Сказка о двух городах a tale of Two Cities New York London



бет6/21
Дата17.05.2020
өлшемі3.26 Mb.
түріСказка
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21

ЦЕНА СЛАВЫ

 

Сразу по возвращении в Англию "Битлз" принялись за съемки фильма "A Hard Day's Night". Как ни странно, эта комедия, которая вызывала столько восторгов, которая и сегодня нередко демонстрируется в художественных синематеках, задумывалась вовсе не как обычный фильм или исследовательская лента, а явилась следствием заговора, который должен был позволить компании "Юнайтед Артистс" выпустить альбом новых звезд, – короче, темной истории, где были замешаны большие деньги. Невоспетыми героями фильма стали Ноэль Роджерс (директор отдела грампластинок "Юнайтед Артистс" в Великобритании), который придумал всю комбинацию, и Бад Оренстайн (директор отдела кинопроизводства), который ее осуществил.



Идея заговора родилась летом 1963 года, когда филиал "И-Эм-Ай" в Штатах – компания "Кэпитол" – отказалась продавать пластинки "Битлз" под тем предлогом, что они не отвечают спросу американского рынка. Представители "Юнайтед Артистс" в Великобритании, будучи убежденными в обратном, предложили "Битлз" контракт, по которому обязывались снять три фильма с их участием, а также выпустить три альбома. Но даже в самых безумных снах организаторы этой затеи не могли представить, сколько денег принесет им только что открытая жила. "A Hard Day's Night" стал лучшим альбомом "Битлз", записанным до сих пор, а фильм, съемки которого обошлись менее чем в 500 тысяч долларов, имел оглушительный успех.

Поскольку руководители "Юнайтед Артистс" не хотели слишком тратиться на реализацию столь незначительного, с кинематографической точки зрения, проекта, они пригласили независимого продюсера Уолтера Шенсона, в чьем активе насчитывалось несколько малобюджетных фильмов, имевших зрительский успех, таких, например, как "Мышь, которая кричала". А поскольку он был хорошо знаком с Великобританией и ее театральным миром, на него также полагались в том смысле, чтобы держать в стороне от съемок Брайена Эпстайна.

В тот день, когда Шенсон должен был встретиться с "Битлз", Брайен оказался в своем офисе один и заявил, что ему не удалось разыскать "мальчиков". Продюсер отправился за ними в Мэйфэйр и обнаружил ребят стоящими перед домом, где они в то время жили, и пытающимися поймать такси. Они запрыгнули в машину к Шенсону и попросили отвезти их на Эбби-роуд, где в это время записывались "Джерри энд Пэйсмейкерз"; по дороге остановились, чтобы купить газеты, и стали вслух читать последние статьи, посвященные битломании, вырывая их друг у друга из рук, точно самые что ни на есть битломаньяки, затем еще купили газет, и так продолжалось на всем протяжении пути до студии. Все это время спокойный, лысоватый и не вынимавший изо рта своей трубки Шенсон наблюдал за ними. Ребята показались ему забавными и напомнили фильмы с участием братьев Маркс. И в его голове мало-помалу начала созревать идея будущего фильма.

Сразу возникла маленькая проблема: выбор сценариста. Несмотря на то, что Шенсон опасался навязывать блестящему режиссеру Ричарду Лестеру излишне реалистичный сценарий, он все же уступил требованию "Битлз", которые хотели, чтобы он поручил эту работу Алуну Оуэну, парню из Ливерпуля, который писал сценарии для телевидения. Оуэн отнесся к этой исторической задаче слишком легкомысленно, он едва выкроил пару дней в конце 1963 года, чтобы съездить в Дублин и пообщаться с "Битлз". Затем вернулся домой и настрочил сценарий, из которого, хотя и был он очень смешным, стало ясно, что автор абсолютно ничего не знает о "великолепной четверке".

Сегодня фильм "A Hard Day's Night" воспринимается именно таким, какой он есть на самом деле: пародией на битломанию. Если четверка рокеров и обменивается несколькими солеными репликами, особенно во время знаменитой сцены в поезде, то вся интрига построена в основном вокруг персонажа дедушки Пола, роль которого блестяще исполнил Уилфрид Брамбелл: этот мужичок с физиономией старого козла и провинциальным акцентом завораживал зрителей гораздо больше, чем симпатичные поп-звезды, которым стоило просто выйти на улицу, чтобы вызвать настоящую революцию. Неудивительно, что "Битлз" пришлись не по нраву роли, которые их заставили играть. Они не осмеливались всерьез роптать, однако их жалобы достигли ушей Алуна Оуэна, и это случилось в излюбленном заведении лондонских свингеров– легендарном клубе "Ад Либ".

В то время Леннон частенько проводил вечера в этом модном заведении, расположенном в Сохо на Лейчестер-стрит прямо над кинотеатром "Принц Чарльз". Уже в лифте, поднимавшем посетителей в "Ад Либ", звучала та же музыка, что и в танцевальном зале. Здесь собиралась несколько особая публика, состоявшая в подавляющей массе из очень молодых и странно разодетых людей. Вместо богатых знаменитостей – представителей высшего общества, традиционно заполнявших ночные заведения, это были молодые люди, которые не обладали ни состоянием, ни положением: то были манекенщицы, новоиспеченные рок-звезды, парикмахеры, фотографы, владельцы небольших магазинов, молодые актеры и драматурги. Но именно этой немногочисленной группе людей, находившихся на острие моды, вскоре предстояло осуществить культурную революцию, сначала в Англии, а потом и в Америке.

Здесь танцевали под самую разную музыку, а иногда вождь с Ямайки по имени Уинстон, нанятый специально для таких случаев, выпрыгивал на середину танцплощадки с барабаном в руках и начинал так страстно кружиться на месте, что посетители клуба вскакивали со своих мест, выстраивались в линию и принимались танцевать конгу, спускаясь, крича и толкаясь, по лестнице с пятого этажа, затем делая змеиный разворот и поднимаясь по ступеням обратно наверх.

Джон Леннон был менее всего похож на танцора конги, он усаживался на специальный диванчик и напивался, что-то втолковывая кому-нибудь на ухо, а после отправлялся шататься по улицам в поисках шумной драки. (Такие развлечения обычно прекращал его шофер, бывший боксер, которому всегда удавалось свести потери до минимума.)

Однажды вечером, беседуя с актрисой Билли Уайтхолл, Джон неожиданно обрушился на Алуна Оуэна.

"Этот тип – полное говно! – воскликнул он. – Не может написать даже пару интересных реплик!" Он ставил ему в вину то, что сценарист, совершенно не разобравшись, кем в действительности были "Битлз", ограничился созданием однобокого образа. Но больше всего его злил детский юмор фильма. Никогда в жизни "Битлз" не говорили так, как их заставили делать это на экране, они были гораздо тоньше; в реальной жизни ничтожнейшая из произносимых ими фраз стоила всех реплик из фильма "A Hard Day's Night".

Когда Оуэну передали его слова, он потребовал у Леннона объяснить причину своих унизительных замечаний. Джон отреагировал с присущим ему лицемерием. "Да ладно, Эл, что бы они там ни болтали, ты же знаешь, как я тебя люблю", – стал оправдываться Джон.

"Тогда почему ты сказал, что я не могу написать ничего путного?" – продолжал настаивать обиженный драматург.

"Слушай, Эл, – запротестовал Джон, – она начала расхваливать тебя, так что мне просто пришлось тебя вырубить, понял? Если ты кому-то платишь, то имеешь право и обложить его. Ничего личного!" Во время премьеры Джон выдержал лишь несколько минут, после чего выбежал из кинозала с криком: "Я не могу вынести эту лажу!" Один только Джордж досидел до конца.

Расхожее мнение, сложившееся у публики о "Битлз" как о молодых королях поп-музыки, распевающих в свое удовольствие старые эстрадные номера, абсолютно не соответствовало действительности. На самом деле они продолжали оставаться четырьмя наивными провинциалами, которые профессионально разбирались только в одном – в поп-музыке. Когда же дело доходило до всего остального – от съемок фильма до оборудования жилища – им приходилось полагаться на профессионалов, которых в качестве продюсеров, режиссеров, сценаристов, фотографов, пресс-атташе, декораторов и так далее подбирал для них менеджер группы. И только после того как они наконец убедились в некомпетентности всех этих людей, "Битлз" взяли свою карьеру в собственные руки. Первым делом они отделались от Дезо Хоффмана, автора всех банальных фотографий, на которых "Битлз" изображены в застывших позах, точно театральная труппа. Начав с осуществления контроля за собственными фотографиями, они постепенно перешли к контролю за качеством звукозаписи, а затем шаг за шагом подошли к самой ответственной сфере, которая заключалась в управлении собственными деньгами. Но прежде чем они добьются этого, после съемок первого фильма пройдет целых пять лет.

Единственное, в чем они были самостоятельны в отношении фильма, – это музыка. Именно их песням фильм был обязан своим триумфом. С первой же взрывной ноты заглавной песни альбома слушатель невольно поднимал голову, признавая, что музыкантам удалось сделать огромный шаг вперед. Джон Леннон находился в этот момент в своей лучшей форме, доказательством чему явилась история написания песни, давшей название фильму.

Съемки были в самом разгаре, а Шенсон все еще пребывал в поисках звучного названия. Однажды Джон рассказал ему, что Ринго обожает переделывать английские выражения, подстраивая их под собственные мысли. К примеру, фраза "a hard night's work"* превратилась у него в "a hard day's night". Выражение очень понравилось Шенсону, и он попросил Леннона написать, используя его, какую-нибудь зажигательную мелодию, которая могла бы сопровождать титры в начале фильма. При этом продюсер предоставил Джону свободу в сочинении слов – вовсе не требовалось, чтобы они соответствовали сюжету картины. Джон немедленно потребовал отвезти его домой. Он добрался до Эмперорз Гейт, когда уже стемнело. На следующее утро Шенсона пригласили подняться в гардеробную к музыкантам, где он застал Леннона и Маккартни, которые, должно быть, проработали всю ночь. С гитарами в руках, они готовились исполнить новую песню. С трудом разбирая слова, нацарапанные на обложке книги, они запели и привели Шенсона в полный восторг. Но еще более сильное впечатление он получил на следующий день, когда услышал запись этой вещи, сделанную Джорджем Мартином.

Первый диск "Битлз", привлекший к себе внимание серьезных знатоков поп-музыки, "A Hard Day's Night", разрушил образ милых мальчиков и показал наконец пламенную душу Леннона. Безудержная ковбойская скачка на фоне приглушенного звона колокольчиков Уилсона Пикетта и ударных в стиле Бадди Холли, прерываемых вибрирующими звуками Олда Рэнглера, – вся эта мешанина заимствований, понадерганных у других исполнителей, получила совершенно оригинальное звучание за счет того, что Леннон придал ей никогда ранее не использовавшуюся в поп-музыке негритянскую тонально окрашенную текстуру. Эта песня была написана по правилам модальной системы, от которой отказались еще в XVII веке, перейдя к тональной системе композиции, но которая сохранилась в британской, ирландской и американской фольклорной музыке, вдохновившей Леннона. И хотя текст песни соответствовал клише обычной любовной тематики в стиле "я-не-могу-дождаться-когда-вернусь-к-тебе-бэби", настоящим сюжетом явилась "работа", тяжелая, изнурительная работа, которую должны выполнять люди для того, чтобы выжить, и только музыка помогает им забыть об этом.

Подобный отход от романтического сюжета скоро станет характерным для всего творчества Леннона, несмотря на то, что он шел вразрез с самой сутью успеха "Битлз". Стоило "ливерпульским мальчикам" добиться коммерческого успеха, как они стали сочинять преимущественно любовные песни, предназначенные тинейджерскому поп-рынку. Первые сто песен, подписанные дуэтом Леннон – Маккартни, были посвящены исключительно слюнявой любовной тематике. Но если такое положение дел нисколько не смущало Пола, то с Джоном обстояло иначе: у него возникло чувство совершенного предательства не только по отношению к самому себе, но еще и к той музыке, которую он любил. Что было общего у всех величайших героев рока – Элвиса Пресли, Литтл Ричарда, Мика Джаггера, Джима Моррисона или Джимми Хендрикса? Что составляло саму его суть? Уж, конечно, не любовная тематика! Скорее, это был эксгибиционистский нарциссизм молодого "мачо", хвастливого и самовлюбленного, считавшего себя пупом земли. Вот о чем мечтал Джон Леннон и чего не мог себе позволить, поскольку образ Битла предполагал постоянную игру в милого мальчика, запутавшегося в бесконечной любовной мелодраме. И тогда он стал поступать так, как должен поступать любой серьезный художник, достойный этого имени, оказавшийся вынужденным работать в коммерческом окружении: начал обогащать свою работу элементами подлинного творчества.

Попытки Леннона насытить воркующую эстрадность поп-музыки неистовством рока отчетливо заметны в композиции "Any Time At All"*, одной из самых волнующих вещей того периода. Голос Леннона, поддерживаемый револьверными выстрелами барабанов, вылетал, будто пуля, заряженная страстью ритуальных танцев в отблесках огней, приближая его исполнение к манере Литтл Ричарда или Джеймса Брауна. Но огонь Леннона был холодным, поскольку сам он был порождением более холодной культуры, и тем не менее уже тогда в его самоопьяняющем голосе явно проступало подлинное исступление госпела.

Правда, Джон не сразу нашел верное решение, он неожиданно отказался от образа юного "мачо", вернувшись к маске "хорошего парня", и принялся обещать оставленной девушке, что вечно будет любить только ее, причем в своей первой попытке написать лирическую балладу – "If 1 Fell"* – он заставил свой голос звучать так торжественно, что это звучание больше подошло бы для школьного гимна, чем для песни о любви. Но едва Джон нашел выход, обозначенный песней "Any Time At All", его голос снова зазвучал, подобно щелканью хлыста в воздухе. И вновь он ощутил экстаз танца у костра.

Из всех пластинок, записанных Ленноном вместе с "Битлз", "A Hard Day's Night" больше всего отражает состояние его души и является чуть ли не сольным альбомом. И если музыка этого диска не имела ничего общего с фильмом, который всего лишь воспроизвел привычный образ "великолепной четверки", она этому образу не противоречила: ведь огромный успех "Битлз" покоился на множестве выдуманных историй о четверке толстощеких парней из рабочих кварталов, которых любили как шаловливых, но невинных детей. Весь фильм – это рассказ об обыкновенных мальчишках, разыгравшихся и орущих не на сцене, как этого можно было бы ожидать, а на детской площадке, как это было изображено на знаменитой фотографии Дезо Хоффмана, где вся четверка разом дружно подпрыгивает.

Образ "Битлз" как бесполых и очаровательных детей пришелся по вкусу пуританскому миру англо-саксонских, в частности, американских родителей. Они сами бросились покупать своим отпрыскам билеты на премьеру "A Hard Day's Night", в точности повторяя историю с самым известным фильмом Элвиса – "Blue Hawaii"**, также признанным "семейной картиной". Но как бы ужаснулись эти добропорядочные мамаши и папаши, если бы узнали, какому разврату еженощно предавались "Битлз" в течение всего мирового турне этого года! Леннон окрестил его одним емким словом – "Сатирикон".

"Битлз" разработали целую систему, позволявшую им в течение долгих лет постоянно развлекаться с поклонницами: проведение этих операций было поручено трем абсолютно надежным сотрудникам, которые постоянно работали с группой. Главным ответственным за поставку девочек был здоровенный очкастый Мэл Эванс, руководитель бригады по установке аппаратуры. В своей книге "Битлз" в Южном полушарии" Гленн Э. Бейкер описывает это турне с большим юмором: "Мэл Эванс обладал выдающимся даром подбирать подходящих девочек. Обычно он просто тыкал пальцем: "Ты, и ты, и ты, ну ладно, и ты тоже", после чего отобранных овечек загоняли в специальную комнату, откуда... Нил (Аспинал) осуществлял бесперебойную их подачу для удовлетворения плотских потребностей всех участников тура, подписавшихся на эту услугу".

Австралийский журналист Джим Орам, сопровождавший группу во время турне, добавляет: "Джон и Пол вели себя особенно отвязно. Они были просто ненасытны: совсем молоденькие и очень опытные, красавицы и дурнушки. Я прекрасно помню, как одна девица в Аделаиде поутру утащила домой простыню, на которой ее лишили девственности!" "Насколько я знаю, – вторит его коллега Боб Роджерс, – они ни разу не повторились. Они предпочитали довольствоваться кем попало, чем одной и той же красоткой дважды. В конце концов, пресытясь этими самками, чуть что падавшими на спину при виде ребят, они потеряли всякую чувствительность. Если бы так пошло и дальше, парни могли превратиться в гомосексуалистов – настолько им надоел традиционный секс. Поскольку в 1964 году еще не существовало противозачаточных пилюль, я просто уверен, что весь следующий год Австралию трясло от настоящего битловского бэби-бума".

Обмен партнершами, которым "Битлз" так увлекались еще в Гамбурге, продолжался и в Австралии. Гленн Э. Бейкер вспоминает, что "одна молодая девушка из Куинсленда, вышедшая позднее за видного биржевого воротилу и занявшая свое место среди столпов высшего общества в Сиднее, нередко устраивала приемы в шестидесятые годы, неизменно развлекая гостей подробным рассказом о том, как ей удалось переспать со всеми четырьмя "Битлз" в течение одной ночи". Другой репортер рассказал автору настоящей книги о том, как однажды, когда он был занят с девушкой, "(кто-то) вошел в спальню и спросил, нет ли желающих познакомиться с Джоном Ленноном. Девушка выскользнула из-под меня так быстро, что какое-то время я еще продолжал отжиматься в пустоту". Исследования Бейкера показали, что словечко Джона "Сатирикон" намекало на нечто большее, чем просто сексуальное изобилие. "Они не были чужды всяческих извращений и отклонений. Начиная с Мельбурна, они стремились попробовать все, включая копрофилию".

Несмотря на строгое соблюдение музыкантами правила не повторяться, одной девушке все же удалось завоевать особое внимание Джона Леннона. Сегодня Дженни Ки – одна из самых модных художников-модельеров в Австралии, получившая в свое время международное признание за свои свитера в стиле "поп-арт". В 1964 году она была семнадцатилетней студенткой. Не отличаясь особой красотой, она тем не менее умела выглядеть неотразимо. "В тот вечер на мне был костюм из шотландки с отделкой из кожи, – со смехом вспоминает она, – а еще кожаные сапоги и большие круглые (солнечные) очки". Весь вечер Джон не мог оторвать от нее глаз, а когда стемнело, решился. "Джон кивнул мне и сказал: "Тебе, наверное, лучше остаться здесь", – продолжает она. На мгновение опешив, она воскликнула: "О! Вот это сюрприз!"

Дженни почувствовала большое облегчение, когда поняла, что Джон вовсе не собирался обойтись с ней дурно. "Это было не простое "Я тебя хочу", – объясняет она, – скорее всего потому, что я была тогда наивной девочкой. Кажется, он вообще был вторым мужчиной в моей жизни. Он был очень, очень забавным. Мы прохохотали всю ночь. Я тогда носила контактные линзы и показала ему, как ими пользоваться. Он был очень чувствительным, и вовсе никаким не "мачо"... Он обхаживал меня. А я то расстегивала, то снова застегивала платье. Та еще школьница! По-моему, у него никогда раньше не было женщины-азиатки, и это его возбуждало. А из соседней комнаты всю ночь доносились какие-то вопли... Мне показалось, что там все хлестали друг друга плетьми. В какой-то момент я испугалась, поскольку ни за что на свете не позволила бы сделать с собой то же самое. С Джоном я была такой застенчивой! И должна сказать, ему это очень нравилось. Я была совсем не такой, как остальные поклонницы. Это вообще был мой первый выход в свет".

В тот день, когда "Битлз" покидали Австралию, сиднейский аэропорт был наводнен многотысячной толпой поклонников. Но Дженни Ки все же удалось пробиться к взлетной полосе, чтобы попрощаться.

В 1967 году Дженни Ки переехала жить в Лондон и однажды встретила там Леннона вместе с Синтией. Узнав свою восточную красавицу, Джон воскликнул: "О, я помню! Австралия, контактные линзы, грандиозная ночь!"

Вскоре после возвращения из южного полушария "Битлз" вновь оказались в Америке и отправились в свое первое турне по Соединенным Штатам. Если первый вояж был больше похож на каникулы, то в этот раз ребят ожидала тяжелая работа: они должны были проехать тысячи километров и в течение тридцати трех дней дать тридцать два концерта в двадцати четырех городах. И все это усугублялось атмосферой битломании, еще более подогретой после выхода на экраны фильма "A Hard Day's Night". К счастью, организацией турне занимался не Брайен Эпстайн, которому больше удавались супер-вечеринки, а небольшое, но вполне профессиональное агентство из Нью-Йорка под названием "Дженерал Артисте Корпорэйшн" (ДАК). Чтобы уменьшить проблемы, связанные с аэропортами, "Битлз" летали теперь на чартерном самолете "Локхид Электра", но даже и в два часа ночи там постоянно дежурила толпа крикливых юнцов. Чтобы скрыться от них, музыкантам приходилось бегом пересекать расстояние от трапа до встречавших автомобилей, находившихся под охраной полиции. Те гостиницы, которые решались принять у себя группу, должны были быть готовы к чему угодно. В Сиэтле "Битлз" нашли для себя идеальное убежище: они разместились в бетонной башне, расположенной в самом конце пирса и защищенной стометровой оградой с пропущенной поверху колючей проволокой. Знаменитых гостей доставили сюда на вертолете, приземлившемся на крыше.

Куда бы они ни поехали, в течение всего турне "Битлз" жили под строжайшим домашним арестом. Вставали они после полудня, обедали сэндвичами с сыром и беконом, запивали их чаем, затем читали британские газеты и переходили на виски-коку. Если мягкосердечному Джорджу приходила идея предложить остальным подойти к окну и поприветствовать фанов, Джон ворчал: "Если хочешь посмотреть на эту страну, лучше всего делать это из-за плеча полицейского!" Их без конца приглашали на различные торжественные церемонии, в ходе которых мэры неизменно вручали им ключи от города. А еще они давали пресс-конференции, на которых предавались игре словами, так полюбившейся журналистам:

"И чем же вы занимаетесь целый день у себя в номере?" "Играем в теннис, в водное поло или в прятки с охранниками".

"Ринго, почему вы получаете больше всех писем от поклонниц из Сиэтла?"

"Потому что большая их часть пишет мне". "А вам не хотелось бы пройти по улице так, чтобы никто вас не узнал?"

"Мы уже делали это, когда у нас в карманах не было денег. Это неинтересно".

Для того чтобы добраться до стадиона, требовалось изобретать уловки, достойные братьев Маркс. Музыкантов запихивали в грузовики, провонявшие рыбой, или в корзины для белья, перевозимого в прачечную. Каждый концерт был похож на предыдущий, как две капли воды. Десять – двадцать тысяч тинейджеров, сидящих как на иголках, с нетерпением ожидали окончания первого часового отделения. После хриплого Дасти Спрингфилда, "Билла Блэка энд Комбо" и очень посредственного Джеки Дишеннона (сначала в турне выступали гораздо более профессиональные "Райтеус Бразерс", но после пары концертов они бросили это дело, будучи не в силах вынести шума) на сцене под непрекращающийся рев публики появлялись "Битлз". Они исполняли дюжину песен, начиная с "Twist and Shout" и заканчивая "Long Tall Sally". Но с тем же успехом они могли возносить молитву Всевышнему или распевать похабные частушки – их все равно никто не слышал. Ринго рассказывал, что иногда они разом прекращали играть, и никто из зрителей этого не замечал. Даже новые стоваттные усилители были не в состоянии перекрыть шум толпы на огромных стадионах, где они выступали. Когда напряжение достигало апогея и возникала угроза того, что фаны прорвутся к сцене, организатор турне Эд Леффлер обращался к зрителям с просьбой успокоиться. Однако в Новом Орлеане он явно опоздал со своим обращением. 152 полицейских и 75 детективов из агентства Пинкертона, охранявшие подходы к сцене, были атакованы более чем семью сотнями юнцов. Одна девчушка перелетела через последний барьер, точно рыба, вылетевшая из воды, и в слезах приземлилась у ног Джорджа Харрисона. Тогда в дело вмешалась конная полиция, которой удалось усмирить взбесившуюся толпу, при этом они опрокинули несколько кресел-каталок с юными инвалидами, приехавшими на концерт. А "Битлз" на протяжении всего сражения продолжали играть. Время от времени Джон наклонялся вперед и спрашивал: "Ну и кто сейчас побеждает?"

Труднее всего для "Битлз" было вовремя убежать после концерта. В Торонто какой-то шутник проколол колеса их автобуса. Тогда их посадили в "скорую помощь", набитую алкашами. Но стоило ей тронуться с места, включив сирену, как она врезалась в грузовичок. В конце концов на помощь "Битлз" пришел какой-то сознательный гражданин, проезжавший мимо. В Атлантик-Сити "ливерпульским мальчикам" пришлось пробираться к пирсу и садиться в лодку, которая доставила их на плавучий госпиталь, где им предстояло укрыться. Тем не менее в Америке они ни разу не подвергались настоящей опасности, как это случилось в Новой Зеландии, где фаны запрыгнули на крышу лимузина, едва не раздавив "Битлз", словно сардин в банке.

Что касается секса, то с этим в Штатах было потруднее; даже такая звезда, как Чак Берри, подвергся здесь аресту за нарушение законодательства, воспрещающего торговлю женщинами. Выходом из положения стала организация вечеринок, на которые для "Битлз" приглашали проституток, девиц из шоу-бизнеса или каких-нибудь знаменитостей. После короткого соблюдения приличий каждый из "Битлз" выбирал себе двух-трех приглянувшихся девушек и удалялся с ними к себе в номер. Такая система пользовалась успехом в течение всех трех лет, пока "Битлз" ездили с турне по Соединенным Штатам, за исключением одного случая, произошедшего в Миннеаполисе в 1965 году. Ребята, поставлявшие для "Битлз" девиц, заполонили весь отель поклонницами, две из которых приставали ко всем, кто попадался под руку, стараясь добраться до "великолепной четверки". А когда на следующее утро девушки проснулись, они выбежали в коридор в чем мать родила и завопили: "Насилуют!" Нагрянувшая полиция принялась обыскивать номера, выуживая всех незарегистрированных девиц. Пол Маккартни отказался впустить полицейских. Под угрозой ареста он все же открыл дверь и выставил юную блондинку, с которой провел ночь. Эду Леффлеру удалось замять эту историю, но лишь после того, как один полицейский инспектор заявил журналистам: "На моей памяти эти люди – худшие из всех, когда-либо приезжавших в наш город". Девица, которую выудили из номера Пола, предъявила удостоверение личности, из которого следовало, что ей был двадцать один год. Однако инспектор сказал прессе: "Лично я сомневаюсь, что ей больше шестнадцати".

Джеральдина Смит, впоследствии снимавшаяся у Энди Уорхолла, вспоминает, как за девять дней до инцидента в Миннеаполисе ее, четырнадцатилетнюю девчонку, подобрала на Макдугал-стрит в Нью-Йорке некая эффектная блондинка по имени Франческа Оверман, бывшая в то время подружкой Билла Уаймана (из "Роллинг Стоунз"). Франческа спросила, не хочет ли Джеральдина познакомиться с "Битлз", и она даже не поверила своему счастью. В обществе еще нескольких девушек и репортера из "Нью-Йорк Пост" Эла Ароновица она добралась до отеля "Уорвик", а еще через несколько минут Джеральдина уже сидела в компании "Битлз". После ужина играли в бутылочку. Когда стали расходиться по номерам, кто-то спросил ее, с кем бы она хотела провести ночь – с Полом или Джоном. Девушка заявила, что она еще девственница. Но если бы вместо "нет" Джеральдина ответила "да", наутро Джон Леннон или Пол Маккартни вполне могли угодить в кутузку по обвинению в изнасиловании малолетней.

Во время первого летнего турне по Америке наиболее грандиозное впечатление осталось у них от полета на вертолете к теннисному стадиону "Форест Хиллз". Когда вертолет начал снижаться, арена озарилась вспышками фотоаппаратов и стала похожа на гигантскую чашу, полную светлячков. "Они похожи на богов! – закричал Брайен Эпстайн своему приятелю Джеффри Эллису. – Завтра они смогут спуститься в Перу или в Индии!" Брайену бы следовало направить вместе с "Битлз" группу кинематографистов, наподобие того, как "Ди-Оу-Эй" незабываемо засняли на пленку группу "Секс Пистолз" во время их шокирующего турне по Штатам. Одной из лучших сцен "Турне "Битлз" 1964 года", несомненно, стал бы именно этот вечер, когда, вернувшись после концерта в отель, они открыли на стук и оказались нос к носу с Бобом Диланом.

В то время "Битлз" еще недостаточно хорошо знали Дилана, ставшего уже легендой в Америке. Впервые они купили его пластинки, когда выступали в Париже, причем, если верить американскому журналисту Питу Хэмиллу, первая реакция Джона Леннона была резко негативной. Хэмилл встречался с "Битлз" за два месяца до американского турне.

"Джон Леннон пришел (в "Ад Либ") вместе с Брайеном Эпстайном и сел рядом со мной. Ароновиц стал уговаривать их послушать Дилана, и Маккартни закивал, а Мик Джаггер поднялся и пошел танцевать с какой-то блондинкой, на которой было слишком много косметики. "Да пошел этот Дилан, – сказал Леннон. – Мы играем рок-н-ролл". "Нет, Джон, послушай его, – возразил Ароновиц. – Он тоже играет рок-н-ролл, он то, чем скоро станет рок-н-ролл. Послушай".

Губы Леннона вытянулись в подобие улыбки: "Дилан, Дилан! Давай лучше Чака Берри, Литтл Ричарда, а не это фольклорно-интеллектуальное дерьмо. Дерьмо".

И вот теперь Джон оказался лицом к лицу с тем самым Диланом, который выглядел таким же потерянным, как и на обложке своего первого альбома. Пока Леннон молча и пристально всматривался в того, в ком инстинктивно почувствовал опасного соперника, Брайен спросил у Дилана, что он будет пить. "Какое-нибудь дешевое винцо", – ответил Дилан. А когда "Битлз" предложили ему отведать колес, он состроил гримасу. "Может, лучше забьем косяка?" – предложил он. Ребята признались ему, что никогда не пробовали марихуану (в Англии легче было достать гашиш, чем травку). Дилан остолбенел. "А как же твоя песня, – спросил он, – где ты поешь про то, чтобы заторчать?"

"Какая песня?" – озадаченно спросил Джон. В ответ Дилан запел "I Want То Hold Your Hand" в том месте, где идет знаменитый подъем на октаву: "I get high! I get high! I get high!"

"Там другие слова!" – воскликнул Джон. Он объяснил, о чем на самом деле поется в песне, чем совершенно огорошил Дилана, поскольку тот ни разу еще не слышал, чтобы парень прятался* (* На самом деле в песне вместо слов "I get high" – "Я торчу" поется "I got to hide" – "Мне надо спрятаться".) от девушки, которая его заводит.

Боб свернул гигантский косяк и протянул Леннону, который тут же переадресовал его Ринго, объяснив: "Мой королевский дегустатор!" Ринго докурил самокрутку, совершенно окосел и все время смеялся. С этого дня "Битлз" курили марихуану с утра и до ночи.

В то время как их самолет бороздил американское небо с севера на юг с многочисленными остановками на Среднем Западе, "Битлз" надоело играть в узников. Особенно раздражали Джона пронырливые мамаши, которым удавалось проникнуть вместе со своими дочурками в номера к музыкантам еще до того, как они отрывали головы от подушек. Однажды в Лас-Вегасе ему таким образом представили "дочь Доналда 0'Коннора". Джон мрачно взглянул на девочку и сказал: "Я приношу вам мои соболезнования". – "Какие соболезнования?" – изумилась юная поклонница. – "Да насчет вашего отца. Только что по радио сообщили, что он умер". Девчушка принялась кричать и устроила такую истерику, что пришлось вколоть ей успокоительного и вызвать "скорую помощь". "Слабачье", – прокомментировал сквозь зубы Джон.

А чуть позже, в тот же день Джон осуществил свою заветную мечту. Он одолжил куртку у гостиничного служащего и добрался на грузовике до здания "Дезерт Инн", куда удалился на покой Говард Хыоз. Устремив свой взгляд на окна на последнем этаже, скрытые за глухими шторами, не пропускавшими внутрь ни капли света, Джон вздохнул: "Вот что бы мне подошло! Место, где можно остаться навсегда, вместо того чтобы без конца приходить и уходить. Тайный уголок, где никто не смог бы меня достать".

Турне закончилось 20 сентября – в этот день "Битлз" приняли участие в благотворительном шоу в пользу Фонда по борьбе с церебральным параличом, причем с их стороны это был совершенно неожиданный жест, поскольку музыканты поклялись никогда не выступать бесплатно. Но пора было возвращаться в Англию. К этому времени ярость Леннона, направленная против американской прессы и публики, достигла интенсивности лазерного луча. Дерек Тейлор, представитель "Битлз" по связям с общественностью, красноречиво описал сцену, разыгравшуюся в отеле "Дельмонико" после традиционной бессонной ночи, когда поутру обалдевшие от наркотиков представители журналистского корпуса уселись в круг, а Джон Леннон начал на чем свет стоит поливать свою свиту, а заодно и битломанию. 



 

ТОЛСТЫЙ ЭЛВИС

 

1965-й стал для "Битлз" годом, когда им все сходило с рук. Что бы они ни делали, публика все встречала на ура. Джон Леннон был убежден, что они не сделали ничего хорошего. Он был в полном отчаянии. Вместо того чтобы, как и раньше, самовыражаться без каких-либо ограничений, он был обречен на то, чтобы поступать так, как того ждала от него публика. Давление стало особо ощутимым во время съемок фильма "Help!", так как в этом бестолковом фарсе "Битлз" отводилась роль марионеток. Кроме того, их заставили включить в саундтрек картины несколько старых мелодий в стиле кантри. Джон считал этот альбом худшим за всю карьеру "Битлз". "Мы не имели возможности контролировать съемки фильма, – горько жаловался он, – да и музыку мы тоже не контролировали". Так что когда Джон закричал "Помогите!", он не шутил. Но Джона пугала потеря контроля не столько над "Битлз", сколько над собственной жизнью. Чтобы добиться успеха, он в свое время нацепил маску Битла Джона и теперь не мог от нее отделаться. Он попал во власть определенного образа и был обязан ему соответствовать. Он испугался того, что потерял даже способность вести себя иначе. Всю оставшуюся жизнь Леннон подчеркивал, что это время было худшим в его карьере. Это был его период "толстого Элвиса": лицо округлилось и стало напоминать японскую деревянную статуэтку, а обозначившийся живот не Джон Леннон – а он нарушил все табу, какие только существовали в звездном мире, – он так и не сумел отделаться от прилепившегося к нему образа. Кстати, Джон первым признал существование этого печального феномена. Ему, словно психологу в лаборатории, нравилось ставить опыты. Если он оказывался где-нибудь на публике в обществе друга, например, Пита Шоттона и нарывался на какую-нибудь матрону среднего возраста из среднего класса, которая немедленно принималась кричать: "Битл Джон!", он поворачивался к приятелю и говорил: "Смотри!" Затем устремлял на женщину презрительный взгляд и начинал издеваться: "Ах ты глупая старая корова! И тебе не стыдно? В твоем-то возрасте! И так вести себя в людном месте! Какого хрена ты себе позволяешь!" Ни одна из этих дам не обращала внимания на то, что он говорил. Кризис, который охватил Леннона, можно объяснить еще и тем, что он был совершенно не готов к такому успеху. В отличие от эстрадных певцов прежних лет, которые полжизни карабкались к славе, Джон Леннон проснулся однажды утром, оказавшись сразу на самой вершине, причем это случилось с ним в том возрасте, когда другие едва успевали закончить школу. Как и многие из тех, кто бросается вперед, глядя лишь под ноги, он никогда не задумывался о том, что же будет делать, когда добьется своего. Легко представить себе его шок, когда в один прекрасный день он взглянул с достигнутой высоты на землю и сообразил, что этот вид вовсе не стоил принесенных жертв. Будучи человеком, подверженным мгновенному отчаянию, Джон тут же вошел в "штопор". Тогда, раз и навсегда, он определил модель всей своей будущей жизни – от влюбленности до разочарования. По иронии судьбы личная встреча с Пресли состоялась у Джона именно в тот период, когда Леннон сам был "толстым Элвисом". "Ливерпульские мальчики" ожидали этого момента со своего первого турне по Америке. "Но где же Элвис?" – спросил Джон после того, как Эд Салливан прочел знаменитую телеграмму полковника Паркера. В течение целого года они постоянно с усмешкой повторяли этот вопрос. Но как бы ни хотел полковник Паркер объединить свою угасающую звезду с парнями Брайена Эпстайна, Элвис, напротив, всеми силами стремился этого избежать. Тем могли скрыть даже костюмы от Кардена. Причиной такого превращения стало питание: сэндвичи с сыром и беконом, за которыми сразу шел бифштекс с жареной картошкой, и все это обильно запивалось виски с кока-колой. Но Джон рассматривал физическую деградацию как отражение деградации моральной. Он потерял свой путь, свою гордость, удовлетворение от работы, но прежде всего он потерял душу. Не только внешность, но и общее его состояние напоминало историю Элвиса. Точно так же, как и его давешний кумир, мужественный молодой рокер-бунтарь уступил место жирному клоуну. Этот внутренний кризис можно проследить по автобиографическим песням, которые Джон начал писать в 1965 году. Песня "I'm a Loser"* раскрывает тот факт, что образ Джона не имел ничего общего с реальностью, оставаясь маской, которую надел на себя угрюмый и сердитый человек. "Help!" передает контраст между той легкой жизнью, которая была у него в годы борьбы за выживание и теми непреодолимыми трудностями, с которыми он столкнулся, став звездой. И наконец песня "Nowhere Man"** рисует острую картину падения, сопровождающего успех. Эти песни слушал весь мир, но никто не услышал, о чем в них пелось. Джон Леннон – неудачник? Подобные мысли никому в голову не приходили. Человек, преуспевший в шоу-бизнесе сверх любых мечтаний, не мог звать на помощь и твердить, что не понимает, куда попал. Даже самые внимательные слушатели не улавливали истинного смысла его слов. Но в этом не было ничего удивительного, ибо непонимание – неотъемлемая часть процесса обожествления "Битлз" в глазах слушателей. Все разговоры о роли "Битлз" в пробуждении сознания своего поколения безосновательны, публика успешно наделила их своими фантазиями, не вняв музыкантам, которые пытались навязать миру собственные идеи. Такова ирония судьбы многих звезд. Идолы поп-музыки редко сами владеют инициативой общения или создают какое-либо движение, они – кристаллизаторы массовой истерии, выявители коллективного бессознательного. И стоит лишь приоткрыть этот клапан, поток захватывает и их самих, превращая в узников собственных образов. Даже если они пытаются восстать против тирании навязываемых клише и ведут себя вызывающе, это им успеха не приносит. И что бы ни делал не менее вечером 27 августа 1965 года он очутился лицом к лицу с "Битлз". Когда "великолепная четверка" въехала на автостоянку перед домом Элвиса, возвышавшимся как раз над сказочными просторами гольф-клуба "Бель Эйр", они страшно удивились, увидев толпу фанов, с трудом сдерживаемую отрядом местной полиции. Кто мог распустить слух об этом сверхсекретном рандеву? Король, как обычно, принимал своих придворных в зале с музыкальными автоматами. "О, вот ты где!" – с нарочитой небрежностью воскликнул Джон, подойдя к Великому Толстяку. Элвис, удобно развалившийся на софе, был одет в свое голливудское облачение: красную рубашку, черную ветровку и серые обтягивающие брюки. Полковник, потрясая тройным подбородком, совершил церемонию официального представления, и все сели. Джон и Пол оказались по правую руку от Элвиса, Джордж и Ринго – по левую. Воцарилось молчание. Элвис, который был вовсе не в восторге от встречи с этими "сукиными детьми", которые заняли его место на троне, не собирался делать первый шаг. "Битлз", со своей стороны, считали, что первое слово по праву должно принадлежать более старшему. Наконец Король Мечты не выдержал: "Если вы, ребята, собираетесь сидеть тут всю ночь, уставившись на меня и не говоря ни слова, я лучше пойду спать!" Лед был сломан, но стоило Леннону начать беседу с кумиром своей юности, как он тут же допустил потрясающий ляп. Джон посоветовал Элвису вернуться к тому стилю, который был присущ его старым пластинкам. Для Пресли это было равносильно пощечине. Это означало, что "Битлз" воспринимали его потрясающую карьеру как сплошное долгое падение. У Джона создалось впечатление, что Элвис не просто остолбенел, а вообще отключился. После того как попытка оживить мертвеца обернулась неудачей, ребята снова залезли в свой лимузин. Когда автомобиль мягко тронулся с места, Джон обернулся и посмотрел на остальных. "Но где же Элвис?" – воскликнул он скользящим вверх, точно водяной жук, голосом. После "Help!" Джон Леннон записал песню "You 've Got To Hide Your Love Away", которая была чистым подражанием Бобу Дилану, не дотягивая при этом по качеству до образца. Его антипатия к американскому певцу сменилась искренним восхищением. Теперь он слушал его музыку день и ночь. Боб поразил Джона еще и тем, что, совершив убийство, сумел отвертеться от тюрьмы. Вместо того чтобы стараться понравиться, распевая протухшие хиты чистеньким голоском, прерываемым разными охами и вздохами, этот "маленький еврей" носил то, что ему нравилось, писал кошмарные вещи и издевался в своих песнях над девчонками так, как Джон мог позволить себе только в очень узком кругу. Вместо слащавого "Я хочу держать тебя за руку" Дилан скорее, не колеблясь, рявкнул бы "Я хочу спалить твою руку". И хотя как звезда он не достиг уровня "Битлз", ему по крайней мере не требовалось делиться с другими ни славой, ни деньгами. И тогда Джон начал задумываться о том, что из битломании, возможно, есть выход: путь, указанный Бобби Циммерманом. Новое направление, в котором стал развиваться Леннон, ознаменовали песни, написанные им для альбома "Rubber Soul"*. "Битлз" всегда относились к американской поп-музыке, как к игре в шашки с ярко раскрашенными фишками, которые они могли передвигать в любом направлении, поскольку эта игра была для них чужой. Теперь "Битлз" сделали следующий шаг на пути своего развития и начали писать замечательные по стилю пародии на эту легко сочиняемую и полностью предсказуемую музыку. Они воспользовались популярным звучанием фирмы "Тамла/Мотаун", которое приблизило их музыку к отправной точке, а именно к ритм-энд-блюзу, не втравливая их при этом в неравное состязание с негритянской музыкой. Лучшим вкладом Джона Леннона в этот альбом стала песня "Norwegian Wood"** – в высшей степени оригинальная композиция, автором которой мог быть только он, и никто другой. В то время как так называемые умники британского попа – Брайен Джонс и Мик Джаггер изображали из себя плохих мальчиков, воюющих с цензурой звукозаписывающих компаний, Леннон использовал новые возможности поп-музыки с серьезностью настоящего художника. В своих песнях он дал анализ новой жизни, с которой столкнулся в среде продвинутых обитателей Лондона. Если, сочиняя песню "Drive My Car"***, он думал об исключительно воинственных и самовлюбленных женщинах, которых встречал в Лос-Анджелесе, то в "Norwegian Wood" дал портрет раскрепощенной женщины из тех, что попадались ему в современных лондонских офисах и на дискотеках. "Norwegian Wood" – так назывался популярный в Англии и неизвестный в Америке стиль домашнего дизайна, который характеризовался широким использованием мебели из массива сосны. Леннон рассказал историю о том, как девушка познакомилась с молодым человеком и привела его к себе домой в квартиру, обставленную в стиле "Norwegian Wood", но мебели было так мало, что она предложила ему сесть на пол, затем угостила вином и стала вести себя так, как обычно в таких ситуациях ведут себя мужчины. Наконец, когда по ее разумению подошло время, она небрежно сообщила ему, что пора в постель. Но вместо того чтобы поступать, как ему велят, парень проводит ночь в ванной комнате. Вместо обычной картины, когда девушка просыпается утром и видит, что любовник ушел, у Леннона все наоборот: просыпается парень и обнаруживает, что девушка ушла – на работу! Тогда он разжигает огонь в камине и размышляет о том, как же хороша "Норвежская мебель", иными словами, насколько лучше жить в мире, где женщины чувствуют себя свободными и независимыми, чем в старом мире, где мужчины несут за них ответственность. Когда Джон Леннон закончил запись "Norwegian Wood", он перестал быть Битлом Джоном, Человеком в маске из надувной жевательной резинки. Теперь в нем можно было признать новатора, который сделал больше, чем кто-либо другой, для того чтобы превратить рок-музыку пятидесятых в рок-музыку шестидесятых. Взяв на вооружение остроумную тактику музыкальной пародии, он окончательно порвал с роковыми традициями и приблизился к умному и рафинированному стилю Ноэля Коуарда, который вскоре стал одним из его любимых музыкантов. Двойственный подход Леннона к пародии, лиричный и в то же время критический, характерен для его двойственной натуры. Вообще-то он писал пародии еще со школьной скамьи. В замечательных прозаических произведениях "In His Own Write" (1964) и "A Spaniard in the Works"* (1965) Джон обращается к детским сказкам или газетным историям, превращая их в мрачные шутки, бесконечно играя словами. Приняв вызов журналиста Кеннета Элкотта, который спросил у Джона, почему он не использовал свою склонность играть словами при сочинении песен, Леннон, начиная с этого момента, приложил все усилия, чтобы как можно скорее засыпать ту пропасть, которая отделяла его музыку от того, чем был он сам. Звучит парадоксально, но только перейдя к изложению своих двойственных сюжетов и непрерывно пользуясь двусмысленностями, Джон сумел наконец выразить себя. Успехи Джона Леннона ничуть не противоречили успехам группы в целом. Удивительно, но чем больше "Битлз" насмехались над американской негритянской музыкой, которая к тому времени вступила в этап "соул", тем больше схватывали ее подлинную сущность. Ни одна из прочих пластинок "великолепной четверки" не передает с такой точностью чувственность ритм-энд-блюза, как сторона "А" диска "Rubber Soul". Питер Браун считал, что секрет вновь обретенной чувственности "Битлз" заключался в круглосуточном употреблении марихуаны и что именно ее действие помогло музыкантам освободиться от скованности. Но дело было не в этом. К примеру, двадцатичетырехлетний Пол Маккартни достиг к этому времени такой музыкальной зрелости, что уже мог себе позволить соперничать в игре на бас-гитаре с негритянскими исполнителями. Когда в декабре 1965 года "Rubber Soul" попал на прилавки магазинов, он завоевал для "Битлз" много новых поклонников. Зрелые любители музыки в Америке, которые прежде игнорировали группу, считая ее очередной тинейджерской сенсацией-однодневкой, встали в стойку. Они учуяли свежее дуновение с берегов Мерсисайда. Для тех же, кто пристально следил за карьерой "Битлз", последний альбом был интересен тем, что явился подтверждением серьезного прогресса группы. Если в начале пути они были вынуждены продавать себя, чтобы добиться успеха, то теперь использовали свой успех, чтобы переступить через навязанные им образы. Благодаря глубокому знанию поп-музыки, исключительному опыту композиторов-текстовиков и возрастающему мастерству как исполнения, так и звукозаписи, "Битлз" были готовы к строительству сверкающего сооружения под названием "шестидесятые годы".

 

ДОМАШНИЙ БИТЛ



 

Частная жизнь Джона Леннона в годы, когда слава "Битлз" достигла своей вершины, проходила в Кенвуде – большом доме с вычурной архитектурой, расположенном в часе езды к югу от Лондона возле деревни Вейбридж. Для человека, который с презрением относился к буржуазной претенциозности и заявлял, что "хочет жить как все", этот выбор был поистине странным. Это сооружение, расположенное на вершине лесистого холма, являвшегося частью имения Сент-Джорджес Хилл, обитатели которого неизменно играли по субботам партию в гольф перед тем, как отправиться в "Кантри-клуб", вызывало у Леннона неприятные ассоциации с детскими годами, проведенными в Аллертоне. Два года спустя после того как Джон приобрел дом за двадцать тысяч фунтов, а потом потратил еще сорок тысяч на отделку и установку бассейна с подогревом, он заявил журналистам: "Вейбридж мне совсем не нравится. Для меня это просто остановка, как остановка автобуса... Когда я решу, чего в действительности хочу, у меня появится настоящий дом". Тогда зачем же он купил его? Последовал совету своих не очень умных консультантов, которые предложили ему инвестировать в недвижимость, с тем чтобы платить меньше налогов, а затем указали в направлении графства Суррей. Сделка была заключена в июле 1964 года, накануне первого турне "Битлз" по Соединенным Штатам. Именно во время пышного приема, который устроил Брайен, чтобы отметить это событие, Джон и сделал свой первый шаг к строительству той пирамиды, в которой в конце концов он и похоронил себя живьем. Восхищаясь тем, как был перестроен новый дом Брайена, с его высокими французскими окнами и шикарной мебелью, Джон познакомился с Кеном Партриджем, художником-декоратором, который работал у Брайена. "Все это сделали вы? – спросил он у Кена своим необычно мягким голосом а-ля Борис Карлофф, которым умел разговаривать, когда хотел кому-то польстить. – Это вы – Кен Партридж? А вы можете отделать дом?" И прежде чем Партридж смог что-либо ответить, продолжил: "Мы только что купили дом. – Он повернулся к Синтии: – Подскажи, где?" – "По-моему, в Санбери", – вяло ответила Синтия. Не узнав больше ничего, кроме того, что в доме двадцать семь маленьких комнат, Партридж вернулся в мастерскую и просидел всю ночь над составлением планов, которые на следующее утро показал Джону и Синтии, перед тем как они отправились в аэропорт. Джон быстро просмотрел чертежи. Проект ему понравился, и Партридж получил добро на то, чтобы начать работу по полной реконструкции. В течение девяти следующих месяцев семейство Леннонов ютилось на чердаке, в то время как остальная часть дома превратилась в ужасную, шумную и грязную стройплощадку. Будучи предоставленным самому себе, Партридж собрался отделать Кенвуд в соответствии с собственными представлениями о том, как должна жить поп-звезда. Таким образом, необщительный Леннон стал обладателем большого числа гостиных, предназначенных для бесконечных вечеринок; человек, бичевавший себя за то, что превратился в "толстого Битла", обрел кухню и столовую, которые были достойны истинного гурмана. Но главное – стиль дома был разработан согласно потребностям одинокого мужчины среднего возраста вроде Брайена Эпстайна. Джон нашел единственную возможность как-то участвовать в отделке жилища: он ходил по дому, точно ошалевшая птица, которая пытается отыскать свое гнездо. В темном, обшитом деревянными панелями холле прихожей, уставленном от пола до потолка книгами, которых он никогда не читал, Леннон поставил рыцарские латы с головой гориллы, которая держала во рту перевернутую трубку. А огромный камин в гостиной? Это же лучшее место для установки только что появившейся в продаже первой модели цветного телевизора, потому что смотреть телевизор, особенно так, как это делал он, – без звука, по его мнению, было все равно что созерцать огонь. То, что Джон не мог переделать, он попросту раздаривал. На стенах столовой, задрапированных сиреневой тканью, Партридж развесил натюрморты XVIII века в рамах медного цвета с тонкой серебряной насечкой. Когда кто-то восхитился этими картинами, Джон воскликнул: "Да заберите их себе! Это такое дерьмо!" (А стоили они несколько тысяч фунтов.) И хотя кухня считалась владением Синтии, она чувствовала себя здесь совершенно потерянной. Кухня была настолько современной, что в ней даже отсутствовала плита. Синтия никак не могла разобраться со всей этой ультрамодной аппаратурой, так что пришлось даже вызвать специалиста из Лондона, чтобы объяснить ей, как нажимать на кнопки и устанавливать циферблаты. Но так или иначе все эти приборы оказались совершенно бесполезны, поскольку Ленноны никогда никого не принимали и питались очень простой пищей. А Джон вскоре вообще стал вегетарианцем. Джон и Синтия жили в Кенвуде, словно дворецкий и горничная в отсутствие хозяев. Они переселились в одну из задних комнат и напрочь игнорировали остальные помещения. Сзади кухни была небольшая веранда, и именно здесь обосновался Леннон. Он расставил по полкам сувениры, украсил стены фотографиями "Битлз", убрал из комнаты всю мебель, за исключением пианино, которое принадлежало его матери, и слишком короткого для него дивана в стиле королевы Анны, на котором он и валялся целыми днями, положив голову на стопку подушек и свесив ноги. Угольная печь приветливо потрескивала, кошка Мими пристраивалась рядом, свернувшись калачиком на пледе, и Джон погружался в свои детские воспоминания. Когда в сентябре 1965 года "Битлз" закончили турне, гастрольные поездки вообще сидели у них в печенках. Но если остальные участники группы расценили перерыв, как передышку, для Джона это была катастрофа. Стоило ему сойти с накатанных рельсов безумного ритма работы, как он впал в состояние зомби, ушел в себя и почти погрузился в летаргический сон. Он вылезал из своей восьмифутовой квадратной кровати не раньше трех часов дня, спускался в кухню, где экономка готовила ему завтрак, который состоял из густо покрытых сахаром хлопьев, которые выпускали в Америке для маленьких детей. Шумно жуя и с удовольствием облизываясь, он вел себя, точно ни в чем не отдающий себе отчета затворник. После завтрака Джон отправлялся на залитую солнцем веранду и падал на диван. Если ему и доводилось время от времени просматривать газеты, то большую часть времени он проводил, уставившись в телевизор, у которого, по обыкновению, выключал звук; он смотрел его, пока снова не засыпал. Неутолимая потребность Джона во сне лишний раз показывала, насколько он был истощен. После нескольких лет круглосуточного рок-н-ролла, амфетаминов, внезапных переездов, не говоря уж о постоянно сдерживаемой ярости и ночных оргиях, Леннон действительно дошел до предела. Джон написал потрясающую песню о своей летаргической жизни, которую назвал "I'm Only Sleeping"*. Грустная мелодия, навевающая воспоминания о годах Великой депрессии, поднимается и опускается, скользя по смутной гамме ми-бемоль-минор, прекрасно передавая сумрачное, чувственное и подвешенное состояние, которым автор был обязан в равной мере сильной усталости и наркотикам. Великая Летаргия Леннона, растянувшаяся на недели, а затем на месяцы, вдохновила Морин Клив назвать Джона "самым ленивым человеком в Англии", и она попала в точку, ибо первым вопросом, который задал Джон, услышав в телефонной трубке ее голос, был: "А какой сегодня день?"Вскоре стало ясно, что состояние оцепенения исходило вовсе не от постоянной борьбы с усталостью; Джон страдал от скуки и депрессии. В отличие от остальных Битлов, у которых были в жизни и другие интересы, у него таковых не водилось, за исключением шатаний по окрестностям в обществе Ринго или Джорджа, которые жили неподалеку. Когда Джон переехал в Сент-Джорджес Хилл Истейтс, Ринго последовал за ним и обосновался со своей женой Морин, парикмахершей из Ливерпуля, и сыном Заком в доме, расположенном у подножия холма. Джордж со своей подружкой, молодой манекенщицей Патти Бойд, тоже поселился неподалеку, в Эшере, где у него была вилла, выкрашенная в белый цвет. Самое странное жилье избрал себе Пол, который отказался последовать за своим лидером в этот уголок, где проживали многие деловые люди из Лондонского Сити. Познакомившись с совсем юной актрисой с морковными волосами Джейн Эшер (дочерью известного врача-психиатра с Харлей-стрит), Пол переехал в мансарду дома Эшеров на Уимпол-стрит. Это была совсем маленькая комнатушка, в которой практически все пространство было занято узкой односпальной кроватью и платяным шкафом. На этажерке были выставлены два рисунка Жана Кокто из серии "Опиум", томик Альфреда Жарри и несколько гитарных медиаторов. Влияние, которое Эшеры оказывали на Пола, а следовательно, и на всех "Битлз", было огромным. Это была образованная семья среднего достатка, все члены которой живо интересовались искусством. Именно они сумели пробудить у Пола интерес к классической музыке и авангарду, что в конечном счете привело "Битлз" к отходу от поп-рока в пользу поднимающейся волны арт-рока. В то время как Пол насыщался культурой, посещая лондонские театры, кино– и концертные залы, а также художественные галереи, единственным развлечением Джона было покупать себе дорогие игрушки и встречаться с друзьями детства. Во время одного из редких приливов необыкновенной щедрости он купил Питу Шоттону половину акций небольшого супермаркета, расположенного в часе езды от Вейбриджа. В благодарность Пит должен был каждую неделю уезжать на уик-энд из дома и проводить пару дней с Джоном. Они запирались в одном из кабинетов и погружались в наркотический дурман, вдали от женщин и криков Джулиана. Позднее, когда все в доме укладывались спать,они поднимались на чердак, где Джон держал свои игрушки, среди которых было много настольных игр и маленьких электрических машинок. После того как в 1965 году Леннон получил права, друзья иногда отправлялись покататься на черном "феррари" Джона. Машиной Джон управлял так, словно это был детский автомобильчик: он нажимал на газ и крутил руль, но не любил тормозить и так и не научился переключать скорость. Что он действительно любил, так это ощущение, испытываемое при столкновениях, но насладиться им ему довелось лишь однажды. Как-то раз, во время съемок "Help!" на Багамах, все четверо "Битлз" сели каждый в свой "кадиллак" и поехали в заброшенный карьер, где принялись гонять друг за другом до тех пор, пока автомобили не превратились в куски железа. Обычно Джон доверял руль своему здоровенному шоферу Лесу Энтони, бывшему валлийскому гвардейцу, который был при нем и водителем, и телохранителем. Лес оставался у Джона в течение семи лет, поскольку Леннон на собственном опыте убедился, как трудно найти надежного человека. Сначала, когда еще ни у него, ни у Синтии не было прав, Джон купил черно-бордовый подержанный "роллс-ройс" и нанял шофера, даже не спросив о рекомендациях. Тот, быстро сообразив, что имеет дело с новичками, попросил разрешения пользоваться автомобилем в нерабочее время. Он фактически жил в "роллсе", точно цыган в грузовичке, и если бы кто-то из соседей не открыл Джону глаза, Леннон еще долго бы жаловался на застоялый запах пива и сигарет в салоне, не говоря уж о подозрительных пятнах на сиденьях лимузина. Следующий водитель притащил за собой жену, которая стала работать поварихой. Однако они быстро разобрались во взаимоотношениях семейной пары, и когда хозяин бывал в отъезде, кормили Синтию и Джулиана не поймешь чем, а сами ели и пили за двоих. В конце концов Синтия нашла идеальную горничную в лице местной жительницы Дот Джэрлетт, единственной потребностью которой было чтобы кто-либо нуждался в ее услугах. Синтия захотела, чтобы и ее мать переехала к ней в уединенное жилище в Вейбридже. И хотя эта властная женщина, будучи врагом всей мужской половины человечества, сослужила Джону хорошую службу, освободив его от обязанности оказывать внимание жене, она превратила его семейную жизнь в бесконечный кошмар. Она относилась к своему знаменитому зятю, как к дегенеративному тедди-бою, ни на что не способному бездельнику, день и ночь болтающемуся по дому. Джон платил ей той же монетой. В течение многих лет они не переставали враждовать, избегая прямых столкновений, так что их взаимная неприязнь невольно выливалась на Синтию. Что же касается еще одного обитателя Кенвуда, маленького Джулиана, то все женщины, которые ухаживали за ним, находили его дружелюбным, умным и очень самоуверенным, если не сказать тираном. Так же, как и его отец, он обожал играть словами и созвучиями. Однажды он принес из школы акварельный рисунок, на котором была изображена светловолосая девочка на фоне звезд, и назвал его "Lucy in the sky"*. Поскольку Синтия не участвовала в воспитании сына, он нередко, подражая отцу, относился к ней пренебрежительно, называл "идиоткой" или кричал ей: "Заткнись!" Зато в присутствии отца мальчик вел себя очень тихо. Джон не любил детей; сохранив в собственной душе слишком много детского, он не терпел соперников. Когда Джулиан подходил к нему с какой-нибудь просьбой, Леннон окидывал сына угрожающим взглядом и цедил сквозь зубы: "Нет! Я не буду чинить твой велосипед, выкручивайся сам, Джулиан!" Перепуганный ребенок замыкался и уходил, втянув голову в плечи, – вскоре такое поведение в присутствии отца стало для ребенка привычным. Совершенно не отдавая себе отчета в том, что всему причиной он сам, Джон пришел к выводу, что его сын не совсем нормальный ребенок. "Он какой-то заторможенный, – сказал как-то Джон тете Мими. – Яблоко от яблони – весь в мать", – вздохнув, добавил он. Даже видя, насколько жесток бывал Джон по отношению к собственному сыну, Синтия оставалась по-прежнему покорной. Казалось, целью жизни этой женщины было стремление любым путем избежать ссор. Целые дни она проводила, гуляя с матерью по антикварным лавкам или часами просиживая в кресле у парикмахера. Иногда женщины просили Леса отвезти их в Хойлейк, где стоял старый дом миссис Пауэлл. Здесь они ходили в гости к старым соседям, которым Синтия с восторгом описывала свою блестящую жизнь в большом городе в качестве жены суперзвезды. К сожалению, если кто-то ей и внимал, то никак не супруг, который продолжал вести себя так, будто ее не существовало. Он мог в течение нескольких дней не обмолвиться с ней и словом, что не мешало ему болтать с садовником или шофером, чтобы показать им, насколько он доброжелателен к окружающим, – ко всем, за исключением членов собственной семьи. Если бы Джон не был настолько ребячливым и зависимым от женщин, он мог бы уже тогда положить конец этому браку. Он никогда не хотел жениться на Синтии. Теперь же он дошел до точки, когда просто мечтал ее уничтожить. Вместе с тем у него было достаточно денег, чтобы обеспечить ей приличное содержание. А еще у него были "Битлз", к которым он всегда мог вернуться, а также целый мир, который ждал его, распахнув свои объятия. Так чего же он медлил? Джон и сам не мог ответить на этот вопрос, хотя неоднократно задавал его себе. Он заявил Морин Клив во время интервью, которое дал ей в Кенвуде в марте 1966 года: "Я собираюсь сделать что-то другое, нечто такое, что я должен сделать, вот только пока не знаю, что именно". А когда он попытался решить эту задачу, то пришел в отчаяние. Однажды вечером он пошел в ванную комнату, упал на колени и стал молиться, как умел: "Господи Иисусе Христе или кто бы то ни был! Молю тебя, хотя бы раз скажи мне, что же я должен делать?"

 

В ПОИСКАХ "БЕЛОГО СВЕТА"



 

Однажды январским или февральским вечером 1966 года Джон Леннон зашел в книжную лавку "Индика" и попросил завернуть ему по экземпляру "Психоделического опыта" и "Психоделического читателя", авторами которых было трио американских академиков-ренегатов: Тимоти Лири, Ральф Метцнер и Ричард Алперт. "Психоделический опыт", учебник по "кислотным" путешествиям, основанный на исследовании учения о перемещении душ после смерти, описанного в "Тибетской Книге Мертвых", был "библией" культа ЛСД. Как говорилось в романе "Групи"*(* Групи – обобщенный термин, которым называют самых отмороженных фанаток в мире рок– или поп-музыки, повсюду сопровождающих своих кумиров.), "для того чтобы совершить хорошее путешествие, надо шаг за шагом идти по книге Лири... до того момента, пока Белый Свет откровения не ослепит ваш взор". Много лет спустя Джон признался: "Принимая кислоту, я получил послание, в котором требовалось, чтобы я разрушил свое эго; и я сделал это... я разрушил самого себя". Чуть дальше, в том же интервью Леннон пояснил, что он имел в виду, когда рассказал, как вновь обрел самого себя – два года спустя: "Я снова начал драться и орать на каждом углу: "Ну что ж, я делаю, что хочу, и катитесь вы все!" Иными словами, Леннон убил в себе протестующее и враждебное эго, которое и без того уже сходило на нет, в то время как Джон спал днями напролет на диване в Кенвуде. Кислота добила прежнего Леннона. И хотя, отказавшись от наркотиков, он в какой-то мере обрел прежнюю агрессивность, он никогда уже не был таким, как прежде. Известная пословица гласит: "Обжегшись на молоке, дуют на воду". Это правило никоим образом не касалось Леннона. Он уже попробовал ЛСД в 1964 году, когда Майкл Холлингсхед привез этот наркотик в Англию. Поначалу приняв Майкла за "агента с высокоразвитым чувством сознательности", Тимоти Лири тем не менее быстро сообразил, что этот человек опасен, поскольку на всех вечеринках, куда его приглашали, он подсыпал в бокалы "кислоту", не предупреждая об этом тех, кто из них потягивал. Лири отделался от него, отправив в Англию и снабдив тысячей экземпляров своих сочинений и запасом ЛСД. Приехав в Лондон, Холлингсхед сразу же разместил на Понс-стрит филиал своего "Фонда Касталиа" и так же, как в Соединенных Штатах, начал приучать желающих к употреблению "кислоты". Перед тем как попасть в тюрьму за хранение конопли (ЛСД тогда еще не был запрещен), он поставил определенное количество "кислоты" директору "Плейбой-клуба" Виктору Лаунсу. Именно из этой партии впервые познали вкус "философского камня" "Битлз". Посредником при этой операции послужил некий зубной врач, чья подружка присматривала за плейбоевскими "банни"; она-то и попросила у Лаунса немного ЛСД для "великолепной четверки". Обрадовавшись возможности оказать услугу королям поп-музыки, Лаунс передал для них шесть волшебных пилюль. Через несколько дней, поужинав дома у зубного врача, Джон с Синтией и Джордж с Патти отведали кофе, в котором был растворен наркотик. Следом за этим хозяин объяснил им, что они только что выпили, и попросил ни под каким предлогом не покидать его квартиры. Джон воспринял это предупреждение, как заговор с целью втянуть их в сексуальную оргию, и стал настаивать на том, чтобы немедленно уехать. Вся четверка погрузилась в "астон-мартин" Джорджа, но дантист, в ужасе при виде того, что Харрисон сел за руль находясь под действием "кислоты", вскочил в свой автомобиль и погнался за ними. Харрисон, большой любитель автогонок, принял вызов и надавил на педаль, начав со свистом выписывать виражи и стараясь оторваться от преследователя. Наконец он затормозил возле "Пиквикского клуба". Оказавшись внутри, Джон начал видеть галлюцинации. Когда стол, за которым они сидели, внезапно стал вытягиваться, ему захотелось оказаться в хорошо знакомом месте, и он решил отправиться в "Ад Либ". Но стоило ему войти в лифт, как светящиеся кнопки стали изрыгать пламя. Голова дантиста, который не отставал от них ни на шаг, превратилась в голову свиньи. В конце концов компания поехала домой к Джорджу, который вел автомобиль очень осторожно, в то время как Патти порывалась выйти из машины и отправиться бить витрины. Добравшись до места назначения, Джон захотел заняться рисованием и начал изображать карикатуры на "Битлз", ставя внизу подпись "Мы все с тобой согласны". Даже когда все заснули, у Джона продолжались галлюцинации, поскольку, желая смягчить действие ЛСД, он принял вдогонку дозу таблеток. Последнее, что ему запомнилось перед тем, как он погрузился в пустоту, было, что вилла превратилась в подводную лодку, проплывающую вдоль восемнадцатифутовой стены, а он был ее капитаном. Приключение ошеломило Леннона, но отнюдь не помешало ему снова приняться за "кислоту" в августе 1965 года, когда "Битлз" на пять дней остановились в Лос-Анджелесе. На этот раз компанию им составил Питер Фонда, который за несколько лет до того чуть не умер на операционном столе и поэтому без конца повторял: "Я знаю, что значит умереть". (Позднее Леннон использовал эту строчку в песне "She Said"*.) В конце концов Джон велел ему заткнуться. Но когда все перешли за стол, он обнаружил, что ему никак не удается удержать в руках нож и вилку или помешать пище сползать с тарелки на скатерть. Стоило Леннону проникнуться верой в "кислоту", и его следующий шаг был очевиден. Он задумал прославить свою веру в песне, которая должна была стать путеводной звездой зарождающейся контркультуры. До него наркотики вдохновляли иных музыкантов. Намеки на это встречались и в композициях джазовых музыкантов, включая Луи Армстронга. Но каждый раз эти упоминания были косвенными или выражались в форме шутки, понятной ограниченному кругу слушателей. Сочиняя песню "Tomorrow Never Knows"* (это выражение придумал Ринго вместо фразы "you never know what tomorrow will bring"**), Леннон захотел не просто рассказать об ЛСД и описать его действие, но, скорее, объявлял о своем открытии: он решил, что нашел способ спасения души. Изначально озаглавленная "The Void"*** (этот термин был употреблен при переводе на английский язык "Тибетской Книги Мертвых" для обозначения зоны, куда попадают души людей после смерти), эта песня почти дословно заимствует идеи Тимоти Лири. А первая фраза: "Если тебя охватывает сомнение, заставь замолчать свои мысли, расслабься и плыви по течению" – просто цитата из "Психоделического опыта". Что касается музыки, ставшей прообразом того, что впоследствии будут называть "кислотным роком", то она с максимальной достоверностью передает, как Лири описывал восприятие звуков под действием наркотика. Лири писал, что "кислота" производит шипение, треск и постукивания. Леннон и Мартин старались следовать этому описанию: в песне есть и электронное шипение, и треск электрогитар, и стук барабанов. Джон собирался напеть стихотворный текст так, как это делает далай-лама перед сборищем тысяч монахов, но из-за отсутствия необходимой технологии от этой идеи пришлось отказаться. Однако, пропустив голос Джона через динамик Лесли (вращающееся устройство, обычно используемое для придания непрерывного волнообразного звучания гитарам при исполнении "кислотного рока"), гениальный продюсер добился того, что голос Леннона зазвучал, словно голос психоделического муэдзина, созывающего на молитву всех правоверных.  

 




Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет