Страх субъектности: творческий субъект на границе реального и воображаемого миров (на материале романа В. В. Набокова



Дата12.08.2020
өлшемі70.5 Kb.

Страх субъектности: творческий субъект
на границе реального и воображаемого миров

(на материале романа В. В. Набокова «Отчаяние»)




© А. А. Житарь



В статье под углом зрения темы страха в концепции С. Кьеркегора анализируются возможности творческого субъекта в ситуации неразличения реального и художественного миров. Показано, что мотив страха является началом, концептуально организующим внутренний мир романа «Отчаяние».

Ключевые слова: Набоков, Кьеркегор, личность, ничто, страх, субъектность, свобода, творчество, текст, эстетический.
Одним из наиболее часто повторяющихся мотивов в творчестве Набокова являются всевозможные вариации на тему судьбы художника, героя-творца, креативной личности. Дело в том, что Набоков - один из первых русских художников, для которых свобода личности превратилась в абсолютную ценность. «Высшая ценность набоковского героя - свобода - проявляется прежде всего в его способности создавать свой собственный мир, свое “бесконечное настоящее”, позволяющее ему выйти за пределы собственной личности»1, - пишет Марк Липовецкий.

Индивидуальное эстетическое существование является, по Набокову, способом решения всех проблем. Набоков всячески превозносит творческую личность, в той или иной степени наделяя всех своих героев творческими полномочиями. Очень часто автор отпускает своего героя в «свободное плавание», позволяет ему испытать реальность собственной свободы и в полной мере ощутить свои внутренние границы. Но как только герой начинает думать, что его творческие возможности безграничны, он попадает в экзистенциально опасную ситуацию неразличения художественного и реального миров. Так, например, Герман, герой романа «Отчаяние», не готов нести этическую ответственность за свои поступки в реальном мире. Корень его проблем заключается в том, что он путает реальную жизнь с литературой и оценивает ее по эстетическим меркам. В «Отчаянии» Набокова интересует ситуация, когда нравственная свобода творца переходит в нежелание отвечать за содеянное в мире, существующем за пределами текста.

Фабула романа достаточно проста. Главный герой, Герман, занимающийся продажей шоколада, встречает бродягу, как ему кажется, удивительно внешне на него похожего. В результате этой встречи Герман задумывает авантюру криминального характера. Он хочет поменяться одеждой с двойником, убить его, как будто это он сам, а затем получить страховку за свою жизнь.

Гораздо сложнее выглядит художественный мир романа. Начиная с самых первых глав в нем все плывет, двоится. Мы не можем понять, что есть правда, а что вымысел героя-повествователя. Перед нами – роман в романе, рассказ героя, оправдывающий совершенное им преступление.

Все особенности повествования связаны с характером героя-рассказчика. Он с детства был наделен неуемной фантазией и своеобразным отношением к литературе. Герой знает множество литературных приемов, он использует их со страстью графомана, наблюдая за произведенным эффектом. Поэтому повествование (оно ведётся от первого лица) имеет многовариантный характер. Так, например, есть несколько вариантов начала третьей главы, два варианта окончания романа.

Обладая безграничным воображением и страстью к сочинительству, герой с детства придумывал длинные истории, писал стихи. Его детские сочинения отличались тем, что он «убивал фабулу».

«В школе мне ставили за русское сочинение неизменный кол, оттого что я по-своему пересказывал действия наших классических героев: так, в моей передаче «Выстрела» Сильвио наповал без лишних слов убивал любителя черешен и с ним - фабулу, которую я, впрочем, знал отлично»2.

Возможность творить связывается героем со способностью ко лжи. Ложь в этом случае является синонимом авторской креативности.

«Лгал я с упоением, самозабвенно, наслаждаясь той новой жизненной гармонией, которую создавал». (359)

Текст постоянно проявляет свою сконструированность и фальшивость. Креативная воля автора-художника здесь напрямую связана со способностью к «вранью». Пристрастие Германа к театральным эффектам, в сочетании со способностью ко лжи, приводит к мелким, но компрометирующим казусам. Так, среди летнего пейзажа неожиданно появляется снег.

«Действительно, место было глухое. Сдержанно шумели сосны, снег лежал на земле, в нем чернели проплешины… Ерунда, - откуда в июне снег? Его бы следовало вычеркнуть». (354)

Дело в том, что повествователь настолько занят своим внутренним миром, из которого он конструирует художественную реальность, что такие несоответствия кажутся ему незначительными. Он более сосредоточен на стремительности повествования, на том, чтобы оно отличалось некими характерными беллетристическими чертами. Произведение Германа, как и его ложь, как и задуманное им убийство, - все это лишь из чистой любви к искусству.

«Ошибки - мнимые - мне навязали задним числом, голословно решив, что самая концепция моя неправильна, и уже тогда найдя пустяшные недочеты, о которых я сам отлично знаю и которые никакого значения не имеют в свете творческой удачи. Я утверждаю, что все было задумано и выполнено с предельным искусством, что совершенство всего дела было в некотором смысле неизбежно, слагалось как бы помимо моей воли, интуитивно, вдохновенно». (452)

Все герои повествования (жена, ее брат-художник, друг семьи - граф Орловиус и намеченная жертва - Феликс) как бы живут двойной жизнью. Если в романе Германа они ведут себя и выглядят так, как нужно автору, то в реальной жизни - могут противоречить авторской воле. Так, Орловиус говорит полиции, что Герман не совсем нормален, потому что сам себе писал письма. Ардалион, брат жены героя, являющийся в интерпретации Германа человеком достаточно слабовольным, пишет уничтожающее автора-повествователя письмо, где предстает человеком решительного характера.

Но герой-повествователь постепенно перестает различать «первую» и «вторую» реальность, материальный и художественный планы бытия. Однако не только это приводит к краху его замысла. Дело в том, что, увлекшись художественной стороной проекта, герой забывает о правах реальности. Поэтому в его расчеты закрадывается ошибка. Сходство героя с его двойником, очевидное для автора истории, сразу же вызывает сомнение у полиции. То есть никто кроме Германа больше не замечает этого сходства. В этом заключается главный просчет героя. Если же вдаваться в подробности, то он совершенно забывает о палке своего двойника Феликса (на палке, которую Феликс оставил в машине Германа, было имя владельца и место его рождения). По этой улике полиция устанавливает личность убитого и находит Германа, живущего по документам Феликса.

В художественном мире, созданном Германом, нет Бога. И автора это совсем не огорчает.

«Небытие Божье доказывается просто. Невозможно допустить, например, что некий серьезный Сый, всемогущий и всемудрый, занимался бы таким пустым делом, как игра в человечки, - да притом - и это, может быть, самое несуразное, - ограничивая свою игру пошлейшими законами механики, химии, математики, - и никогда - заметьте, никогда! - не показывая своего лица, а разве только исподтишка, обиняками, по-воровски - какие уж тут откровения». (393)

На место творца претендует герой-повествователь. Это он создает текст со всеми его персонажами и приемами. Креативный субъект, наслаждающийся своим неограниченным могуществом, начинает «бесчинствовать». Он творит с таким упоением, что не обращает внимания на закрадывающиеся порой несуразности. Находясь в созидательном экстазе, герой даже не пытается исправить появляющиеся нестыковки и наслоения.

Для нас не остается загадкой, что описание, например, города Тарница, где Герман встречается с Феликсом, полностью состоит из воспоминаний героя, относящихся к различным временам и странам. В этом городе все удивительно похоже на то, что когда-либо видел герой. Причем он сам не отрицает абсолютную сконструированность города, ссылаясь на постоянную склонность памяти к контаминации.

«Мне даже кажется, что он [город] был построен из каких-то отбросов моего прошлого, ибо я находил в нем вещи, совершенно замечательные по жуткой и необъяснимой близости ко мне: приземистый, бледноголубой домишко, двойник которого я видел в Охте, лавку старьевщика, где висели костюмы знакомых мне покойников, тот же номер фонаря (всегда замечаю номера фонарей), как на стоявшем перед домом, где я жил в Москве, и рядом с ним - такая же голая береза, в таком же чугунном корсете и с тем же раздвоением ствола (поэтому я и посмотрел на номер)». (374)

Описание города Тарница как бы иллюстрирует состояние личности героя. Он сам точно так же состоит из набора различных элементов реальности, которую пытается сотворить. Но, к сожалению, герой-повествователь не обладает всеведением, которое должно отличать Бога. Герман постоянно забывает о простых материальных вещах, сомневается в своем собственном Я и недооценивает силу своей креативной воли. Он изначально чувствует себя в некоторой степени ущербным, отъединенным от самого себя. Чтобы поддержать свою силу и уверенность, герой-повествователь постоянно должен удостоверяться в том, что он - это действительно он. Но при этом его попытки сотворить мир как бы истощают его внутренний субъектный потенциал, а стремление к внешней гармонии оборачивается внутренним хаосом.

«Я слишком привык смотреть на себя со стороны, быть собственным натурщиком - вот почему мой слог лишен благодатного духа непосредственности. Никак не удается мне вернуться в свою оболочку и постарому расположиться в самом себе, - такой там беспорядок: мебель переставлена, лампочка перегорела, прошлое мое разорвано на клочки». (343)

Пока герой не может «соединиться» с собой, он увеличивает количество своих Я, пытаясь тем самым как бы повысить «качество» своей субъектности.

«Прогулка… Я вышел из автобуса у желтого столба. […] Я был в гольфных шароварах, или понемецки кникербокерах. Я пошел в лес. Я остановился в том месте, где мы однажды с женой ждали Ардалиона. Я выкурил там папиросу. Я посмотрел на дымок, медленно растянувшийся, затем давший призрачную складку и растаявший в воздухе. Я почувствовал спазму в горле. Я пошел к озеру и заметил на песке смятую черную с оранжевым бумажку (Лида нас снимала). Я обогнул озеро с южной стороны и пошел густым сосняком на восток. Я вышел через час на дорогу. Я зашагал по ней и пришел еще через час в Айхенберг. Я сел в дачный поезд. Я вернулся в Берлин». (365)

Герой волен компоновать свои воспоминания так, как ему хочется. В этом отношении он наделен полной свободой. Но там, где есть свобода, всегда присутствует возможность ошибки. Она проявляется в беспричинной тревоге. Герман подвержен такой тревоге на протяжение всего романа. Так, сомнения одолевают Германа и во время встречи с Феликсом. На миг герою приходит в голову, что Феликс - только плод его воображения, дань фантазии, любящей различные отражения и повторения.

« […] я почему-то подумал, что Феликс прийти не может по той простой причине, что я сам выдумал его […]». (374)

Встреча с двойником для Феликса не столько шанс поправить свои материальные дела, сколько разрешение давно мучившей его проблемы экзистенциального одиночества. После этой встречи весь смысл жизни героя заключается в том, что теперь у него есть живое отражение. Но это отражение претендует на то, чтобы стать полным заместителем героя-творца.

«Отмечу, что он первый, а не я, почуял масонскую связь нашего сходства, а так как установление этого сходства шло от меня, то я находился, по его бессознательному расчету, в тонкой от него зависимости, точно мимикрирующим видом был я, а он - образцом. Всякий, конечно, предпочитает, чтобы сказали: он похож на вас, — а не наоборот: вы на него». (339)

Герман не может допустить такого покушения на свои эксклюзивные полномочия. Поэтому Феликс должен быть убит. Вообще Герман, после того как встретил Феликса, опасается какого бы то ни было отражения. Он отпускает бороду и прекращает смотреться в зеркала. Герой боится отразиться в зеркале и впустить в этот мир еще одного своего двойника, он поддается суеверию и не желает дать жизнь еще одной своей копии.

Таким образом, в романе появляется тема страха. Значимым нам кажется то определение страха, которое дает С. А. Лишаев в своей работе «Эстетика Другого». Он отделяет эстетически, онтологически страшное от страшного «онтически», от «опасного», несущего угрозу жизни, здоровью и имуществу. С. А. Лишаев понимает страх как чисто эстетический феномен. «То, что кажется страшным как само по себе страшное, свидетельствует о том, что данная вещь попала в поле эстетического события-расположения, т. к. никакая вещь сама по себе, по своим объективным (натуральным) свойствам не может быть страшной. Страшное есть особый модус присутствия Другого (как условной данности Небытия). “Страх” постольку бывает “сам”, поскольку он онтологичен и поскольку он своим онтологическим истоком имеет самопроизвольное откровение Другого как Небытия»3.

Встреча с «другим» - в нашем случае встреча Германа и его двойника - ставит персонажа в онтологическую ситуацию, которая, с одной стороны, заставляется героя усомниться в действительности своего существования, с другой - дает ему шанс воплотиться в качестве абсолютного творца. Эта встреча повергает героя в ужас: им завладевает тот страх, который Лишаев относит к разряду явлений онтологических.

«Я смотрел на чудо. Чудо вызывало во мне некий ужас своим совершенством, беспричинностью и бесцельностью». (336)

Именно встреча с двойником является катализатором творческих амбиций Германа.

«Я был совершенно пуст, как прозрачный сосуд, ожидающий неизвестного, но неизбежного содержания», - говорит герой. И продолжает: «Дымка каких-то мыслей, - о моем недавно приобретенном автомобиле, о различных свойствах тех мест, которыми я шел, - дымка этих мыслей витала вне меня, а если что и звучало в просторной моей пустоте, то лишь невнятное ощущение какой-то силы, влекущей меня». (336)

Герой изначально обладает главными чертами творца: силой и пустотой. Метафорически об этой пустоте нам повествует сон героя, где Герман идет по коридору и приходит в комнату, но эта комната, несмотря на все ожидания, пуста. Сон можно связать с готовностью героя впустить в себя окружающий мир и эстетически его осмыслить. Но Герман не может достичь гармонии с самим собой и не обладает присущим Творцу всеведением. Будучи человеком эстетическим, Герман распылен, рассыпан по мгновениям; он «разменял» свою личность на ежесекундные впечатления. Абсолютный творец принадлежит вечности. Но как только Герман «замахивается» на Абсолют, в котором он изначально не укоренен, - его отсутствие в вечном времени играет с ним злую шутку.

Нам кажется продуктивным соотнести художественное пространство романа В. В. Набокова с концепцией Кьеркегора, изложенной им в работе «Или - или». Набоков и Кьеркегор тематически близки, используют сходные термины. Но их смысловое наполнение различно. И Набоков, и Кьеркегор исходят из убеждения, что человеку свойственно эстетизировать реальность. У Кьеркегора даже появляется понятие «эстетический человек». Оба автора констатируют, что «эстетический человек» через сомнение неизбежно погружается в отчаяние.

«Да, я усомнился во всем, усомнился в главном, - и понял, что весь небольшой остаток жизни будет посвящен одной лишь бесплодной борьбе с этим сомнением, и я улыбнулся улыбкой смертника и тупым, кричащим от боли карандашом быстро и твердо написал на первой странице слово “Отчаяние” - лучшего заглавия не сыскать». (457)

Роман Набокова предстает репликой в диалоге Кьеркегора с рационализмом. Как известно, рационализм предусматривает полное и безоговорочное подчинение единичного общему, лишение единичного статуса самостоятельности. Но статус человека у Набокова несколько иной, чем предусматривается в новоевропейской культуре. Человек Набокова не может быть только гносеологическим объектом или элементом социологического множества. Он претендует на то, чтобы стать центром вселенной. И не просто центром - творцом этой вселенной. Человек Набокова хочет быть свободным не только в рамках физических законов, а свободным настолько, чтобы высшим законом наличного мира была его собственная креативная воля. Законы и истина объективного внешнего мира при этом не отрицаются. Они просто отодвигаются в сторону, их заменяет воля Художника.

Набоковский герой как бы перепрыгивает вторую стадию, которая обозначена у Кьеркегора как этическая, сразу соотнося себя с Богом. Но не в том плане, в котором мыслил это соотнесение датский философ. Герман не находит спасения в вере, он сам хочет стать Богом. Тем, чьи требования абсолютны и не могут быть измерены по одним лишь стандартам человеческого разума. Герман претендует на художественную божественную безупречность. Но впадает в отчаяние, которое, по Кьеркегору, можно охарактеризовать как «отчаяние-слабость». Это такое состояние субъекта, когда им владеет «желание избавиться от собственного Я - другими словами, желание обрести вместо него некое другое Я»4. Именно об этом свидетельствуют некоторые характерные черты личности главного героя: наличие нескольких разных почерков, стремление размножиться за счет других персонажей, несколько вариантов начала и окончания повествования - все это знаки того, что герой находится в ситуации, когда его Я раздроблено на отдельные части, которые он стремится, но не может обобщить и объективировать. В конечном итоге — сама мысль об убийстве двойника является попыткой художественно завершить собственную личность.

Герой не обращает внимания на законы внешней реальности. Почему же тогда его постигает наказание за совершенное им убийство? Герман не хочет быть тем, чем он является в действительности. И поэтому начинает творить новую реальность, но при этом сомневается в силе своей креативной воли, а вслед за этим приходит сомнение в успехе. Вот как описывает похожую ситуацию исследователь Кьеркегора С. А. Исаев. «Духовную, нравственную слабость эстетического существования Кьеркегор видел в осознанном нежелании индивида принять себя таким, каким он является в действительности: его больше устраивают другие Я, обладающие, с его точки зрения, каким-либо преимуществом: красотой, умом, силой, удачливостью, талантом. […] Такой человек в воображении подменяет свое Действительное Я другим, и некоторое время ему удается так существовать»5, - пишет С. А. Исаев в предисловии к работе Кьеркегора «Страх и трепет».

Отчаянное нежелание быть самим собой приводит к ситуации, когда Я, как говорит Кьеркегор, «рассыпается в песок мгновений». «Разрозненные “вспышки” эстетически значимого существования лишены последовательности и единства, они ничем не скреплены друг с другом, случайны и оторваны от окружающей индивида действительности. И потому вместо определенности Я здесь наличествуют так и не состоявшиеся возможности и миражи воображения, гипертрофированная безличность и в конечном счете - аморализм»6.

Чтобы стать абсолютно свободным творцом, герой должен выйти за пределы своей личности. Но он боится этой свободы, прячется от нее в текст, в самообман, представая перед читателями таким, каким хотел бы казаться. Ужас, преследующий героя с детства, выражается в конечном итоге в облике Феликса. Герману не на что опереться, чтобы удостовериться в целостности и исключительности своей личности. Внутренняя целостность героя отсутствует как данность, а внешнее личностное нивелируется встречей с Феликсом. Такая ситуация подрывает основы бытия героя, он чувствует, что перед ним открылось Небытие. Герой пытается убрать причину своего погружения в Ничто - именно такова роль убийства в романе. Страх Германа перед этим внезапно открывшимся ему Ничто заставляет героя, как паука, лихорадочно плести текст-паутину. Он испуган, поэтому не обращает внимания на несоответствия, несколько раз пытается начать одну и ту же главу, чтобы поудобней закрыть зияющую брешь в Ничто. Текст помогает Герману удержаться на поверхности, создать если не настоящую реальность, то - видимость реальности, которая длит его существование в мире.

Встреча с Феликсом заставляет Германа пойти внутрь себя и сосредоточиться на том, что там творится. Если в относительно спокойной ситуации внутренний хаос прорывается наружу лишь иногда и не носит такого масштабного характера, то после встречи с Феликсом хаос получает возможность окончательно завладеть Германом. Погружение в Небытие, созерцание приоткрывающегося в Другом Ничто требует мужества. Герман не обладает таким мужеством, поэтому страх потери идентичности с самим собой толкает его на убийство. Но убийство - не выход из ситуации: герой так и не находит внутренней гармонии с самим собой. Он не может простить себе неточность, то, что допустил эстетический просчет, забыл о художественной детали (палке, оставленной Феликсом в машине). Художественное фиаско для Германа гораздо больнее, чем разоблачение его аферы в реальном мире. Персонажа тревожит не то, что он преступник, а то, что он несовершенный писатель. Герман, посредственный коммерсант, пытается стать выдающимся писателем, художником с большой буквы. Мир, создаваемый Творцом, должен работать по законам творца. Но мир Германа неподвластен ему, творческое начало слишком слабо в персонаже и не имеет влияния на бытие текста. Глобальные замыслы разрушает одна незначительная деталь. Законы эстетики требуют, чтобы все имело исключительную слаженность: Герман лишен такого дара.

Это делает созданную им реальность миражной, а стремление персонажа освободиться от своего Я, выйти за его пределы - оборачивается «гипертрофированной безличностью», страхом субъектности.





1 Липовецкий, М. Н. Русский постмодернизм. (Очерки исторической поэтики) : монография / Урал. гос. пед. ун-т. Екатеринбург, 1997. С. 103.

2 Цит по: Набоков, В. В. Собрание сочинений в 4 т. М. : Правда, 1990. Т. 3. С. 359-360. Далее все цитаты романа по этому изданию, с указанием в скобках страниц в тексте.

3 Лишаев, С. А. Эстетика Другого : монография / науч. ред. В. А. Конев. Самара : Самар. гуманит. академ., 2000. С. 157-158.

4 Кьеркегор, С. Страх и трепет : пер. с дат. М. : Республика, 1993. С. 11.

5 Там же.

6 Там же.



Каталог: files
files -> Шығыс Қазақстан облысындағы мұрағат ісі дамуының 2013 жылдың негізгі бағыттарын орындау туралы есеп
files -> Анықтама-ұсыныс үлгісі оқу орнының бланкісінде басылады. Шығу n күні 20 ж
files -> «Шалғайдағы ауылдық елді мекендерде тұратын балаларды жалпы білім беру ұйымдарына және үйлеріне кері тегін тасымалдауды ұсыну үшін құжаттар қабылдау» мемлекеттік қызмет стандарты
files -> «Наркологиялық ұйымнан анықтама беру» мемлекеттік көрсетілетін қызмет стандарты Жалпы ережелер «Наркологиялық ұйымнан анықтама беру»
files -> Регламенті Жалпы ережелер 1 «Мұрағаттық анықтама беру»
files -> «бекітемін» Шығыс Қазақстан облысының тілдерді дамыту жөніндегі басқармасының басшысы А. Шаймарданов
files -> «бекітемін» Шығыс Қазақстан облысының тілдерді дамыту жөніндегі басқармасының бастығы А. Шаймарданов
files -> Шығыс Қазақстан облысының тілдерді дамыту жөніндегі басқармасының 2012 жылға арналған операциялық жоспары
files -> Тарбағатай ауданының ішкі саясат бөлімі 2011 жылдың 6 айында атқарылған жұмыс қорытындысы туралы І. АҚпараттық насихат жұмыстары


Достарыңызбен бөлісу:


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет