Рецензент действительный член Географического общества ссср, старший инструктор альпинизма



бет5/6
Дата25.04.2016
өлшемі2.18 Mb.
1   2   3   4   5   6
V. ГИМАЛАЙСКИЙ ДНЕВНИК
— База! База!

Рация щелкает, трещит и... молчит. Ничего удивительного: аппа­ратура — штука нежная, морозов не любит.

Лагерь не отвечает. Обидно.

Время 22.30. Высота — 8848. Мы па Эвересте.

Если честно, особых восторгов по этому поводу не испытываем. Наверное, слишком многих эмоций стоил нам с Туркевичем сегод­няшний день. Какой будет ночь?

В базовом лагере включена на постоянный прием рация. Вол­нуются, не спят руководители экспедиции, наши друзья, шерпы. А там, за волнами хребтов, за тысячи километров, ждет вестей экспедиции наша огромная Родина...

Непальское и тибетское названия Эвереста — Сагарматха, Джо­молунгма, переводятся как «богиня — мать гор». Своенравен, крут нрав у богини, немногим довелось посещать ее в столь поздний час. К счастью, богиня, с истинно женской непоследовательностью, встречает нас довольно приветливо и дарит на память удивительную картину в серебристо-синих и черных тонах, подсвеченную огром­ным фонарем луны и вспышками далеких зарниц откуда-то снизу.

Эта ночь навсегда останется в памяти, впрочем, как и каждый день гималайской экспедиции. О том, чем мы жили в то время, наверное, лучше всего расскажут страницы моего экспедиционного дневника.

В этих коротких записках хроника наших нелегких будней, рас­сказ о борьбе за вершину, о борьбе, в которой участвовали все без исключения — те, кому выпало счастье подняться на Эверест, и те, кто не взошел на него, но сделал все, что мог, для победы. Итак...

21 марта. Голубые громады Лхоцзе и Нупцзе совсем рядом: ка­жется, протяни руку — и коснешься холодного бока ледника.

Отсюда виден только западный склон Эвереста.

После недели пути мы наконец-то в базовом лагере на леднике Кхумбу. Высота 5300 метров (это равно высоте перемычки между вершинами Эльбруса), мы будем чувствовать ее постоянно, пока не спустимся вниз — «здесь вам не равнина, здесь климат иной...»

Близость базового лагеря почувствовали задолго до того, как его увидели. Традиционный район базовых лагерей экспедиций на Эве­рест и Лхоцзе, их следы — мусор на каждом шагу.

Место довольно неуютное: ледник, местами покрытый каменис­той осыпью. Чтобы поставить палатки, надо для начала оборудовать место для них, соорудить из камней площадки. Потом еще не раз придется заниматься строительными работами, переставлять па­латки. Ледник живет своей жизнью, постоянно движется: днем тает, оплывает, по ночам вздыхает или оглушительно стреляет, когда ло­пается от мороза лед. Эта каменистая, довольно неуютная площадка на долгие недели станет олицетворением теплого, обжитого мира. Правда, обжитой вид лагерь приобретет не сразу — когда прибудут и рассортируются по палаткам экспедиционные грузы — все 12 тонн. Пока принесена только их часть, и сирдар (руководитель) шерпов, опытный Пемба-Норбу, начинает расчет с носильщиками. Шерпы с грузами к базовому лагерю идут каждый своим темпом — кто по­быстрее, кто помедленнее. Случается, делают остановки, заходят на­вестить родственников, даже если для этого надо сделать крюк ки­лометров в двадцать. Но грузы носильщиками доставляются точно в назначенный срок и, как правило, в полной сохранности.

Для тех, кто принес грузы в базовый лагерь, работа уже закон­чена.

Здесь не так просто найти работу, и те, кто шел с нами, доволь­ны — в долине за такой же труд платят намного меньше.

Носильщики выстроились в длинную и довольно шумную оче­редь. Сирдар, делая пометки в списке, выдает зарплату. В Непале экзотику встретишь на каждом шагу, даже на такой прозаической вещи, как деньги, изображены обитатели здешних лесов: слоны, но­сороги, лани... Ассигнацию достоинством в одну рупию украшает изображение красивой вершины Ама-Дабланг, мимо которой мы шли к Эвересту.

В лагере из наших — только старший тренер экспедиции Анато­лий Георгиевич Овчинников: все ребята на ледопаде Кхумбу про­кладывают путь в ледяном крошеве. Долгое время Кхумбу считал­ся непроходимым. Мрачную славу создали ледопаду рассказы о трагедиях, разыгрывавшихся здесь, об Экспедициях, не преодолевших сверкающее нагромождение льдов, о коварстве бездонных трещин... Узнаем от Овчинникова, что связка Шопин — Балыбердин уже прошла ледопад, путь к подножию Эвереста открыт.

Бочки, баулы, баллоны, ящики, рюкзаки — прежде чем выходить в настоящие горы, придется разобрать горы экспедиционных грузов.

С ходу включаемся в работу: ставим палатки — они у нас раз­ных конструкций, в зависимости от назначения,— в базовом лагере используем каркасные, очень удобные и вместительные. План раз­мещения предусматривает, что участники живут по двое — у каж­дого восходителя много снаряжения. Но мы с Мишей Туркевичем и Алешей Москальцовым все же решаем, что будем жить втроем — не хочется расставаться. По совету Овчинникова укрепляем наше жилище дополнительными растяжками, чтобы не сорвало ветром — он здесь почти не затихает.

К вечеру с ледопада возвращаются ребята. Все рады встрече. Теперь в лагере большинство советских участников экспедиции, де­сять высотных шерпов, два офицера связи и четыре кухонных ра­ботника-шерпа.

Офицер связи сопровождает каждую альпинистскую экспедицию в Гималаи. В его обязанности входит следить за порядком, соблю­дением заявленного маршрута и, главное, засвидетельствовать факт выхода на вершину. Нашу экспедицию сопровождали два офицера связи. Такие меры не показались непальским властям излишними. В некоторых непальских газетах появились сообщения о том, что цели советская экспедиция преследует совсем не спортивные, аль­пинистам якобы поручено установить на Эвересте станцию слеже­ния. Вот почему не была разрешена посадка нашего самолета в Катманду и все экспедиционное имущество проверялось с особой тщательностью, вот почему мы окружены вниманием сразу двух офицеров связи: мистер Шрестха представляет полицию, мистер Виста — армию. Впрочем, они, убедившись, что иных целей, кроме спортивных, у нас нет, помогают чем могут.

После ужина долго не расходимся. Слушаем музыку, обмени­ваемся впечатлениями. Гвоздь программы — танцы под транзистор в исполнении Туркевича и офицеров связи.

Чувствую признаки «горняшки» (горной болезни). На такой вы­соте это естественно. Болит горло, ухо. Ребята тоже, по всему вид­но, не очень хорошо себя чувствуют — все надсадно кашляют. Наш доктор, весельчак Свет Петрович Орловский, лечит своих пациентов пока исключительно анекдотами — лазарет еще где-то на подходах к лагерю.

Ночью часто просыпаюсь от головной боли. Рядом ворочаются и кашляют Миша с Алешей — похоже, у них те же проблемы.



22 марта. Встаю в 7 утра — дежурю по лагерю. Шерпы, работаю­щие на кухне в команде Володи Воскобойникова, уже на ногах. Сам специалист по питанию еще не отошел от «горняшки», потому и дежурим.

Ребят разбужу в восемь, раньше нет смысла, солнце появляется около половины девятого, а до этого очень холодно. Варю овсянку, нарезаю ветчину.

Сегодня Мише Туркевичу исполняется двадцать девять лет. Объявляю ребятам подъем, оставляю на спальнике именинника шо­коладку «от зайчика».

После завтрака занимаемся благоустройством бивуака. Работы много: рассортировать грузы, построить продуктовый склад, кухню, установить радиоантенну, жилые палатки.

В 11 часов приходит очередной караван с грузами. На вновь прибывших уже навалилась «горняшка»: каждое резкое движение отдается нестерпимой головной болью. И несмотря на все это, мы счастливы, мы под Эверестом!

Вечером — торжественный ужин в честь Мишиного дня рождения. Потом это станет одной из наших традиций — по-семейному, весело отмечать дни рождения.

Подарок Туркевичу вручают самый что ни на есть альпинист­ский — кусок веревки, оставленной на Кхумбу участниками одной из предыдущих экспедиций — она очень легкая, сплетена из лески. В будущем эта веревка нам пригодится — связавшись ею, будем с Мишей ходить по леднику, плато Западного цирка, взойдем на вер­шину...

Укладываемся рано — всех клонит ко сну. Нельзя сказать, что палатка встречает теплом и уютом — на термометре минус десять.



23 марта. Сегодня над лагерем торжественно подняты флаги СССР и Непала. Готовимся к первому выходу, а баула с моими ве­щами все еще нет. Придется Туркевичу поделиться со мной экипи­ровкой.

Группа Мысловского — сам Эдик, Володя Балыбердин, Володя Шопин, Коля Черный — тоже выходит наверх, с ночевкой.



24 марта. Подъем в 5.30. Кхумбу лучше проходить пораньше.
Наша задача — облегчить путь по ледопаду и вынести часть грузов выше 6000 метров. Взяв по десять килограммов грузов, выходим вчетвером. Валя Иванов — командир, Миша Туркевич, я и Володя
Пучков (он в нашей четверке вместо Сережи Ефимова — тот с ка­раваном еще где-то на подходах). После тридцати минут ходу надо надевать кошки — без них по Кхумбу не побегаешь.

Путь по ледопаду уже промаркирован красными флажками, кое-где навешены веревочные перила, через трещины переброшены удоб­ные дюралевые лестницы. Длина одной секции около двух метров, но их можно соединять специальными шпильками, удлиняя насколь­ко потребуется. Можно класть горизонтально, укреплять вертикаль­но. В наших горах, где тактика восхождений иная, подобные при­способления не применяются. Пройти даже сложный ледопад при соответствующей подготовке можно и без их помощи. Другое дело здесь: через Кхумбу нужно пронести больше тонны грузов, и ле­сенки — отличное подспорье, позволяющее сэкономить время и си­лы.

При подходе к отметке 6000 метров догоняем группу Славы Онищенко. В ней наш земляк Алеша Москальцо». Здесь сложное и опасное место — ледяная стена высотой метров тридцать, подход к ней по забитой льдом трещине, и сверху нависают глыбы льда.

Навешиваем веревочные лестницы и одну дюралевую, трехсекционную. Выше выносим еще одну лестницу и все снаряжение — оно будет транспортироваться в промежуточные лагеря.

Нас провожает Пумори — это одна из двух неизвестно откуда пришедших в лагерь собак. Ведут они себя дружелюбно и вежливо, в палатки и кухню пробраться не пытаются, спят прямо на снегу, как наши северные лайки.

Интересно наблюдать, как черный пушистый колобок резво катится вверх по склону. Мы идем в кошках, а Пумори на крутых и скользких участках использует собственные когти. Одно из трудных мест ей все же не удается преодолеть. Мы уходим дальше, а Пу­мори, жалобно поскулив, поворачивает к базовому лагерю.

На подъеме голова прямо раскалывается. На спуске еще хуже. В лагере отказываюсь от обеда. Знаю — это от «горняшки», пройдет, но все равно на душе скверно. Миша приносит из кают-компании кружку горячего чая. Как это согревает — не столько чай, сколько забота друга!

Группа Мысловского вместе с Овчинниковым ушла наверх. Ее задача организовать первый промежуточный лагерь на высоте 6500. Оттуда начинается наш маршрут на вершину.



25 марта. Лагерь весь в снегу. Красота неописуемая: четкие си­луэты гор, ослепительная синева неба, искрящийся снег... Володя Воскобойников уже при исполнении — руководит своей кухонной командой. Наша экспедиция первая, которая применяет для приго­товления пищи газ — все предыдущие топили печи дровами, без­жалостно уничтожая деревья в предгорьях. Теперь район Эвереста объявлен заповедником, пользоваться дровами запрещается.

В полдень приходит очередной караваи. Носильщики принесли газовые баллоны и — о радость! — мой баул.

Одновременно с караваном к нам пришли первые гости — аме­риканские туристы, совершающие путешествие, так называемый трекинг.

Трекинг — весьма своеобразный, чисто непальский вид пешего туризма, составляющий немалую часть валютных поступлений стра­ны, название его произошло от английского слова, которое означает «пересекать», «совершать марш».

Секрет популярности этого вида туризма в том, что многих при­влекают Гималаи, но не всем по силам подняться на их вершины, да ведь и необязательно это делать. И десятки туристских агентств, трекинг-бюро предлагают на выбор заманчивые маршруты — к под­ножиям Аннапурны, Дхаулагири, Эвереста... Необходимо лишь зару­читься разрешением властей. Происходит это без особых проблем,— по данным министерства туризма Непала, за год выписывается око­ло 30 тысяч пропусков в горы.

Трекинг — прекрасный, доступный, правда, лишь людям обеспе­ченным, активный отдых: это и легкие пешие переходы по долинам рек, предгорьям, и достаточно сложные маршруты, когда приходится преодолевать высокогорные перевалы, подниматься в зону вечных снегов. Группы туристов, обычно небольшие, сопровождают опытные гиды, носильщики, даже нередко и повар. Движутся они по кара­ванным тропам, веками связывающим здешние селения.

Для местных жителей трекинг — один из главных источников заработка: они охотно и добросовестно работают на туристских маршрутах носильщиками. В деревнях, через которые проходят особо оживленные треки, можно увидеть десятки лавчонок, торгую­щих сувенирами, заночевать в одном из примитивных с громкими названиями отелей, хозяева которых буквально дерутся за постояль­цев.

Ходит подобными маршрутами не только молодежь, но и люди пожилые. Угощаем гостей чаем. Они в восторге — горная экзотика плюс русское гостеприимство.

Наконец наши мастера наладили коротковолновую радиостан­цию «Ангара» для связи с Катманду. Но связи нет. Удалось свя­заться с аэропортом в Лукле. Авиационные радисты передадут на­ше сообщение в аэропорт Катманду, а оттуда будет передано в советское посольство: экспедиция успешно достигла базового лагеря и начала свою работу.

Вечером руководитель экспедиции Евгений Игоревич Тамм объявляет нашей группе на завтра выход. Цель — обработка маршру­та от первого до второго лагеря. По плану это должно занять у нас два дня. Очень беспокоит горло, болит ухо, но доктор разрешает мне выход, и, значит, я выйду. Будь это не под Эверестом, а где-нибудь в наших горах, никакая сила не заставила бы меня идти наверх, но здесь совсем другое дело, здесь каждый, несмотря ни на что, будет выкладываться до предела, и не только потому, что за нами — несколько поколений советских альпинистов, мечтавших по­корить высотный полюс: здесь, в Непале, мы представляем нашу Родину, и оценивать нас будут не просто как команду альпинистов, а как представителей Страны Советов.



26 марта. 5.30 утра. Термометр в нашей палатке показывает четырнадцать градусов мороза. Собираю рюкзак. В голове — мали­новый звон, ноги ватные, каждая клеточка моего организма про­тивится этому раннему подъему, предстоящей трудной работе.

Рюкзак максимально облегчил, личных вещей беру совсем мало, даже фотоаппарат оставляю внизу. Только маленький транзистор­ный приемник, мой неизменный спутник на восхождениях послед­них лет, со мной. Весит он очень мало, а как согревает душу зна­комая песня, даже просто сводка погоды, когда ночуешь где-нибудь на притулившейся к стене полке или на снежном плато, тем более здесь, вдали от дома.

По ледопаду идем тяжело, медленно. Через час нас догоняют шерпы с грузами, их «горняшка» не мучает; идут бодро, однако обходить нас не спешат — вчерашний путь занесло снегом, и они считают, что будет неплохо, если мы протопчем следы в снегу.

К промежуточному лагерю на высоте 6100 выходим в час дня. Здесь в двух палатках отдыхают ребята из группы Мысловского и Овчинников, которые возвращаются с высоты 6500, где обозначили место для первого лагеря. Конечно, они полны впечатлений. Да, сюрпризов Эверест приготовил нам, как видно, немало и вчера пре­поднес ребятам первый из них.

Группа Эдика Мысловского установила в первом лагере боль­шую палатку «Зима». Палатка — из прочного каландрированного капрона, похожа она на цирк-шапито, такой же, как он, формы и конструкции, только, конечно, поменьше размером. Ночью, когда все улеглись, ветер, он и до того был не слабым, усилился. Палат­ку завалило и так трепало о камни, что в одном месте прорвало. В образовавшуюся прореху унесло пуховку Володи Шопина — он в это время спасал кинокамеру. Пока ребята ставили палатку, Бэл (так мы называем Володю Балыбердина) спиной закрывал «амбра­зуру», чтобы не улетели остальные вещи.

Овчинников не советует нам идти сегодня к первому лагерю: видимость плохая, следы заметает, а дорога туда займет часа четы­ре, а то и пять. Шерпы, оставив грузы, сразу начинают спуск. А нам как быть? В лагере нет спальных мешков, не занесли сюда и кариматы (непромокаемые подстилки). И все же решаем не терять высоту — заночевать здесь. Пуховые куртки, брюки, жилеты есть у всех. И подстелив под себя все мало-мальски пригодное, устраи­ваемся на ночлег, не снимая внутренних ботинок.

Французские альпинистские ботинки, которыми пользуются мно­гие, двойные: верхний ботинок — из кожи, внутренний — из искус­ственного фетра.

Изрядно померзнув в них на Памире во время испытаний сна­ряжения, участники экспедиции предложили внутренние ботинки сделать из более надежного материала. На Московской фабрике спортивной обуви нам сшили отличные унтята из меха. Сегодня — при отсутствии спальников — мы в полной мере можем оценить их высокое качество.

За день все устали. Давно пора спать, но что-то не спится, слу­шаем передачи из Москвы. Ночь проходит беспокойно. Это почти холодная ночевка, такие ночевки даже на уровне моря не назовешь приятными, а уж здесь тем более.

27 марта. Хмурое утро: настроение после такой ночи под стать погоде. Выходим к первому лагерю на 6500. От ледового лагеря на 6100 до первого промежуточного наш путь проходит по Запад­ному цирку, или, как его еще называют, Долине Безмолвия. Это огромное снежно-ледовое плато — основной бассейн питания ледника Кхумбу,— окруженное высоко вздымающимися хребтами. Слева — склоны западного гребня Эвереста. Справа — Нупцзе. Венчает па­нораму, возвышаясь над Западным цирком, четвертый восьмитысяч­ник планеты — Лхоцзе. Плато цирка разорвано зловещего вида тре­щинами — величественная, но несколько мрачная красота.

Идем под склонами Нупцзе. С них, переливаясь на солнце, сви­сают голубые кружева ледников. Только бы не рухнули эти много­тонные оборки. Гребни, ведущие к вершине Нупцзе, в ажурных снежных надувах. Стараются жестокие здешние ветры.

Перед нами во всей красе — Эверест! До этого на подходе к монастырю Тхьянгбоче видели только самую его макушку. Из За­падного цирка просматривается весь предстоящий нам путь. Вот он, двухкилометровый контрфорс юго-западной стены. Маршрут пре­дельно сложный, превосходящий все пройденные до нас, считаю­щийся абсолютно непроходимым. Но что такое альпинизм, да и вообще спорт, как не преодоление того, что считалось непреодоли­мым? А жизнь? Разве не постоянное преодоление?

Идти все труднее, то и дело останавливаемся — сказывается вы­сота. Мы отстали от запланированного графика. Надо спешить выполнить намеченное до начала весенних муссонов, иначе восхожде­ние из-за непогоды станет невозможным. Спешим, и на достаточную акклиматизацию времени нет, организм протестует против этой спешки: одних преследует головная боль, у других — бессонница, третьи не могут есть. Все кашляют, простужены. Но какое это сей­час имеет значение? Мы взойдем па Эверест. Обязательно! Ты слы­шишь, гора?

Пять трудных часов позади. Вот и первый лагерь. Когда выхо­дили, думалось: поднимемся, быстренько перекусим и — на обработ­ку маршрута. Теперь об этом не может быть и речи — ставим па­латку, готовим обед.

Лагерь расположен у начала нескольких маршрутов: тут марш­рут и на Эверест, и на Лхоцзе. Здесь и до нас устраивали проме­жуточные бивуаки многие экспедиции. Находим трофеи — продукты болгарской экспедиции на Лхоцзе. Консервы на такой высоте не портятся годами. Снимаем пробу с болгарского перца, острого соу­са, клюквенного джема.

Спать укладываемся рано. Ночуем в четырехместной высотной
палатке, в двойных спальных мешках (такие у нас и в базовом ла­гере).

28 марта. Выходим на обработку маршрута над первым лагерем. Собственно, это и есть начало нашего пути на Эверест. Берем по четыре веревки (длина каждой — сорок пять метров), крючья, ка­рабины, палатки. Надеваем каски — предстоит лазание по скалам. После часа ходьбы мы у начала маршрута. Выбирая наиболее ра­циональный вариант пути, решаем пройти^ сначала по ледовому ко­нусу, чтобы добраться до более простых скал. Подгорная трещина не слишком широка, без труда преодолеваем ее. Навесив веревку, подхожу к скалам и забиваю два крюка. Есть первые крючья в сте­не Эвереста!

Маршрут начинаем левее, метрах в пятистах от кулуара Бонинг-тона. Здесь пояс светлых гранитов, который тянется метров на 350—400. Туркевич становится на страховку, и я иду вверх. Пер­вые две веревки (в альпинизме веревка составляет единицу длины) проходим без проблем, скалы здесь средней сложности.

Навешивая веревки, думаю о том, что за нами здесь будут хо­дить ребята с грузами для верхних лагерей. Стараемся выбирать наиболее рациональный путь. Пять веревок первым прохожу я. За­тем вперед выходит Туркевич. Страхую Мишу и любуюсь пейзажа­ми. Отличная погода, солнечно. Видимость, как говорят летчики (а мы уже на их высотах), миллион на миллион. Удивительные краски, напоминающие пейзажи Рокуэлла Кента и певца Гималаев Николая Рериха. Иногда приходилось слышать, что колорит их картин наду­ман. Так может сказать только человек, не бывавший в высокогорье. Здесь наблюдаешь именно рериховскую гамму цветов — чистых, не­обыкновенной яркости. Но никакие картины не могут сравниться с горами в натуре.

Лазать стараемся плавно, размеренно. Каждое резкое движение сбивает дыхание. Высота довольно бесцеремонно напоминает, что мы не на крымских скалах.

В три часа нас сменяют Иванов с Пучковым. Им осталось наве­сить семь веревок. Спускаемся с Мишей вниз с помощью специаль­ных тормозных устройств. Несколько минут — и мы уже в первом лагере. Готовим обед, ждем ребят.

Группа Славы Онищенко сделала сегодня две ходки из промежу­точного в первый лагерь. Одну — плановую, а па другую их Валя Иванов подначил, мол, слабо вам еще раз в первый лагерь под­няться. Они поднялись снова. Смотреть на них было страшно — черные.

Не стоило так выкладываться, ведь главная работа впереди, да и настоящей акклиматизации еще нет. Мне кажется, Славиной группе все еще не дает покоя то, что она запасная, и ребята изо всех сил стараются сделать не только намеченное, но и обязатель­но больше. И в конечном итоге — ненужная работа на износ. А у них была надежда — по прибытии в базовый лагерь четко оговари­валось: нет основных и запасных, есть команда, в которой каждый достоин и может взойти на вершину.

29 марта. Утром выходим из первого лагеря вниз. Погода солнечная, безветренная. В промежуточном лагере на 6100 встречаем шерпов, они носят грузы через ледопад. Тюки и баллоны свалены беспорядочной кучей возле палатки. Обедаем с шерпами и спускаем­ся дальше. В лагере — вкусные запахи из кухни. И хоть мы недав­но обедали, радушие Володи Воскобойникова и его команды за­ставляет это обстоятельство в расчет не принимать: обедаем еще раз, и с завидным аппетитом, а это верный признак того, что ак­климатизация проходит успешно.

Вечером — разбор выхода. У альпинистов разбор — венец любо­го восхождения, будь они новички, разрядники или мастера. Де­тально обсуждаются все перипетии на маршруте. В основе этой традиции — точный психологический расчет, мудрость ж опыт мно­гих поколений альпинистов. В ходе восхождения споры, выяснения отношений, взаимные упреки ни к чему хорошему не приводят, бо­лее того, могут стать причиной трагедии — история спорта знает такие примеры. Спустившись с горы, пожалуйста, высказывай все, что, как говорится, накипело. Но приготовься услышать, что думают товарищи по восхождению о твоих действиях. Разговор идет абсо­лютно откровенный, иначе и быть не может: не в походы выходно­го дня ходим.

Итак, первый разбор. Дебаты на нем разгорелись из-за избран­ного нами пути: кто-то считает, что его необходимо максимально усложнить, есть сторонники золотой середины, но большинство — за трезвый расчет. Маршрут, намеченный нами для первопрохождения, и так уникален по сложности. Значит, надо выбирать наиболее ра­циональный его вариант, идти там, где легче, именно потому, что ни на одном из участков легкости ждать и искать не приходится.

30 марта. Прекрасное тихое утро. Сегодня на 4—5 дней выходит наверх группа Эдика Мысловского и Овчинников. Они планируют обработать маршрут до второго лагеря. У нас — отдых. После спуска с маршрута чувствуем, как за спиной потихоньку растут крылышки: настроение такое, будто завтра залезем на гору.

В первые дни громада Эвереста психологически буквально по­давляла. Хоть мы были настроены по-боевому, чувство тревоги все-таки таилось где-то в глубине души: сколько мрачных историй


гималайской хроники довелось читать. Совсем по-другому почувст­вовали себя, когда подержались руками за скалы Эвереста, забили в них первые крючья. Энтузиазма у всех прибавилось, во-первых, по­тому что мы адаптировались к высоте, во-вторых — это уже не под­ходы, не грузовые ходки по ледопаду — началось собственно вос­хождение, обычное восхождение на необычную вершину: «Богиню — мать гор». Идет обработка маршрута, навешиваются веревки, орга­низуются лагеря. Вчера группа Славы Онищенко вынесла наверх снаряжение для второго лагеря.

Еще одно приятное событие — открыта наша эксперименталь­ная гелиобаня. Похожа она на шатер, сверху — бак из прорезинен­ной ткани, обогревающийся солнцем. Воду в этот бак закачиваем небольшим насосом, который приводится в действие ногой. Распо­ложено это монументальное сооружение на леднике. И хоть сол­нышко здесь довольно яркое, вода до нужной температуры нагре­ваться не успевает. Греем ее еще и на примусах. Зато какое это блаженство — смыть походную грязь, а вместе с ней и уста­лость.

Вообще, кухня, баня в таких экспедициях — объекты номер один, главное развлечение. Взяли мы с собой, конечно, и книги (в основном приключенческие — серьезное чтение здесь не идет), жур­налы и магнитофонные записи. Можно сыграть в домино — им очень увлекаются наши офицеры связи, работы по специальности у них практически нет. Есть шашки, шахматы, занимательная игра «Эру­дит». Словом, скучать не приходится, да и некогда.

Наконец-то появилась связь с Катманду! Работники советского посольства желают нам успешной работы, хорошей погоды, легких рюкзаков.

Основная часть грузов поднята в ледовый лагерь на 6100 и выше.

Мы постоянно на виду. Сюда, в район Эвереста, совершают па­ломничество сотни туристов — сейчас самый пик сезона. Машина трекинг-бизнеса запущена на максимальные обороты. Чтобы эта обстоятельство не отражалось особенно на ритме лагерной жизни, офицер связи мистер Шрест поставил на самом видном месте щит с надписью по-английски «Посторонним вход воспрещен». Правда, в непогоду грозная надпись теряет силу: не было случая, чтобы мы отказали кому-либо в приюте — переждать ненастье здесь можно было только в наших палатках.

Вечер завершается прямо-таки идиллической картиной: лепим под руководством Володи Воскобойникова вареники.

31 марта. Есть у нас такая расхожая шутка: альпинист до два­дцати пяти лет — скалолаз, потом — «техник» (специализируется на технически сложных восхождениях), после тридцати пяти — «высот­ник». Подтверждение тому, что шутку эту придумали люди знающие, тот факт, что средний возраст участников нашей команды — три­дцать пять лет. А самый средний, конечно, я — сегодня мне три­дцать пять.

В пору нашей юности была песня: «Тридцать лет — это возраст вершины, тридцать лет — это время свершений... А потом начинаешь спускаться...» Ну уж, нет! Я за то, чтобы подниматься. Эверест — вот он, совсем рядом.

День провожу в приятном ничегонеделании. Во время связи группа Мысловского передала, что место для второго лагеря най­дено.


  1. апреля. У нашей группы отдых. Наверх вышла группа Валиева с шерпом Навангом. Эрик Ильинский, руководитель алма-атин­ской четверки, еще не акклиматизировался. Группа Мысловского строит площадку для второго лагеря на высоте 7350. Жалуются, что место для палаток приходится буквально лепить из снега и камней, которые укладываются в рыбацкую сеть.

  2. апреля. Отдыхаем. Сегодня наверх вышли Ильинский и Хута Хергиани. На обработке стены группа Валиева. А нам предстоит таскать грузы из первого во второй лагерь. Энтузиазма такой расклад у нас, понятно, не вызывает. Четверке по силам боль­шее.

— Зачем в экспедицию взяли скалолазов? — возмущается Туркевич. — Чтобы проходить самые сложные участки или носить гру­зы?

Но спортивная дисциплина заставляет нас подчиниться. Ничего не поделаешь: грузов еще много, шерпы не справляются с их пере­ноской.

Базовый лагерь приобрел уже вполне цивилизованный вид. Есть у нас свои улицы и площади. Надпись на палатке наших тренеров Романова и Овчинникова, к примеру, сообщает, что вы пришли в Тренерский тупик, палатка Хомутова и Онищенко стоит выше всех, это — Хомутовские выселки, на палатке начальника экспедиции то­же табличка: Хижина дяди Тамма, Кхумбу-латория — владения док­тора Орловского.

Двадцать пять ярких, красивых палаток — жилые помещения. Кроме того, есть специальные складские палатки для продуктов и снаряжения.

Нас так много, что в столовой всем помещаться стало трудно. Построили еще одну. Офицеры связи питаются обычно с нами, но если соскучатся за блюдами национальной кухни, присоединяются к соотечественникам.

В отдельной палатке радиостанция, еще в одной — поликлиника, где ведет прием больных и по совместительству обитает наш доктор, он же психолог, общий друг и наш любимец Свет Петрович.

Гордость Володи Воскобойникова — кухня. Здесь все сверкает чистотой и колдуют над кастрюлями Володины помощники в белых халатах. Работают шерпы очень старательно, буквально от зари до зари, впрочем, сам Воскобойников — не меньше. Наших официантов Бидендру и Сана очень скоро стали звать Борей и Саней. Они не только с удовольствием откликаются на новые имена, но уже научи­лись понимать по-русски (шерпы вообще очень восприимчивы к языкам, самые обиходные фразы могут сказать и по-английски, и по-испански, и по-японски — смотря кто с какой экспедицией ра­ботал). Лучше всех кухонная команда понимает, конечно, Воло­дю — он для шерпов главный авторитет во всех вопросах лагерной жизни.

Воскобойников — кандидат технических наук, заместитель гене­рального директора Всесоюзного научно-производственного объеди­нения пищеконцентратной промышленности и специальной пищевой технологии, а еще — повар по призванию. За все время нашего пре­бывания в Гималаях ни разу в столовой не повторилось меню. Все было вкусно, питательно, разнообразно. Повторы были только по за­казу, на «бис».

Руководителем экспедиционной кухни Володя стал случайно. Приехал на один из сборов как представитель института, готовив­шего рационы для нас. На роль повара готовился совсем другой, специалист, в отличие от Воскобойникова повар только по долж­ности. Но всем понравился Володя — веселый, дружелюбный, пре­красный знаток своего дела, он сразу пришелся ко двору. Так и стал специалистом по питанию.

Не только у Володи, у всех нас отличные отношения с шерпами. Это удивительно спокойный, доброжелательный народ. Они очень сильны, выносливы. Вполне могли бы быть чемпионами по переноске тяжестей в горах, если бы проводились такие соревнования. На них можно увидеть форму экспедиций со всего света. Выдача формы и снаряжения — обязательное условие любого контрак­та. Многие тут же продают полученную форму — это выгодный бизнес.

Шерпы очень набожны. Придя в лагерь, первым делом оградили его разноцветными ритуальными флажками, на которых написаны молитвы. Ветер колышет флажки, и молитвы, как надеются шерпы, постоянно идут к богу. Еще они соорудили ритуальную печь и пе­ред выходом зажигают в ней можжевельник.

Вечер. Как обычно, ветер, морозно. Рядом с лагерем грохочут со склонов гор ледовые обвалы. Эта канонада не прекращается и ночью.



3 апреля. Сегодня у нас выход. Цель — заброска грузов из пер­вого во второй лагерь. Целесообразность такого задания для меня лично была непонятна. Но таково решение наших руководителей. Уходим на три дня.

За время нашего отдыха Кхумбу несколько изменился, местами разошлись трещины. Особенно он стал опасен в верхней части, где у нас навешены вертикальные лестницы. Трещина перед ледовой стеной разошлась настолько, что скоро будет невозможно подойти к стене. Задерживаемся, чтобы перевесить лестницы правее. Этой работой ежедневно занимается «комендант Кхумбу» Леша Трощиненко и все, кто есть на подхвате. Но и Кхумбу не дремлет.

Через два часа мы уже в первом лагере. Вот что значит войти в форму.

4 апреля. Шли до второго лагеря шесть часов, подбирая по пути грузы, оставленные па маршруте группой Мысловского. Здесь в пол­ной мере оценили достоинства своих рюкзаков. На них много лямок, это помогает регулировать положение рюкзака на спине таким об­разом, что основное давление приходится на область бедер, а плачи разгружены. При лазании по скалам так не только удобнее — без­опаснее.

Расстояние между лагерями — 30 веревок, перепад высот — 800 метров. Очень длинный, изнурительный переход. Скалы разной сложности, есть участки довольно заковыристые, плюс к этому все­му еще и высота, ветер, снег...

Во втором лагере установлены палатки. Ходить здесь надо толь­ко прищелкнутым к веревке — возможности «улететь» неограни­ченные.

В первый лагерь возвращаемся к вечеру. Продуктов там мало, и спать ложимся на английский манер — с чувством легкого голода. Туркевич уверяет, что это очень полезно.



5 апреля. Сегодня с нами впервые идет запоздавший Сергей Ефимов. И еще кинооператор Хута Хергиани — будет нас снимать на маршруте. Идем без приключений, если не считать того, что Валю Иванова ударил по плечу летевший сверху камень. Перелома нет, отделался ушибом.

6 апреля. Утром — вот это сервис! — шерпы подают нам «в пос­тель» чай с молоком. Трое из них пойдут с нами во второй лагерь. Они берут по 4 баллона с кислородом, это около 15 килограммов. Мы берем столько же, чтобы не оставить все силы на маршруте.

Погода испортилась. Ветер. Снег. Дошли с Мишей до 16-й ве­ревки и решили перевесить ее — неудачно навешена. Небрежность в нашем деле (впрочем, как и в тысячах других, скажем, у врачей, летчиков, учителей) чревата... Здесь нас догоняет один из шерпов, Темба. Обходит меня, дергает основную веревку, чтобы его про­пустил Миша. Пока эти ребята в лучшей форме, чем мы, потому и обходят. Ничего, посмотрим, как будет повыше. Интересно они хо­дят по веревочным перилам — пробежит несколько метров, постоит, отдохнет, снова бежит.

Во втором лагере группа Онищенко, которая из-за непогоды не вышла на заброску грузов в третий лагерь. Ребята нас ждали, при­готовили сок, но пить его нет никакого желания — очень холодно. Скорее вниз. Один из шерпов бросил свой груз на 17-й веревке. Жалуется, что очень болит голова. Валя Иванов тоже после вчераш­него случая с камнем не в форме. Работаем в ослабленном со­ставе.

7 апреля. Сегодня идем вниз. Отдыхать. В промежуточном лагере на высоте 6100 варим кисель. Запасы его у нас быстро иссякают —
кисель на высоте идет отлично. На Кхумбу будто кто-то рассыпал яркие бусы — это цветные куртки шерпов, которые несут грузы в первый лагерь. Ахпаци, одип из самых сильных и опытных, порав­нявшись с нами, говорит, что надо сделать удобнее стенку па ледо­паде — с грузом им сложно ее преодолевать.

Там, где требуется сила и выносливость, с шерпами трудно со­ревноваться. А вот технических навыков им, увы, недостает.



8 апреля. Утром отдыхаем. В баню выстроилась очередь. Сверху
ребята передали, что у Славы Онищенко «горняшка», плохо себя чувствует. О том, насколько это было плохо, знал только один Сла­ва.

9 апреля. Группа Онищенко передает, что Славе по-прежнему
плохо. Ему необходимо как можно быстрее вниз — это самое луч­шее лекарство от «горняшки».

Выходим с Мишей встречать Онищенко на ледопад. Иди тяже­ло, мучает кашель — мы ведь еще не восстановились. Постепенно втягиваемся в ритм движения. Становится немного легче. Вот уже и ребята. Онищенко идет с кислородом, его поддерживают Голодов и Москальцов. Походка раскоординированная, взгляд мутный — буд­то видит и не видит нас и все происходящее. Похоже, Славе наверх в этом сезоне уже не ходить. Сменяем с Мишей ребят, идем со Сла­вой. В лагере Онищенко приободрился, даже ужинал. Переносим Славу в кают-компанию. Раскладушку устанавливаем прямо на сто­лах — так доктору удобнее ввести капельницу с раствором необхо­димых лекарств. Всю ночь Голодов и кинооператор Дима Коваленко не отходят от Славы. К утру ему становится лучше.

Ночи по-прежнему морозные — минус десять. Сейчас полнолу­ние. Небо чистое, усыпанное неправдоподобно огромными звездами. В лунной синеве громады гор совершенно невесомы, призрачны. Ка­кое счастье видеть все это! Какое счастье, что помощь успела во­время, что еще не раз увидит это небо и горы Слава Онищенко — великолепный альпинист, отличный парень, с которым мы много ходили в Альпах, Кордильерах, на Кавказе, Памире и Тянь-Шане.

10 апреля. Сегодня Дима Коваленко приглашает нас на кино­съемку. Солнце — будто по заказу. Демонстрируем на ледопаде про­хождение ледовой стенки в связке со сменой ведущего. Интересно, как это будет выглядеть в будущем фильме? Не исключено, что кадры пойдут на фоне интригующей музыки и диктор будет ком­ментировать: «Они идут к вершине. Этот нелегкий путь пройти да­но лишь настоящим мужчинам». На самом деле пока это просто про­гулка. И до вершины нам еще...

Вечером разбор работы группы Онищепко. Сделано меньше, чем запланировано. Разговор идет суровый. Руководители поначалу ви­нят во всех неудачах выхода команду. Затем все же приходят к вы­воду — ребята не виноваты.

Причина неудач, по-моему, в том, что группа начала восхожде­ние недостаточно восстановившись после предыдущего выхода. Две ходки с грузами из ледового лагеря в первый лагерь, потом обра­ботка маршрута в сторону второго лагеря. И Слава, конечно, вы­кладывался больше всех.

На связи группа Мысловского сообщила, что чуть ниже плеча бастиона установлена палатка. Высота третьего лагеря 7800 метров. Снег засыпал скалы, а ребята не взяли с собой кошки и вынужде­ны ночевать в третьем лагере.



11 апреля. Славе стало лучше. Конечно, не настолько, чтобы доктор позволил ему встать.

Совершаю экскурсию по окрестностям базового лагеря. Всюду следы побывавших здесь экспедиций — консервные банки, бутылки. Отвратительное зрелище. Надо совсем не любить горы, чтобы ос­тавлять по себе такую память. Правительство Непала всерьез оза­бочено проблемой сохранения природы в горах. Здесь, к примеру, запрещено пользоваться дровами, жечь костры, (ритуальные печки шерпов — исключение). Но этих мер, очевидно, недостаточно. Впро­чем, это проблема глобальная. Печально, что она касается и наших гор — Памира, Кавказа, Крыма.



12 апреля. С утра улыбающееся солнце, после обеда ветер со снегом — типично гималайская погода. Оглушительный грохот летящих с ледопадов глыб. Завтра выходим на обработку пути выше третьего лагеря.

13 апреля. Сегодня необычный день. Идем обрабатывать марш­рут выше восьми тысяч метров. «Зоной смерти» называют такие высоты. Там не то что лазать по сложным скалам, опасно просто находиться длительное время. Запало в память прочитанное где-то: «Там рассудок мрачен и эмоции бесцветны».

Посмотрим. Все это будет там, наверху. А пока обычные хлопо­ты перед выходом. Завтрак, проверка снаряжения. Вместе с нами идут наверх пять шерпов. Утром, соблюдая свой ритуал, они за­жгли священный огонь. По лагерю потянуло приятным можжеве­ловым дымком.

Выход из лагеря, как всегда, мимо ритуальной печки. Ее огонь, как верят шерпы, должен отвести от них, а заодно и от нас, козни злых горных духов.

Дорога по леднику и дальше, до самого второго лагеря, хожена каждым не раз и хорошо знакома. Правда, ледник не стоит на месте, а движется довольно резво, со скоростью метр в сутки, хоро­ня в своих трещинах лесенки. Ночуем в первом лагере. На вечер­ней связи Мысловский передал, что они с Бэлом прошли еще че­тыре веревки и вышли к высоте 8000 метров! Завтра начинают спуск вниз. Дальше обрабатывать маршрут, искать место для чет­вертого лагеря и устанавливать его предстоит нашей четверке. Ве­чером шерпы поют песни. Беседуем с ними на разные житейские темы: о семьях, детях, обычаях. Попутно выясняется, что сегодняш­няя ночь — новогодняя! В Непале наступает 2039 год. Но так, как принято у нас, его здесь не встречают.



14 апреля. Покидаем первый лагерь. Солнечно, безветренно. С рюкзаком идти даже жарко. Наверное, поэтому так тяжело дается каждый шаг. На шестнадцатой веревке встречаю Балыбердина. Он дает советы по обработке маршрута выше третьего лагеря. И в это время сверху — еле успеваем спрятать головы под выступ скалы — камнепад! Пронесло... Несколько мелких камней в рюкзаке — па память. Могло быть и по-другому.

Во второй лагерь прихожу раньше ребят. В палатке отдыхает Эдик Мысловский. Отправляюсь рубить лед для обеда: на таких высотах вода лишь в твердом состоянии.

Вспомнилось, как однажды на Юго-Западном Памире мы делали первовосхождение на безымянный пик высотой около 5000 метров. Сейчас это пик Советского Бадахшана. Ключевым участком нашего маршрута была 600-метровая стена. Ни воды на ней, ни снега. И сложность такая, что за день не пройти. Воду с собой нести — тяжело, неудобно. И тогда на леднике под маршрутом нарубили льда, сложили в полиэтиленовый мешок, сверху натянули еще один — джутовый, чтобы лед не таял, и два дня, за которые прошли стену, им пользовались. На Эверест лед носить незачем. Могло бы и поменьше его быть.

Ужинаем с аппетитом, а вот спим плохо, беспокойно. Впервые ночуем на высоте 7300.



15 апреля. Путь к третьему лагерю представляет собой стену. После снегопада полки на ней заснежены и идти трудно, тем более что у нас довольно увесистые — 15-килограммовые — рюкзаки.

Перед третьим лагерем чувствую, что больше не могу сделать ни шагу. Слышу где-то рядом голоса, музыку. Беспокойно верчу головой — никого. Ребята ушли далеко вперед. Слуховые галлюци­нации, что ли?

Надо идти. Надо! Шаг. Еще один. Еще... Не доходя пару вере­вок до палаток, спотыкаюсь об оставленный кем-то рюкзак. Потом узнал, что это Сережа Ефимов так вымотался с ним, что решил рюк­зак бросить и вернуться за ним утром.

В третий лагерь прихожу, когда уже темнеет. Есть не хочется. Пьем сок, чай. Настроение у всех какое-то подавленное.

Спать ложимся, не подключаясь к кислородным баллонам. Но мой баллон все-таки рядом. С высотой, думаю, лучше не шутить. Около часа безуспешно пытаюсь уснуть. Только удается забыться — тут же просыпаюсь от удушья. Не могу согреться, мерзнут руки, ноги. Это гипоксия, кислородное голодание. Так не пойдет. Ставлю подачу кислорода на 0,5 литра в минуту, надеваю маску. Как хоро­шо! Что значит кислород — сразу же стало тепло, зверски хочется есть — ладно, с этим подождем до утра. А сейчас — спать. Валя, Сережа и Миша ворочаются, вздыхают. Спят без кислорода. Ну и зря.

16 апреля. Просыпаемся в шесть утра. Палатка изнутри вся в инее. Миша уже раскочегарил примус. Оттаявший иней течет, за шиворот и в спальники.

— Переходим к водным процедурам, — комментирует Туркевич. Настроение ему не портит даже гипоксия.

Места в палатке мало, одеваемся по очереди. При этом надо по­стараться не опрокинуть примус с остатками чая.

Процедура одевания закончена. Вылезаем с Мишей из палатки, начинаем одевать страховочные обвязки, кислородную аппаратуру. Отчаянно мерзнут руки и ноги. Пальцы не слушаются. Несколько минут борюсь с кариматом. Он на морозе замерз, как лист же­леза, и никак не желает скручиваться валиком, чтобы его можно было нести. Завтра надо будет провести эту процедуру в па­латке.

Но вот подключен кислород, и сразу будто теплеет на несколько градусов. Ничего загадочного. Элементарная физиология. Когда ор­ганизм испытывает кислородное голодание, кровью снабжаются прежде всего жизненно важные органы, а конечности — в послед­нюю очередь. Потому они больше всего и мерзнут.

Выходим на маршрут, взяв по две веревки и все необходимое. Проходим без приключений восемь веревок, навешенных группой Мысловского. Единственная проблема — запотевают солнцезащит­ные очки. Приходится их протирать, поправлять — теряется время. Но и без них нельзя — можно обжечь глаза. К полудню выходим к концу закрепленной нашими предшественниками веревки. Я уже от­дышался, а Мише необходим отдых. Решаем, что он станет на стра­ховку, а я выйду вперед. Поэтому облегчаем мой рюкзак килограм­мов на 10—12, а у Миши он, соответственно, на столько же тяже­леет.

Предо мной десятиметровая скальная стенка. Скалы типа слан­цев заснежены. Прежде чем ухватиться за зацепку, поставить ногу, приходится счищать снег. Хорошо, что день выдался относительно теплый и можно лезть в тонких хлопчатобумажных перчатках. Строение скал не позволяет забить достаточное количество ключьев. Лазание требует большого напряжения сил.

Очки совсем запотели. Снимаю их. Не идти же в самом деле на ощупь. Скалы здесь разрушенные, прежде чем сделать очеред­ной шаг, нужно тщательно опробовать каждую зацепку, каждый выступ.

Через каждые три-четыре метра останавливаюсь, чтобы отды­шаться. Высота дает о себе знать. Предполагаемый путь не облег­чается, а становится еще более сложным. Над нами нависает 400-метровая стена. Обойти? Не получится — справа и слева крутые сбросы.

Пройдены сорок метров. Закрепляю веревку на двух сблокиро­ванных крючьях, кричу Мише, что можно идти.

Туркевичу не позавидуешь: на такой высоте — с рюкзаком, в котором весу больше двадцати килограммов... Готовлю к работе следующую веревку. Отдышавшись, любуюсь открывающейся па­норамой. Сверкает снегом и льдом Нупцзе — мы уже выше ее вер­шины. Вот Лхоцзе, хорошо просматривается путь, по которому в прошлом году на нее взошли болгары. Лхоцзе похожа на зебру: по скалам гигантские светлые полосы.

Подходит вконец измотанный Миша. Тяжело, натужно дышит. Ему, понятно, сейчас не до красот.

Дальнейший наш путь — по крутым стенкам, которые переме­жаются узкими полками. Пройдя первую стенку, закрепляю верев­ку и кричу Туркевичу, чтобы подходил. Стараемся не терять друг друга из виду. Кислородные маски заглушают звук, и уже метров через десять-пятнадцать почти ничего не слышу. А альпинисты во время движения должны постоянно переговариваться. И это не разговоры от скуки, а чисто технические: «выдай веревку», «закре­пи», «страховка готова».

Миша уже рядом со мной. Дальше — вертикальная стенка с малым количеством зацепок. Мы с Туркевичем ходим в одной связке так давно, что понимаем друг друга с полувзгляда — слова необя­зательны. Миша молча подставляет мне бедро. Быстро влезаю ему на плечи и выхожу вверх, во внутренний угол. Скалы здесь тоже заснежены и разрушены. Сверху нависает карниз. Дальше путь только один — между скальной стеной и огромным снежным наду­вом. Эта щель так узка, что приходится протискиваться в нее, сняв рюкзак. Выбираюсь наконец на узкую полку. Справа — отвес в ку­луар Бонингтона, прямо вверх — крутая скальная стенка. Закреп­ляю веревку, Миша может идти. Лезу выше и... Дальше — нави­сающая стена. Трещин для забивки крючьев нет. Все же нахожу что-то, отдаленно напоминающее трещину, с огромным трудом за­биваю крюк. Уверенности в нем у меня мало, закрепляю веревку еще и за выступ.

Миша снова рядом со мной. Как пойдем дальше? Предлагаю лезть прямо вверх по крутому внутреннему углу с очень трудным началом. Но мой друг успел высмотреть путь влево по стене. Здесь, правда, начало не лучше, но дальше идти как будто можно.

На крюк навешена петля-оттяжка, хватаюсь за нее и, качнув­шись маятником, добираюсь до зацепок. Цирк на высоте 8200.

Правда, кроме Миши, аплодировать некому. А у Туркевича руки заняты — страхует меня. Прохожу по некоему подобию полочки, забиваю два крюка и принимаю Мишу.

Путь дальше — в таком же духе. Снизу слышим крики Иванова и Ефимова. Оказывается, зрители у нас все же были. Валя и Сере­жа напоминают, что пора возвращаться в лагерь.

К пяти часам на нашем счету пять навешенных веревок. Путь по скалам — в основном шестой, высшей категории трудности. Се­режа и Валя вечером рассказали, что были немало удивлены, наблюдая наш цирк. Иванов сравнил это с лазанием на Пти-Дрю, од­ной из сложнейших альпийских вершин.

Как мы устали, чувствуем только сейчас. Подключаю кислород. Теперь спать! Завтра трудный день.

17 апреля. Утро. Весело гудит примус. Миша готовит завтрак. Это постоянная обязанность Туркевича, поскольку спит возле при­муса.

В 8.30 утренняя радиосвязь. Тамм интересуется, как прошла ночь, какие планы на день. Связь всегда начинается с тех, кто вы­ше по маршруту. Сегодня это мы. Сообщаем, что двойка Туркевич — Бершов пойдет вперед и постарается обработать маршрут до удоб­ной площадки для четвертого лагеря, а Иванов с Ефимовым сде­лают ходку к новому лагерю уже со снаряжением.

Миша выходит на маршрут, а я жду, пока оденется Сережа. Вспомнив вчерашнее утро, обвязку и кислородное снаряжение на­деваю в палатке.

Наконец выхожу. На удивление быстро, где-то на пятой-шестой веревке догоняю Туркевича. К месту, где вчера была закончена об­работка маршрута, подходим к двум часам дня. Валя и Сережа вышли позже нас. Видим их пятью веревками ниже. Когда шли наверх, в кулуаре Бонингтона, далеко внизу, заметили следы лаге­ря его экспедиции, в верхней части кулуара — остатки веревок ан­гличан. Парадоксы гор: вчерашних следов на снегу — будто не бы­вало никогда, а остатки экспедиции семилетней давности — пожа­луйста. Маршрут англичан тоже проходил по юго-западной стене, но в стороне от нашего контрфорса. Тогда, в 1975-м, англичане покорили Эверест, но победа была омрачена трагедией — один из восходителей погиб. В память врезались слова руководителя экспе­диции Криса Бонингтона: «Это жестокое напоминание о том, на­сколько тонка грань между жизнью и смертью на Эвересте, как бы ни была сильна команда».

Сегодня первым в связке — Туркевич. Скалы, как и вчера, за­снежены, Миша сгребает снег с зацепок, а у меня — марш-бросок с полной выкладкой. Страдаю под рюкзаком, как вчера Туркевич. Если идти без остановок, темнеет в глазах. То и дело останавли­ваюсь, чтобы отдышаться.

С большим напряжением Миша проходит скальную стенку мет­ров в тридцать. Здесь два нависающих участка. Дальше — фирно­вый гребень.

Закончились крючья, ждем, когда их поднесет Ефимов. Вот и Сережа. Есть крючья, но появилась и проблема: забивать их неку­да. Изрядно намучившись, все же организуем страховку и выпускаем Мишу вперед. Гребень, по которому он идет, становится настолько крутым и острым, что Миша садится на него и верхом проходит метров сорок. Бесконечно долго закрепляет веревку (как оказалось, это потому, что в скалах практически нет щелей). Наконец можно идти нам с Серегой.

Собравшись втроем, решаем, где будем ставить лагерь. Если сре­зать острую верхушку гребня, можно оборудовать его здесь. Но лавинных лопат нет, а без них жесткий фирн гребня не одолеть. Подходит Валя Иванов с грузами для лагеря. Решаем оставить их и спускаться.

Вечером в третьем лагере долго не засыпаем. Слушаем музыку. От идеи поставить эксперимент — попробовать спать без кисло­рода — быстро отказываюсь.

Для сна у нас в экспедиции есть специальные ночные маски, но они никому не нравятся, им предпочитаем ходовые — удобные, надежные. Не раз добрым словом вспоминаем тех, кто их изобрел. По сравнению с зарубежными образцами они — выше всяких по­хвал. Испанские альпинисты, с которыми довелось встретиться в базовом лагере, попробовав наши маски в работе, только восхищенно цокали языками и задавали единственный вопрос: где можно купить такие?



18 апреля. Обледенелая, выстуженная за ночь палатка. Ужас как не хочется вылезать из теплого спальника. Но Миша уже со­грел чай, и начинается бесконечная процедура одевания.

На утренней связи Евгений Игоревич предлагает нашей группе сделать еще одну заброску грузов в четвертый лагерь. Мы же пред­лагаем иной вариант — ведь грузы почти все уже там, а без лопат лагерь все равно не оборудовать. Нужно благоустраивать третий лагерь — он оборудован на скорую руку. Если в одной палатке худо-бедно помещаются три человека, то в другой лишь один.

Иванова отправляем вниз — у него начинает нарывать палец на руке. Вместе с Сережей Ефимовым расширяем место для второй па­латки. Работаем без кислорода. На такой высоте долго ледорубом не помашешь. Часто останавливаемся, ловим ртами воздух.

Миша в палатке сортирует снаряжение и продукты, составляет их список, чтобы точно знать, что необходимо забросить сюда сни­зу. Закончив работу, спускаемся. Ниже второго лагеря, там, где снега нет, во многих местах просматривается тропа, утоптанная нами и шерпами, которые носят грузы во второй лагерь. В первом лагере группа Валиева. Здесь и Валя Иванов. Черти! Лежат по па­латкам, обед варить никто не думает. Даже чаю не согрели. Хо­чется растянуться во весь рост, — благо в палатке «Зима» это впол­не возможно,— расслабиться. Но и без обеда нельзя. Варю суп из лосося.

Вечером слушаем Мишины рассказы про его родное карпатское село Утишки. И так вдруг захотелось туда — в сад, в поле, вдохнуть запахи луга или леса, погладить рукой траву. Среди камня и льда особенно скучаешь по зелени.

19 апреля. Утро морозное, ветреное, связавшись трофейной ве­ревкой, оставленной на Кхумбу кем-то из предыдущих экспедиций,
спускаемся по ледопаду. Даю волю фантазии и представляю, что все
уже позади — мы взяли вершину. Мысли такие, наверное, оттого, что спускаемся с высоты 8300. На многие гималайские вершины мы смотрели сверху вниз. Но наша пока над нами. Ребята из на­шей четверки явно устали. Сказывается сон без кислорода на 7800.

В лагере нас ожидает новость: тренеры предлагают группе че­рез три дня снова идти на обработку маршрута и установку пятого лагеря. Положение в экспедиции складывается непростое. Все груп­пы сделали, как и предусматривалось тактическим планом, по три выхода, а пятый лагерь не установлен.

Мысловский, Шопин, Черный и Балыбердин восстанавливаются в лесной зоне. Группа Ильинского, переработав на маршруте один день, спускается в базовый лагерь. Группа Хомутова подносила гру­зы к четвертому лагерю и должна была обработать путь выше чет­вертого лагеря. Но, установив лагерь, оставив грузы, группа начала спуск: Голодов вырвал крюк, на котором была закреплена веревка, пролетел метров пять, получил небольшую травму. Выше четверто­го лагеря не обработано ни метра. Жаль, что ребята приняли такое решение. Навесили бы хоть те четыре веревки, которые были в чет­вертом лагере.

Итак, отрабатывать маршрут выше четвертого лагеря и устанав­ливать пятый тренеры предлагают нам. А уже потом, после четвер­того выхода — восстановление в лесной зоне. С предложением тре­неров не соглашаемся. После обработки маршрута выше 8000 метров необходимо не меньше пяти-шести дней отдыха, мы это знаем по опыту предыдущих выходов. Тем более что Валя, Сережа и Миша спали на этом выходе без кислорода, все трое нуждаются в отдыхе. К тому же тактическим планом предусматривается, что вслед за группой Мысловского в лесную зону спускаемся мы.



2028 апреля. В эти дни наша четверка отдыхала, копила силы для решающего штурма. Несколько дней в лесной зоне, где вода — это вода, а не лед или снег, где солнце не яростное, а ласковое, где щебечут птицы и шелестит листва — что может быть прекраснее! Но мы торопили время, впереди было самое главное — штурм.

Запомнился вечер в горной хижине, где мы заночевали по пути домой, в базовый лагерь. Там собралось довольно пестрое общест­во — новозеландские, итальянские, австралийские туристы. Для мно­гих из них это была первая встреча с советскими людьми. Смотрели на нас с некоторым любопытством — какие они, эти русские? Сере­жа Ефимов владеет английским, и у нас сразу же завязалась ожив­ленная беседа: говорили о политике, о наших профессиях, о женах и детях, о спорте. Наших собеседников интересовало все об экспе­диции. Кем и на какие средства она организована? Кто ее руково­дители и участники? Есть ли среди восходителей женщины?

Больше всего их поразило, что на время экспедиции за нами сохраняются места работы, что мы получаем за все дни в Гималаях зарплату. Они переглядывались между собой и недоверчиво улы­бались.

В базовом лагере уже готовились к выходу Мысловский и Балы-бердин. Вдвоем Коля Черный и Володя Шопин по решению трене­ров ушли с шерпами на заброску кислорода в третий лагерь.

Позже А.Г. Овчинников выскажет мысль, что решение послать на обработку маршрута выше четвертого лагеря, установку пятого лагеря с последующим выходом на вершину — вынужденное, что все другие группы отказались выполнить задание тренерского сове­та и только ребята из команды Мысловского согласились. Думаю, это было не совсем справедливо: никто не отказывался — познако­мившись уже не в барокамере, а в натуре с высотами за 8000 мет­ров, мы хорошо понимали, что без достаточного отдыха делать там просто нечего.

Решение тренеров послать наверх двоих, по нашему мнению, было неправильным, ведь работать в связке первым мог только Бэл, у Мысловского все силы уходили на то, чтобы пройти по уже на­вешенным веревкам. К тому же любая четверка выполнила бы на­меченное без приключений, которые еще предстояло пережить.

Вслед за Мысловским и Бэлом наверх идем мы!

29 апреля. Ранняя, как всегда в день выхода, побудка. И как всегда, не хочется вылезать из теплого спальника. На часах — пять. На термометре — минус десять.

Шерпы Боря и Саня подают на завтрак фирменные блюда на­шего «ресторана» — отбивные из мяса яка, жареную картошку, сырт квашеную капусту.

Сегодня нас провожают наверх наши руководители — Тамм, Ов­чинников, Романов. Суетится с кинокамерой и магнитофоном кино­оператор Дима Коваленко. Непривычный ажиотаж объясняется прос­то — идем на вершину. Волнуемся? Немного. Но впереди еще столь­ко работы, что волнения как бы на втором плане.

Торжественная часть упрощена до предела. В шесть утра мы уже выходим. Огонь в ритуальной печке, зажженный шерпами, го­рит ярко, без дыма. Идется легко. Вес наших рюкзаков 7—8 кило­граммов, а главное, чувствуется, что мы отлично восстановились. Делаю по пути снимки «Роллеем» Романова, который уверяет: фото­аппарат в работе безотказный.

Настроение у всех отличное. Идем к вершине! На Кхумбу Миша от избытка энергии полез в трещину доставать вытаявшую лестни­цу какой-то экспедиции. Времени у нас много, погода великолеп­ная — почему и не порезвиться?

В ледовом лагере на 6100 короткая остановка, и дальше — вверх. Солнечно, но сильный ветер. Эверест перед нами во всем величии. Делаю несколько снимков из Западного цирка.

На утренней связи Эдик Мысловский сообщил, что они с Бэлом и шерпом Навангом вышли из второго лагеря. Несут 180 метров ве­ревки, 4 баллона кислорода.

Накануне кислород в третий лагерь должны были вынести Во­лодя Шопин и Хута Хергиани с шерпами. Но из шерпов до третье­го лагеря дошел только сильный и опытный Темба. Очень сложное лазание — для шерпов — главная проблема. Скалы к тому же за­снежены.

Хорошо слышно, как наверху гудит ветер — будто безостановоч­но мчатся электрички. Циклы повторяются. Такая погода была ме­сяц назад. Тогда ураган повредил аэропорт в Лукле, район был объявлен зоной стихийного бедствия.

Задач на выход у нас много: вынести в третий лагерь по четы­ре баллона с кислородом, чтобы не зависеть от алмаатинцев, кото­рые выйдут на два дня позже нас, в четвертый — кислород, снаря­жение, рационы питания для Мысловского и Балыбердина, занести два спальника в четвертый лагерь и два — в пятый. На нас, естественно, — подстраховка первой двойки. И самое главное — после вос­хождения Эдика и Володи на гору идем мы!

На вечерней связи передали прогноз погоды: усиление ветра, гроза. Но есть и приятные новости: в лагерь пришли письма и маг­нитофонные записи с голосами родных и друзей. Сначала трансли­руют звуковые письма для Эдика и Володи. Потом для нас. Тут, как на грех, начинаются помехи, и я не слышу, что там щебечет Маринка. Завтра обещают повторить.

Эдик с Володей вынесли в третий лагерь по 20 килограммов грузов. Они передают, что ветер целые сутки не прекращается ни на минуту.



30 апреля. Мысловский и Балыбердин идут сегодня в четвертый лагерь. С ними — шерп Наванг. Мы после завтрака выходим во второй лагерь.

На связи нам сообщили, что в базовом лагере идет собрание, посвященное Первомаю. Завтра у них торжественная линейка. Туда уже пришел корреспондент ТАСС Ю. Родионов, операторы Цент­рального телевидения. Где-то в пути Ю. Сенкевич — ведущий теле­визионного Клуба путешественников.

В шесть вечера Бэл передал, что находится на девятой веревке, а Эдик еще ниже. Наванг вернулся в третий лагерь: шел без очков, обжег глаза. К тому же есть еще одна причина возвращения — На­ванг думал, что уже прошел все сложные места. А они как раз там, выше восьмой веревки, только и начинались. Беспокоит, что Володе и Эдику придется проходить их в темноте. Связь с ними перенесли на 8 вечера, но они молчали. Будем ждать утра. Слушаем голоса родных, друзей — ощущения абсолютно непередаваемые! Как они да­леко...

1 мая. Утро красит нежным светом... С праздником, мужики! — будит всех Серега Ефимов. Последние 7 лет я встречал первомай­ский праздник в Крыму, там в это время проходят соревнования по скалолазанию. Цветут сады, по-летнему греет солнышко. А здесь... За палаткой арктический мороз (внутри тоже не тепло), ветер. Будет ли у нас в жизни еще такой Первомай, на высоте 7300 метров?

К третьему лагерю решаю идти с кислородом. Рюкзаки весят больше чем по 20 килограммов — таких здесь еще не доводилось носить. А силы нужно расходовать расчетливо. Я очень хочу взой­ти на Эверест. С какой высоты начинать пользоваться кислородом — после второго лагеря или третьего — по-моему, значения не имеет. Поэтому к четырем баллонам, которые каждый из нас должен нести в третий лагерь, добавляю еще один — буду расходовать в пути.

На утренней связи Бэл рассказывает, что они пришли вчера в четвертый лагерь в 23 часа. Путь до него занял у ребят 11 часов. Непонятно, почему так много. Мы с Туркевичем проходим его мак­симум за четыре часа. Мысловский идет с кислородом, Балыбер­дин — без кислорода.

Эдик, чтобы не ночевать на веревках, оставил на полдороге рюк­зак. Сегодня ему придется за ним возвращаться.

Утром из базового лагеря вышла наверх двойка Валиев — Хри-щатый. Там сейчас праздничная демонстрация. А у нас — работа. Ребята по одному выходят в третий лагерь. Задерживаюсь еще на час, чтобы не оставлять после себя помойку. Мою посуду, убираю...

Отличная штука — кислород. На шестой веревке догоняю ребят и выхожу вперед. Миша, видя, как резво я всех обошел, тоже под­ключается к кислороду (нашел на маршруте баллон, оставленный шерпами). Мне кажется, чем так ползать на маршруте, как сейчас Эдик с Володей, лучше сразу применять кислород.

Бэл ночью спит с кислородом, днем обходится без него. Я ду­маю, это рискованно. Месснер свои восхождения без кислорода со­вершал по простым маршрутам, да и находился на высотах за 8000 метров очень короткое время. У нас — совсем другое дело. И нельзя забывать, что высоты за восемь тысяч не зря называют «зоной смерти»: по данным ученых-физиологов, человек может на­ходиться там без кислорода лишь очень короткое время, затем в организме начинают происходить необратимые изменения.

Встречаем возвращающегося Наванга. Воспаленные глаза сле­зятся — видно, что сильно обожжены. Последний из шерпов сошел с нашего маршрута. Потом мы узнаем: не меньше, чем сложность нашего маршрута, альпинистский мир поразил факт, что все грузы в верхние лагеря мы занесли без помощи шерпов.

Валентин и Сергей приходят в третий лагерь на два часа позже нас — шли без кислорода. Ждем вечерней связи. Радио — единст­венное, что связывает нас с Большой землей. Начинается связь, как обычно, с тех, кто находится выше. Балыбердин сообщает, что маршрут выше четвертого лагеря обрабатывал сам и навесил четы­ре веревки. Молодец, Бэл! При этом он по-прежнему пользуется кислородом только для сна. У Мысловского неприятности: па по­следней веревке перед четвертым лагерем перевернулся вниз голо­вой. Ему ничего другого не оставалось, как выбросить рюкзак, а в нем — две веревки, два баллона с кислородом, приспособление для спуска по веревке, личные вещи. Оторвался шланг кислородной маски, улетели очки. Так неудачно закончился у ребят этот празд­ничный день.

На ужин готовлю наше любимое: жареную ветчину с луком, вареный рис. Вкусовые ощущения на высоте меняются, вполне хо­рошие продукты могут показаться несъедобными. Смотреть не мо­жем па рационы, предложенные институтом питания: мясные кон­сервы, овсянку, красную и черную икру, этому предпочитаем нату­ральные продукты — сало, лук, ветчину, рис. Из рационов исполь­зуем сублимированные соки и сухофрукты, варим из них отличные компоты, которые на высоте идут лучше, чем чай.



2 мая. Палатка изнутри вся в бахроме от инея. Собираю его крышкой от кастрюли. Но проку от этого мало. Заработал примус — и у нас небольшой дождь.

Пока готовится завтрак, начинаем одеваться-обуваться. Это со­всем не просто. Если внутренние ботинки натягиваются легко, то внешние (они почуют в рюкзаке под головой) к утру замерзают и превращаются в колодки. Ребята греют их над примусом. Сочувст­вую друзьям всей душой и вспоминаю добрым словом своего друга, маляра-высотника Саню Мелещенко, который уговорил взять ботин­ки «кофлак». Они пластиковые, совсем не замерзают, удобны на скалах, и, что самое важное, каждый ботинок на килограмм легче кожаного.

Наконец вся многослойная амуниция на нас. Собираем в палат­ке рюкзаки. У нас грузовая ходка в четвертый лагерь. К запланиро­ванным грузам добавляем две веревки, баллон с кислородом и маску для Эдика.

На маршруте между седьмой и девятой веревками подбираем снаряжение, оставленное первой двойкой. В кулуаре Бонингтона видна веревка, выпавшая у Эдика из рюкзака. С нашего контр­форса до нее метров сто, не больше. Но веревок у нас хватает, и лезть туда нет смысла.

После полудня мы в четвертом лагере. Грузы доставлены. Миша отказывается составить мне компанию для прогулки выше, идет вниз, а я считаю, что чем быстрее Мысловский и Бэл взойдут на гору, тем быстрее будем там и мы. Беру три кислородных баллона, ледоруб и отправляюсь к ребятам.

Маршрут вдет по гребню, кое-где он фирновый, острый. Верев­ка в этих местах закреплена только на концах, посередине закреп­лений нет. Если соскользнешь с гребня — поминай как звали. Во­лодя нашел остроумное решение проблемы: закреплял веревку, вырубывая в гребне углубления. А что делать? Фирновые крючья в четвертый лагерь не занесены.

Погода испортилась, пошел снег. Без кошек идти очень скользко. Через час я возле ребят. Эдик страхует Бэла в маске, Володя идет без кислорода. Он как раз обходит «жандарм» — очень сложный скальный участок, правда, небольшой.

— А ты здесь откуда? — Наверное, если бы на гребень вышел йети — снежный человек, Бэл удивился бы меньше. Мне кажется, это от разного восприятия сложностей восхождения: то что для нас, подключенных к кислороду, заурядная нагрузка, для него — труд­норазрешимая проблема.

Эдик выглядит усталым, изможденным. Когда я шел траверсом по сложному участку стенки, Мысловский стоял на страховке и вдруг неожиданно выдал мне метров пять веревки. Пролетаю их, еле успев выставить ноги вперед и самортизировать удар о скалу. Ничего себе шутка. Эдик оправдывается — не за ту веревку стра­ховать начал. Это усталость, усталость на последнем пределе...

После ужина настраиваем рацию на вечернюю связь. Бэл наве­сил еще четыре веревки. До выхода на Западный гребень осталось, по его мнению, метров 80. В четвертый лагерь они снова вернулись поздно. Это уже становится традицией. И настораживает: поздно вернулись, значит, опять поздно выйдут на маршрут.



3 мая. — Как провели ночь, ребята? Как здоровье? — вопросы на­чальника экспедиции обращены сейчас к самым верхним — Бэлу и Эдику.

У ребят, похоже, все нормально. Выходят в пятый лагерь с гру­зом. Несут пока только один баллон с кислородом, остальные возь­мут там, где я им вчера оставил — за «жандармом». Если так, то почему вес рюкзаков у них — 18 килограммов? Непонятно. Может, это вместе с баллонами, которые за «жандармом»?

По плану у нас сегодня дневка в третьем лагере. Но пораз­мыслив, принимаем решение выходить в четвертый. Расчет таков: Эдик и Бэл идут на вершину завтра. Мы в тот же день приходим в пятый лагерь. Если после восхождения первая двойка не успевает спуститься ниже, остается в пятом лагере, в четвертый «сбегаем» мы с Мишей. А утром пятого мая выйдем на восхождение налегке — снаряжение и питание будет уже в пятом лагере. Руководство наш план одобряет.

В четвертый лагерь приходим в четыре часа дня. Здесь одна палатка. Тесновато, конечно, но жить можно. Сняли кислородные маски. Занялись хозяйством.



  • Да, мужики, через день будем на горе, — говорю мечтатель­но. Тут же на меня набрасывается суеверный Иванов:

  • Какая гора! До выхода на вершину — чтоб ни-ни!

Ладно, помолчим до выхода. Похоже, что у всех, чуть только кислород отключен, начинается легкая «горняшка» — раздражаемся по самым пустячным поводам. Когда кто-то начинает уж слишком нудно брюзжать, ему любезно советуют надеть маску.

А вообще-то стараемся на бивуаках обходиться без кислорода, бережем его для переходов и сна.

Эдик с Бэлом вышли на маршрут очень поздно — в час дня. Только в шесть вечера проходят участок, где веревки уже навеше­ны. Совсем поздно, в десять вечера, устанавливают на гребне палат­ку пятого лагеря. Когда ставили палатку, у Эдика улетел кисло­родный баллон — значит у них осталось три. Мало.

На вопрос Тамма, что собираются делать завтра, Бэл устало отвечает:

— Нет никаких сил. Ни физических, ни моральных. Пора кон­чать. Завтра попытаемся взойти на вершину.

Тамм желает им успеха. Так же, как и все мы, кто слушает этот разговор в базовом и промежуточных лагерях.

...Час ночи, два. Я все еще не сплю. Вспоминаю дом, детей, Та­ню. Как они там?

Воспоминания, лица, мечты... Так и засыпаю.



45 мая. Дивное утро. Любуемся панорамой Гималаев. Серега Ефимов, изобретатель по натуре, предлагает на завтрак блюдо соб­ственного изобретения и изготовления — красную икру с рисом. Очень вкусно. Подкрепляемся еще и мясом — день будет трудным.

На утренней связи Балыбердин доложил, что они вышли из ла­геря в шесть утра. В восемь — на рыжем поясе. Этот скальный пояс на высоте 8600 очень сложен. Несколько экспедиций, в том числе и первая экспедиция Криса Бонингтона, не смогли преодолеть этот коварный участок. Бэл по-прежнему идет без кислорода и уверяет, что чувствует себя, как в базовом лагере, только очень холодно. Железный человек наш Володя.

Грустная новость из базового лагеря: там транспортировочные работы — несут с ледопада нашего Лешу Москальцова, упал в тре­щину, сотрясение мозга, повреждена нога. Как обидно! Они с Юрой Голодовым шли на восхождение...

В пятый лагерь мы с Мишей поднимаемся быстро — за два часа. Расширяем, насколько возможно, площадку под палаткой.

Ура! Сообщение из базового лагеря: Балыбердин на вершине в 14.30. Через двадцать минут к нему поднимается Эдик. Неужели он столько времени преодолевал тридцать метров (они связаны 30-метровой веревкой)?

Пока варится обед, с удовольствием уминаем бутерброды с са­лом. Радиостанция все время на приеме. Ситуация наверху непро­стая. Решаем, что всем надо ждать Эдика и Володю здесь, в чет­вертый лагерь спускаться не будем.

В 16.45 на связи Бэл, сообщает, что им грозит холодная ночев­ка. Успели спуститься всего до 8800. У Эдика заканчивается кисло­род, оба без кошек, а скалы заснежены.

Бэл просит, чтобы кто-нибудь из нашей четверки поднялся к ним с кислородом для Мысловского и питьем.

Тут же отвечаем, что все слышали, через полчаса сообщим, кто выходит наверх.

Холодная ночевка на высоте более 8 тысяч — верная смерть. История альпинизма знает лишь несколько случаев, когда такие ночевки заканчивались относительно благополучно. Австриец Гер­ман Буль во время восхождения на Нанга-Парбат, чтобы не уснуть, всю ночь балансировал па нетвердо стоящем камне. Англичане Д. Хестон и Д. Скотт из экспедиции Бонингтона, заночевав в снеж­ной пещерке на высоте 8750 метров, до рассвета толкали, били, тор­мошили друг друга. Уснуть — значило умереть.

Мы с Мишей начали готовиться к выходу. Похоже, что для на­шей группы восхождение заканчивается. Не хочется верить, что мы не взойдем на Эверест. Но что такое в конце концов вершина, даже самая главная, даже Эверест, по сравнению с человеческой жизнью? И разве правомерно такое сравнение?

Вопрос не стоит: идти или не идти к ребятам. Такого и в мыслях ни у кого нет. Все вместе перебираем различные варианты на слу­чай, если дела не так плохи, как нам сейчас кажется. Решаем: возьмем с Мишей кислород для них обоих и по два баллона для себя. Если Эдик с Бэлом в состоянии спускаться без нашей помо­щи, попытаемся взойти на вершину. Сейчас полнолуние, и если не будет облачности, вполне можно идти на гору. Опыт ночных вос­хождений у нас есть.

В 1978 году в Альпах Слава Онищенко, Миша Туркевич, Гена Василенко и я ходили на Пти-Дрю по маршруту Хардинга. Эта вершина знакома зрителям по французскому телефильму «Смерть проводника». Избранный нами маршрут был высшей категории сложности. Все шло нормально, пока в верхней части степы мы не догнали двойку молодых англичан. Неопытные ребята застряли во внутреннем углу. Обойти их не позволял рельеф. Когда мы наконец смогли выйти вперед, солнце клонилось к вечеру. Две веревки мне пришлось пройти в полной темноте. Самое удивительное в этом ла­зании, что я на ощупь нашел несколько крючьев, вбитых для орга­низации страховки. Сегодня — совсем другое дело. Намечается под­светка маршрута луной.

Берем «карманное» питание — изюм, курагу,— прячем под пу­ховками фляги с компотом для ребят. Для Эдика берем кошки, он оставил их в лагере. На базу о больших ночных планах пока ничего не сообщаем. Зачем заранее накалять страсти? Может, у ребят де­ла такие, что о восхождении и думать нечего.

Шесть вечера. Надеваем кошки, кислородные маски, связываемся веревкой и выходим.

Валю с Серегой ждет кошмарная ночь: без кислорода (у них ос­талось по два неприкосновенных баллона для восхождения), без рации (мы уносим ее с собой), в волнении за всех нас.

Западный гребень. Радиостанция на приеме. Бэл говорит, что видит нас и советует идти правее гребня. Недоумеваем: маршрут идет все время слева. Потом догадались: он же сверху на нас смот­рит, для него в самом деле — правее гребня.

Гребень сложен из сланцевых плит, покрытых снегом. Местами встречаются небольшие стеночки, тогда идем с Мишей поперемен­но. Рация все время на приеме. Но от мороза садится аккумулятор.

Идем быстро. Надо успеть засветло пройти побольше. Поставили расход кислорода два литра в минуту — с таким еще не ходили. Темп высокий, даже жарко становится. Ветра почти нет, но со сто­роны Тибета и с юга надвигаются облака — это может нам поме­шать, если пойдем на вершину. К восьми вечера проходим рыжий пояс. Дальше скальный взлет гребня. Обходим его слева. Здесь уже видны следы предыдущих экспедиций. Под взлетом гребня — остатки чьей-то палатки. Очень пригодился 8-миллиметровый крас­ный репшнур, навешенный в сложных местах. Миша идет первым и айсбайлем подбивает старые крючья. Конденсат, который выбра­сывается из клапанов кислородных масок, покрыл наши ветрозащит­ные куртки коркой льда. Она переливается в лунном свете, при каждом движении трещит, как скорлупа.

Скалы заснежены. Лезем в двойных шерстяных перчатках. Лу­на уже взошла, но пока нам это не помогает — мы на теневой сто­роне.

Ночью рельеф приобретает совершенно иной вид, трудно ори­ентироваться, определять расстояния. В серебряном нимбе — Нупцзе и Лхоцзе. Дальше — сплошная облачность, временами облака на­крывают нас, посыпают снежной крупой.

Больше всего мы боимся проскочить мимо ребят. Наконец через три часа ходу слышим их голоса.

Ребята стоят, ждут нас. Спрашиваем, как дела.


  • Нормально, — ответ Эдика.

  • Все. Приехали, — сказал Бэл.

Миша занялся Мысловским, я — Балыбердиным. Прежде всего надеваем на них маски, подключаем кислород. Потом поим компо­том, он еще не остыл. Даем тонизирующие таблетки, которые док­тор Орловский посоветовал взять из аптечки пятого лагеря.

Бэл бросил рюкзак выше по склону, где-то там и его кошки. Уверяет, что завтра вернется из пятого лагеря и все заберет. Кисло­родный баллон ему некуда положить, и мы, повесив его через плечо, привязываем капроновой оттяжкой.

Ребята приободрились, повеселели, чувствуют себя вполне на уровне. Задаем теперь главный вопрос — смогут ли начать спуск без нас.

Узнав, что мы хотим идти на гору сейчас, удивлены безмерно. Говорят, что вниз идти вполне могут.

Рация опять заработала. Связываемся с базовым лагерем. Рас­сказываем, в каком состоянии ребята, просим разрешения выйти на вершину. Тамм категоричен — нет. Тут по закону подлости рация отключается.

Бэл вынимает из-под пуховки свою, убеждает Тамма, что они с


Эдиком вполне могут идти сами.

Я нервничаю, почти кричу в микрофон:

— Почему — нет?

Евгений Игоревич спрашивает, сколько у нас кислорода. Отве­чаем, что достаточно. Дальше, узнав, что до вершины часа полтора-два, он разрешает выход!

Можно идти, но мы стоим. Теперь, когда право решать только за нами, это нелегко. Боимся оставлять ребят. Сомневаемся, смогут ли спускаться без нашей помощи. Они уверяют, что теперь все бу­дет хорошо.

В 21.40 выходим. Пока стояли, пальцы рук и ног окоченели. На ходу их приходится разогревать — процедура довольно болезненная.

Вот кошки Бэла. За предвершинной стеной находим его рюкзак. Лазание здесь довольно сложное.

Выходим на острый скальный гребень. Справа видна зазубрина южной вершины Эвереста. Гребень и скалы за ним пройдены. Сно­ва гребень. Снежный. Он ведет на вершину. — Мишка! Да ведь это уже Эверест!

Ставим расход кислорода на максимум — 4 литра в минуту. Вы­ходим на вершину в хорошем темпе: Миша, затем я. Плечом к пле­чу не стали выходить. Миша на Эвересте — 115-й, я — 116-й. На часах — 22.30. От места встречи с ребятами до вершины мы шли 50 минут. Сняли варежки, пожали друг другу руки. Нам не до восторгов. Беспокоит опасный путь вниз с измотанными высотой ребятами. Лагерь молчит, видно, рация снова нас подвела. (Потом, после спуска, радист Юрий Кононов расскажет, как услышали на­ше: «База! База!» И больше — ни слова. Все надеялись, что выйдем в эфир снова. Шерпы сказали, что будут ждать вестей сверху всю ночь. А мы только утром смогли выйти на связь).

Так вот ты какой, Эверест. Голубой в лунном свете снежный гребень длиной метров 6—7, шириной около метра, из-под снега торчит макушка дюралевой треноги — ее вынесла сюда в 1975 году китайская экспедиция. Прикрепляем к треноге наши вымпелы, герб Харькова и альпклуба «Донбасс». Хваленый «Роллей» замерз, сни­мать невозможно. Зато Мишина «Смена» — знай наших! — щелкает, хоть футляр из кожезаменителя рассыпался от первого прикос­новения — мороз ниже сорока. Пробую снять Мишу на фоне Лхоцзе.

Через полчаса начинаем спуск. Ниже вершины набираем по горсти камушков — это сувениры. Подбираем кошки Бэла. Минут через сорок видим на плитах ребят. Эдик сидит, Володя движется, но куда-то в сторону. Кричим, чтобы подождали нас.

В полночь мы уже все вместе. Идем очень медленно — ребята крайне измождены, в особенности Мысловский. Ищем место поровнее, чтобы надеть им кошки. Эдик вдруг садится на снег и объяв­ляет нам, что дальше он не идет, ему здесь очень хорошо. Смотрю на манометр. Так и есть: закончился кислород. Отдаю свой баллон.

Вот когда я почувствовал все прелести ночи на такой высоте. Мерзнут руки, ноги, лицо, глаза (даже не подозревал, что такое возможно). Ненужную теперь маску я снял — тут же стало прихва­тывать нос, смерзлись ресницы. Иду уже далеко не так бодро. За­торможенность в движениях, в мыслях.

Мысловского как ребенка уговариваем идти. Обещаем теплый чай, блаженство в пуховом спальнике. Эдик сердится: разве он ви­новат, что Бэл задерживает? А тот идет следом, страхует. Все симп­томы «горняшки». И хоть сейчас Мысловский дышит кислородом, организм не в состоянии восстановиться на такой высоте.

В четыре утра зашла луна. Темно, как в погребе. Миша включает фонарик, подсвечивает путь. Трудно. Заставляю себя не рас­слабляться, идти.

Уже светает. Я никогда не видел северного сияния, но думаю, что феерия солнечного восхода в Гималаях не бледнее красками. Если бы в силах человеческих было передать — словом, красками или музыкой — эту безостановочную игру оттенков, фантастические их сочетания...

В пять утра мы в пятом лагере. Заглядываю в палатку. Вален­тин и Сережа — разве могло быть иначе? — не спят. Первый вопрос о ребятах. Говорю, что они здесь, возле палатки.


  • А на вершине? Были?

  • Были!

Серега за голову втягивает меня внутрь. Тормошат, обнимают. Тут же Иванов с Ефимовым начинают готовиться к выходу. Не­смотря на ночь, проведенную без кислорода, оба бодры, энергичны. Наш успех удвоил их силы. Счастливо, ребята!

Мороз очень сильный. Мы обросли инеем, как деревья в январ­ском лесу. В палатке, пока греется завтрак, разуваем нангах по­допечных. У Эдика посинели и почернели фаланги пальцев на обеих руках. И на ногах прихватило. У Володи получше дела, но тоже немного пальцы поморозил.

Наконец связь. Нас поздравляют с вершиной. Все волнуются за ребят. Говорю Тамму, что состояние у обоих тяжелое. Бэл ужасно обижается — у кого это тяжелое, у них? Свет Петрович выдает ре­комендации по оказанию первой помощи, дальнейшему лечению. Наш доктор сумел все предусмотреть. В каждом лагере в аптечке есть все необходимое для оказания помощи при болезни или травме. Выдаем ребятам таблетки, Миша делает Эдику укол.

Пора идти. Сегодня мы должны спуститься в третий лагерь. На­деваем ребятам ботинки — руки их не слушаются.

Утром выпал снег. Ступени на гребнях замело. Скалы тоже за­снежены. Иду первым, разгребаю снег. Миша рядом с Эдиком. Дальше путь по острому гребню, здесь надо передвигаться по пери­лам, поодиночке. Представляю, как больно Эдику на каждом за­креплении веревок перещелкивать обмороженными пальцами кара­бины. От пятого до первого лагеря — 78 веревок. Каждая закреп­лена в 3—4 местах. Сколько раз Эдику перещелкиваться!

В четвертый лагерь прихожу в 11 утра. Грею чай для ребят. Больше десяти часов я шел без кислорода и сейчас с удовольствием подключаюсь к баллону с остатками кислорода. Продуктов здесь нет, если только кое-что из «карманных» рационов. Пьем чай с су­хофруктами.

После дневной связи нужно спускаться в третий лагерь.

Мы были уже несколькими веревками ниже четвертого лагеря, когда Мысловский вышел из палатки и они с Бэлом начали спуск.

Встречаем на маршруте Казбека Валиева и Валерия Хрищатого. Казбек в маске, а Валерий решил идти до вершины без кислорода. Не нравится мне эта его затея. Будет как с Балыбердиным, снача­ла без кислорода, а потом придется кому-то сводить его вниз. Впро­чем, у Бэла выхода не было — в пятом лагере имелось всего не­сколько баллонов, и дышал он кислородом только ночью. А Валерий вообще пользоваться кислородом не собирается.

В третий лагерь Бэл пришел одновременно с нами. Эдик отстал от него и ко времени вечерней связи еще находился где-то на марш­руте. Тамм обеспокоен его отсутствием. Меня это тоже тревожит. После восхождения любой подъем энтузиазма не вызывает. Но надо идти. Обуваюсь и выхожу встречать Эдика. В темноте прохожу четыре веревки и встречаю Мысловского.

Вечер самого длинного нашего дня. Миша уже приготовил ужин. Вожусь до половины одиннадцатого. Делаю Эдику укол, кормлю обоих таблетками. В полном изнеможении подключаюсь к кислоро­ду и проваливаюсь в сон.

6 мая. Одеваю и обуваю Эдика. Володя уже все делает сам. По мере спуска он быстро восстанавливается. Желаем успеха Ерванду Ильинскому и Сергею Чепчеву. Они ночевали вместе с нами, те­перь идут наверх. Правда, у Чепчева такое состояние, как при «горняшке». Мы с Эдиком вышли около десяти утра, они с Ильинским еще никак не соберутся.

Нам сегодня необходимо спуститься в первый лагерь. После обе­да во втором лагере Миша с ребятами начинает спуск, а я остаюсь до вечерней связи. Узнаю, что наши — Иванов и Ефимов — после успешного восхождения тоже начали спуск вниз.

Догоняю Эдика. Идем очень медленно, последние веревки — почти на ощупь, в темноте. Спустившись на плато, Мысловский не­много ожил и грустно философствует: была, дескать, у человека мечта — и нет ее, сбылась. Да, у меня в душе тоже какая-то опусто­шенность. Многие месяцы жили только этим — взойти на Эверест. И вот — взошли, и все, чем жили, будто рухнуло. Так бывает всегда, когда добиваешься чего-то по-настоящему значительного. А потом возникает новая цель, и жизнь снова обретает наполненность.

Первый лагерь — это уже почти дома. После тесноты верхних лагерей палатка «Зима» — просто роскошные апартаменты. Разуваю, раздеваю Эдика. Теперь таблетки. Укол.



7 мая. Утренняя связь начинается с Валиева и Хрищатого. Но­вости — так себе. Пытались выйти на восхождение, но вернулись из-за ураганного ветра. Ильинский с Чепчевым очень долго — 10 ча­сов — добирались из третьего в четвертый лагерь.

Идем вниз, на базу. Эдик, по совету доктора, пользуется кисло­родом. Здесь ему уже стало легче, спускается довольно бодро. Небо безоблачное, но ветер очень сильный. Вот уже ледовый лагерь. На­девая кошки, вспоминаю: совсем недавно именно здесь я представ­лял себе наше возвращение с Эвереста. И вот — спускаемся! Миша в связке с Бэлом, я — с Эдиком. В нижней части ледопада нас встречают наши тренеры Романов, Овчинников, «комендант» ледо­пада Кхумбу Леша Трощиненко. Наши друзья — кинематографисты Валя Венделовский и Дима Коваленко ведут съемку «исторического момента».

Базовый лагерь. Победу над Эверестом здесь по праву разделяют с нами все. За ужином Евгений Игоревич Тамм расчувствовался:

— Ребята, вы не представляете, какие вы молодцы!..

И мы горды такой оценкой.

В лагере меня ждал приятный сюрприз. Узнав, что советские аль­пинисты штурмуют Эверест, в Катманду прилетел мой американ­ский друг Майк Ворбуртон, с которым мы ходили в горы в США и у нас на Кавказе, Памире, Тянь-Шане. Майк ни минуты не сомне­вался, что в состав экспедиции включат меня. И вот вместе со своей мамой пришел пешком из Катманду. Они гостили в лагере несколько дней, и обоих, особенно миссис Ворбуртон, очень смуща­ло наше гостеприимство, то, что они живут в лагере и питаются бесплатно. Американцам такие вещи сложно понять.

На вечерней связи узнаем, что Валиев и Хрищатый выходят на ночное восхождение. Ветер утих, надо воспользоваться моментом. До полуночи не расходимся, но рация молчит. Все с беспокойством ждут известий сверху, а их нет.

8 мая. В девять утра Казбек и Валера спустились в пятый ла­герь. Ильинский с Чепчевым готовы к выходу на вершину. Но Ва­лиев и Хрищатый плохо себя чувствуют. Тамм не разрешает Эрику и Сереже выход — надо сопровождать ребят вниз.

Эверест долгие годы был заветной мечтой Ильинского. Помню, как


в 1972 году Эрик удивил меня, сказав полушутя-полусерьезно: «Под­няться бы на него, а там... Можно и не спускаться. Лишь бы взой­ти...» И вот теперь, когда вершина уже рядом — все его надежды разом рушатся.

— Чье это решение — ваше или тренерского совета? — спраши­вает Ильинский Тамма.

Срочно собирается тренерский совет. Решает: Ильинский и Чепчев должны спускаться.

Ильинский не сдается. В этой критической ситуации он не ду­мает о себе:

— Я один буду сопровождать Валиева и Хрищатого. Пусть Чепчев поднимается на вершину четвертым в группе Хомутова.

Но Хомутов отклоняет этот вариант — по его мнению, Сергей слишком долго был на большой высоте, это увеличит риск.

Обидно. Не взойдет на вершину своей мечты Эрик, не увидит ее Сергей...

У нас с Мишей земные заботы — наслаждаемся долгожданной баней. Прямо туда является Слава Онищенко с поздравлениями; всем, кто взошел на Эверест и работал на маршруте, присвоено звание заслуженных мастеров спорта СССР. Это известие передано по радио из Катманду вместе с другим: выходы наверх прекра­тить, всем спускаться вниз. Каково Хомутову с Голодовым и Пуч­ковым? Группа на подходе к пятому лагерю, кислорода достаточно, погода хорошая и — спускаться? И здесь Тамм-альпинист победил Тамма-администратора.

— Смотрите сами, ребята,— сказал он Хомутову. И ребята про­должают восхождение.

9 мая. День Победы. У всех вдвойне праздничное настроение. Ребята на вершине! Они оставляют на ней флаг нашей Родины, флаги Непала и ООН. Все счастливы, хотя работа экспедиции за­кончится для нас через три дня, когда спустятся в лагерь наши то­варищи — Валерий Хомутов, Владимир Пучков, Юрий Голодов.

***


...Путь вниз. Расставание с нашими друзьями-шерпами, дни в Катманду, поездка по Непалу, Индия... Калейдоскоп событий, встреч, впечатлений. И вот уже:

— Уважаемые пассажиры! Командир корабля и экипаж от име­ни Аэрофлота приветствует вас на борту самолета Ил-62, выполняю­щего рейс по маршруту Дели — Москва. Наш полет будет прохо­дить на высоте девять тысяч метров...

Время набора высоты исчисляется в авиации минутами. Не ус­пел просмотреть газету — и ты уже выше Эвереста...

Ну и что? Это ведь ничего не меняет. И высота 8848 — наша высота, всех, кто боролся за нее. Туда не взлетишь самолетом, на нее можно только подняться самому, рассчитывая на себя и товари­щей, идущих с тобой в одной связке.





Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет