

Выше, в тексте, говорилось, что ещё три тысячи лет назад люди, по мнению учёных, практически не умели думать и жили в мире галлюцинаций – с духами, тёмными силами и образами несуществующих в действительности персонажей. Да что там три тысячи, ещё и в XIX веке инквизиция в Испании сжигала на кострах «ведьм». В наше время мы, скажем так, образованнее, начитаннее, чаще прибегаем к данным науки, и в духовном плане, по возможности, стараемся не дать провести себя. Т.е. наше «запредельное» (воображаемое, виртуальное, созданное искусственно в своей голове в качестве компенсации за незнание фактов) меньше, гораздо меньше, чем раньше:


Реальность со временем утверждается и «растёт» – за счёт того, что «сокращается» воображаемое. Т.е. правая сторона рисунков (штрихованная область) служит чуть ли не банком, из которого мы черпаем материал – основу представлений о действительности.

Современные люди однозначно беднее воображением – я вкладываю в эти слова больше позитива, чем негатива. Так, в конце XIX столетия французский психолог Рибо провёл эксперимент с парижскими школьниками. Он выявил следующее: воображение детей быстро росло с 5 до 15 лет, а потом начинался необратимый спад. В наши дни, когда на ребёнка обрушивается огромный поток информации (и не остаётся времени на «игру» с ней), «пик фантазии» приходится примерно на 11-12 лет, причём этот «пик» пониже, а главное – фантазия быстрее идёт на убыль.

Это достаточно известные данные, хотя их приводят, в основном, в отрицательном контексте. Между тем, не следует забывать, что уровень организации европейского общества, с усложнением всех его основных систем и институтов, с конца XIX века заметно возрос: с 2,0…2,5 примерно до 2,5…3,0, если не выше (в Париже, в частности). Это само по себе свидетельствует о конкретизации мышления, и если мальчишка меньше стал мечтать о неведомых дальних странах, то он и меньше стал верить в леших и домовых. Что же до его творческих возможностей, то они, напротив, расширились – только новая, продвинутая организация мышления и действий теперь предполагает больше командный, упорядоченный стиль работы, а не одиночный, случайный, «по наитию», как в недавнем прошлом1.

Человечество учится быть в команде, природа исподволь готовит его к этому. Пример тому – рождение целых отраслей управления (менеджмента) в 1950-е годы, революция в организации труда в развитых странах в последние полвека, внедрение новых схем координации и контроля в обществе и на производстве, о чём раньше нельзя было и помыслить. Дети впитывают всё это в себя вместе с потоком информации, и подстраивают свои творческие способности под требования времени. Да, мы меньше стали верить в духов. Потому что больше стали верить в людей. Господство образов постепенно ослабевает).

Вернёмся к ближнему, и к человечности. Мы уже понимаем, что человечность больше проявляется к тем, кто [сравнительно] выше по шкале тонов, во-первых, и недалеко ушёл от вертикальной оси OY, во-вторых, – с нашего собственного угла зрения. Т.е. по отношению к тем, кого мы лучше чувствуем, чище воспринимаем. Мы можем уверять себя, что это не так, – на сознательном уровне, но бессознательное всё определяет за нас. Даже грозный правитель, когда его молит о пощаде провинившийся слуга, простит его, если войдёт в тон сострадания – т.е. снизится по шкале тонов на достаточное число пунктов, чтобы субъективно занять соседнюю с просителем позицию:



Так правитель «возлюбит» виновного, посчитав его ближним. Потому что несчастный субъективно возрос в его глазах (всплеск, импульс, порыв; как-то будет через малый промежуток времени?..).

И об образе ближнего. Образы у нас находятся за «барьером». Подобно тому, как мы можем хорошо воспринимать того или иного человека, поддерживая по отношению к нему высокий АРК-тон, так мы можем любить и абстрактного ближнего – при условии, что его образ занимает у нас высшие позиции по шкале тонов. Посмотрим на рисунок 90. В прежние [условно] времена, когда внутреннее в человеке было неразвито, последний был готов с любовью относиться к созданному его же воображением существу, названному «ближним», – если, конечно, претендовал на роль праведного христианина. Этот «ближний» не был реальным персонажем, потому что всё расположенное «по ту сторону», не имело общего с реальностью. Зато «запредельная», порождённая фантазией область была велика. И огромным казался и тот её сегмент, который выполнял функции позитива (вверху шкалы – см. левую часть рис. 90). В результате человек в своём воображении просто прекрасно относился к ближним вообще – выдуманным, виртуальным, сотканным из воздуха и света. Напомню, что люди в те времена очень часто грезили наяву, находясь чуть ли не под властью галлюцинаций.

Как следствие те, от кого зависело милосердие, могли его вовсе не проявлять или почти не проявлять, но, тем не менее, считать себя милосердными, не забывая вслух повторять о христианских заповедях. А придворные хроникёры и царедворцы тех лет добросовестно фиксировали сложившееся мнение об истинно «гуманном» правителе – они ведь тоже жили в эпоху галлюцинаций.

Правая часть рисунка 90 говорит нам о другом – человек в новые времена уже не склонен разлагольствовать о любви к абстрактному ближнему, не подкрепляя её реальными делами. Нет больше галлюцинаций, и царство образов развалилось. Мы не привыкли рассуждать. Мы привыкли делать (в сравнении с давно минувшими днями). Поэтому ближние для нас чаще являются вполне живыми, осязаемыми людьми. Высокие области по шкале тонов, скрепляющие человечество лучше всякого клея (см. рис. 37), заставляют на практике исполнять то, о чём лишь мечтали политические, социальные и религиозные деятели прошлого.

Любовь к ближнему – и её обострённая сторона, человечность, – не являются, таким образом, неизменными, застывшими раз и навсегда понятиями. По форме – да, возможно. Но мы в этой работе анализируем содержание.


Теперь обратимся к ещё одному свойству оси OZ – перспективе. Что имеется в виду? То, что ось «устроена» таким хитрым образом, что как бы уходит вдаль от начальной точки, если смотреть под углом зрения субъекта (обсуждаемого нами наблюдателя). Чем ближе к оси OY, тем лучше и «правильней» видятся все объекты наблюдения, они воспринимаются в «полный рост». Удаление означает снижение по тону, с одной стороны, и как бы физическую отдалённость, с другой. Где-то вдалеке, где ряд отношений почти сливается с осью OZ, по сути дела уже не улавливаются контуры объекта, он кажется размытым, нечётким. Но если очертания отдельной фигуры постепенно исчезают в перспективе, то мы знаем из опыта, что взамен более чётко проявляются формы группы фигур. Т.е. нельзя различить одиночное дерево, зато можно окинуть взглядом лес. Нельзя рассмотреть на расстоянии единственного человека (человечка), зато отлично просматривается толпа.

Поэтому допустим такое положение: по мере исчерпания ресурсов одиночного внешнего признака (ось OZ достигла предела границ «внешнего мира», состоящего из отдельных, внешних, объектов), мы переходим к следующей группе обобщений – укрупнённым объектам, или совокупностям внешних признаков, воспринимаемых нами издалека как один большой внешний признак. Я имею в виду вот что:


Все они могут нами восприниматься как нечто внешнее – составная часть внешнего мира, внешней среды, окружающей нас и, в силу этого, выступающей объектом наблюдения (и познания). Поэтому я рискну их отнести к внешним признакам – [условно] видимым, различимым элементам системы.

Традиционно такая ступенчатая форма обобщений (индивидуум, или особь, → группа индивидуумов, или особей, → общество, сообщество, или популяция) считается «делением по уровневому признаку», «делением по уровням»: уровень одиночки → уровень группы → уровень массы и т.д. Но мы смело можем назвать такие уровни горизонтальными уровнями, в отличие от вертикальных. Почему? Потому что в основу определения горизонтального уровня положен количественный фактор, а в основу вертикального – качественный. Именно качественные характеристики учитываются при работе с действительной (а не видимой) уровневой шкалой.

Так мы приходим к мысли о возможности существования уровней принципиально разного типа: количественных и качественных. И соответственно о возможности существования двух шкал: горизонтальной – приспособленной для работы с внешними признаками (ось OZ) и вертикальной – приспособленной для работы с внутренними признаками (ось OY). И упаси нас Бог спутать эти шкалы! Говоря об оси OZ, мы будем иметь в виду [условно]1 видимые уровни, а говоря об оси OY – действительные уровни. Видимое не значит действительное!

(


Каталог: uploads
uploads -> Қазақстан республикасы төтенше жағдайлар министрлігі көкшетау техникалық институты
uploads -> Қазақ тіліндегі ресми іс-қағаздары Басқару, ұйымдастыру, өкім шығару қызметіне қатысты құжаттар
uploads -> А. С. Макаренконың өмірі мен педагогикалық қызметі
uploads -> Ян Амос Коменскийдің педагогикалық қызметі мен теориясы. (1592-1670жж)
uploads -> Приложение к части а1
uploads -> Рабочий проект
uploads -> Кирилл Куренда: двухлетний вундеркинд Не иначе как вундеркиндом можно назвать Кирилла Куренда из крымского села Владиславовки. В свои два с половиной года он уже знает все буквы алфавита умеет считать и освоил азы компьютерной грамотности


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   13


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет