Сущность человека


Психологический облик и революционное сознание российского пролетариата конца XIX - начала XX вв



бет19/36
Дата28.04.2016
өлшемі8.15 Mb.
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   36

3. Психологический облик и революционное сознание российского пролетариата конца XIX - начала XX вв.

Революционное рабочее движение в России возникает в 1870-е годы. Промышленный пролетариат России делился тогда на две сильно различающиеся группы: высококвалифицированных и высокооплачиваемых "заводских" рабочих (в первую очередь - металлисты) и неквалифицированных и низкооплачиваемых "фабричных" (прежде всего - ткачи). Для характеристики обеих групп приведем обширную выдержку из работы Плеханова "Русский рабочий в революционном движении":

«Само собой разумеется, что между рабочими, как повсюду, я встречал людей, очень различавшихся по характеру, по способностям и даже по образованию. Одни... читали очень много, другие так себе, не много и не мало, а третьи предпочитали книжные «умные разговоры» за стаканом чаю или за бутылкой пива. Но в общем вся эта среда отличалась значительной умственной развитостью и высоким уровнем своих житейских потребностей. Я с удивлением увидел, что эти рабочие живут нисколько не хуже, а многие из них даже гораздо лучше, чем студенты...

231


Прошу читателя иметь в виду, что я говорю здесь о так называемых заводских рабочих, составлявших немалую часть петербургского рабочего населения и сильно отличавшихся от фабричных, как по своему сравнительно сносному экономическому положению, так и по своим привычкам. Фабричный работал больше заводского (12-14 часов в сутки), а зарабатывал значительно меньше... Он носил ситцевую рубаху и долгополую поддевку, над которыми подсмеивались заводские. Он не имел возможности нанимать отдельную квартиру или комнату, а жил в общем артельном помещении. У него были более прочные связи с деревней, чем у заводского рабочего. Он знал и читал гораздо меньше, чем заводской, и вообще был ближе к крестьянину. Заводской рабочий представлял собой что-то среднее между «интеллигентом» и фабричным: фабричный - что-то среднее между крестьянином и заводским рабочим. К кому он ближе по своим понятиям, к крестьянину или заводскому, это зависело от того, как долго он прожил в городе...

Спрашивая рабочих, чего именно они требуют от революционной литературы, я получал самые разнообразные ответы... Один больше всего интересовался вопросом о боге и утверждал, что революционная литература должна направить главные свои усилия на разрушение религиозных верований народа. Других интересовали преимущественно исторические, политические или естественнонаучные вопросы. В числе моих приятелей-фабричных был даже такой, которого особенно занимал женский вопрос» [516, с. 64, 68, 76].

Высококвалифицированный и образованный «заводской» рабочий, точно так же, как и грамотный и искусный парижский ремесленник, прекрасно знал, что он, со своим практическим умением и теоретическими знаниями, сумеет управлять производством ничуть не хуже капиталиста. «Фабричный», стоявший еще одной ногой в разоренной деревне, знал и старую помещичью, и новую буржуазную эксплуатацию - и был одинаково враждебен им обоим. Из общинной деревни он принес в город навыки коллективной самоорганизации и вековую непримиримую ненависть против «белоручек» и «мироедов». Среди героев первого этапа революционного пролетарского движения в России мы находим способного своими теоретическими знаниями заткнуть за пояс любого интеллигента искусного краснодеревщика Степана Халтурина, пожалуй, крупнейшего русского революционера из рабочих; его товарища по Севернорусскому рабочему союзу, работавшего за границей и знавшего три иностранных языка слесаря Виктора Обнорского, но также малограмотного «фабричного», ткача Петра Алексеева.

Революционеры-народники, первоначально видевшие в пропаганде среди городских рабочих преимущественно способ с пользой занять время, когда нет возможности вести пропаганду среди крестьян, вскоре с удивлением обнаружили, что городской пролетариат куда более восприимчив к социалистической пропаганде, чем крестьяне. То, что причиной тому была вовсе не вне историческая предрасположенность индустриального пролетариата к социализму, можно убедиться на печальном опыте современных марксистских групп, пропаганда которых (и не только в России) не встречает практически никакого активного отклика в промышленном пролетариате.

К восстанию против невыносимой жизни склонен тот, для кого эта жизнь -чужая и принудительно навязанная, кто знал иную жизнь, хотя бы эта иная жизнь была еще более невыносимой. В 1870-е годы крестьянин все еще пребывал в прежней, привычно-мучительной жизни, хотя устои этой привычно-мучительной жизни уже начинали заметно шататься, будучи разъедаемы капитализмом. Рабочий первого поколения, находившийся между двумя одинаково враждебными ему

232


мирами, феодальным и капиталистическим, куда острее чувствовал неправду и ненормальность давящего его мира.

Русским рабочим 1870-1917 гг. была свойственна огромная тяга к знаниям. Только вооружившись знаниями, понимали они, можно победить мир неправды и неволи. В воспоминаниях Ивана Бабушкина рассказывается, как в юности они вместе с задушевным приятелем, таким же молодым рабочим Костей жадно выискивали стоящие книги и в поисках таких книг натолкнулись на связанного с революционными кружками рабочего Ф.:

«Идя к его станку, я ожидал услышать от Ф. что-либо особенно умное, но он на первый раз отпугнул меня своими суровыми словами и вопросами.

- Ну что? О чем думаешь?

- Да книжку бы какую-либо умную достать, - пробормотал я.

- На что тебе она? Что ты будешь делать, если прочитаешь не одну умную книжку?

- Плохо - говорю - вот, что нас обижают и правды не говорят, а все обманывают.

- А что ты будешь делать, если правду узнаешь?» [34, с. 22].

С уважением к знаниям соединялось уважение к носительнице этих знаний, революционной интеллигенции:

«Трудно передать, как глубоко мы с Костей ценили этих людей, особенно если взять во внимание, что мы, неразвитые люди, не могли не чувствовать удивления тому, что люди из другой среды бескорыстно отдают нам знания и пр. И после более близкого знакомства с другими интеллигентами и учительницами мы долго еще не могли отделаться от этого чувства. Как тяжело было терять кого-либо из таких интеллигентов, за которых готов был бы понести что угодно, всевозможные тягости и лишения. Конечно, постепенно, часто встречаясь с интеллигентами, теряешь то особое чувство к интеллигенту как к особенному человеку, а одинаково чувствуешь потерю как близкого товарища рабочего, так и товарища интеллигента, но это уже получается спустя продолжительное время знакомства с интеллигенцией, когда острое чувство, получаемое при первой встрече, притупляется, низводясь на обыкновенное искреннее чувство» [34, с. 30].

Следует подчеркнуть, что разночинная революционная интеллигенция XIX века была вполне достойна такого уважения. Разночинный интеллигент в царской России в эпоху домонополистического капитализма был таким же мелким самостоятельным производителем, как крестьянин или кустарь, как и они, подвергался эксплуатации как со стороны разлагающегося феодализма, так и со стороны нарождающегося капитализма, и не отделял своих интересов от общих интересов трудящейся массы, из которой обыкновенно происходил.

Своей героической борьбой против самодержавия - от хождения в народ до эпопеи народовольческого террора - революционеры-народники доказали, что они не болтуны и демагоги, а люди дела; а общественный резонанс их борьбы волей-неволей заставлял даже самых отсталых и невежественных рабочих задумываться: «Что за люди эти сщилисты и за что они царя убили?» В итоге, когда через 10 лет после борьбы «Народной воли» молодой Иван Бабушкин поступил работать на Семянниковский завод, по заводу все еще ходили легенды о народовольцах [см. 34, с. 13-14, 23]. Быль в таких легендах густо перемешивалась с небылицами, понять, что происходило на самом деле, было невозможно, но у молодых и активных рабочих подобные легенды вызывали жгучий интерес: что это за люди были, кто, не у боясь виселицы, пошел на самого царя?...

233

Революционное народничество 1870-1880-х годов потерпело непосредственное поражение, но оно пробило стену между революционной интеллигенцией и народом и вынудило врагов бояться революционеров, а трудящиеся массы - их уважать. Правильно понял дело Ленин, когда сказал: «эти жертвы были не напрасны, они способствовали - прямо или косвенно - пробуждению русского народа».



...История несправедлива. Она помнит по именам и лицам немногих, причем говорливые и писучие интеллигенты запоминаются ею куда лучше, чем пролетарии. Поэтому возникает обманчивое представление, будто Великую революцию 1917-1921 гг. подготовили и совершили Плеханов, Ленин, Троцкий, Сталин и несколько других «вождей», что эти вожди лепили революционный пролетариат по собственному усмотрению и произволу. Плодом такого обманчивого представления является разделяемая сейчас многими пролетариями идея, будто все беды современного пролетарского движения в России происходят оттого, что у него нет «Ленина», мудрого и энергичного вождя.

Чушь, чушь и еще раз чушь! Не оттого нет массового революционного пролетарского движения, что нет Ленина, а оттого нет Ленина, что нет революционно-пролетарского движения! Сила, приписываемая Ленину, была на самом деле силой десятков тысяч революционных рабочих, инициативного пролетарского меньшинства, увлекавшего за собой на борьбу всю рабочую массу. Сейчас во множестве бродят неприкаянными ленины, Троцкие, Свердловы, махно, наверное, и Сталины, но нет пролетарской борьбы, а потому все способности и таланты этих потенциальных лидеров пролетарской борьбы пропадают без толку.

Еще раз: сила революционного движения в России заключалась не только и не столько в его знаменитых вождях и героях, сколько в массе рядовых революционеров-пролетариев, а также порвавших с буржуазным миром революционных интеллигентах, в тех, кто при необходимости шел ради революции на смерть, а при необходимости столь же неуклонно отдавал революции год за годом всю жизнь, кто и в периоды самой глухой реакции не склонял голову и не прекращал борьбу, и кто не ждал для себя иной награды, кроме освобождения рода людского.

Одним из периодов глухой реакции были 1880-е годы, когда революционное народничество было разбито, а уцелевшие рабочие кружки предоставлены самим себе. Передовые рабочие-кружковцы должны были действовать в крайне враждебном окружении, должны были уметь так вести пропаганду, чтобы о ней не узнали ни мастер, ни хозяин, ни полицейский, и в то же время использовать каждый удобный случай, чтобы пошатнуть в уме того или другого товарища-пролетария устои господствующих предрассудков. Для этого требовалась недюжинная способность разбираться в людях, отличать с первого взгляда хозяйского лизоблюда или не владеющего собой пьяницу, которые не должны были догадываться ни о чем, от еще сырого рабочего, которому нужно было вначале осторожно приоткрыть краешек правды, и находить рабочего сочувствующего, с которым можно было говорить о многом. Такое хождение по краю пропасти под недремлющим хозяйским и жандармским оком нужно было делать изо дня в день, из года в год, не зная, когда же, наконец, начнется революционный прилив, и не зная, остались ли где еще революционеры, кроме тебя самого и нескольких твоих товарищей по кружку. А моральной максимой рабочих-кружковцев было: «Если ты, кружковец, не будешь бороться за правое дело, то больше на всем широком белом свете некому это сделать» [93, с. 197].

Одним из малоизвестных рядовых героев революции был Петр Моисеенко, лидер Морозовской стачки 1885 г.

234


Становление революционера - а сперва обыкновенного молодого ткача в Орехово-Зуево началось с того, что его брату, ходившему на заработки в Санкт-Петербург, попалась в руки народническая брошюра «Хитрая механика». Прочитав ее, братья почувствовали, что у них раскрылись глаза. Одно только смущало их искреннюю религиозную совесть: как согласуется новая социалистическая вера со старой христианской? После долгих сомнений они отправились в монастырь молиться богу, чтобы он разрешил их сомнения. Но, увидев там, до какой степени безбожно живут божьи слуги, они поняли: если бог может терпеть такое поведение своих слуг, попов и монахов, значит, его, бога, вовсе нет.

Рассчитавшись таким образом с религией, Петр Моисеенко ушел в Петербург. Там он поступил работать на Новую бумагопрядильню и включился в работу народнических кружков, где, как он будет вспоминать много позднее, Плеханов научил его понимать, а Халтурин действовать. За стачку на Новой бумагопрядильне в марте 1878 г. Моисеенко был выслан по этапу на родину, откуда вскоре бежал и поступил под чужой фамилией на ту же Новую бумагопрядильню. За новую стачку в январе 1879 г. был выслан всерьез и надолго (хотя и без суда!) в Сибирь. Через несколько лет, когда окончился срок ссылки, он, вместе с бывшим с ним в ссылке его товарищем по Северному союзу русских рабочих Лукой Ивановым поступил работать на Морозовскую фабрику. Там они спропагандировали молодого ткача Семена Волкова, который благодаря красивой наружности и подвешенному языку пользовался большой популярностью среди работниц. Эта-то тройка рабочих активистов и возглавила Морозовскую стачку, действуя от имени Северного союза русских рабочих, о давно произошедшем разгроме которого Моисеенко и его товарищи не знали.

... Когда стало понятно, что стачка сама по себе, без посторонней помощи, будет скоро разбита, Моисеенко сквозь полицейские кордоны пробрался в Москву просить помощи у действующих там, как он надеялся, товарищей-революционеров. Но его брат, с которым они некогда читали «Хитрую механику», и к которому он обратился, так как сам не имел московских связей и явок, очень удивился: «Какие революционеры! Какой Северный рабочий союз! На дворе - 1885 год! Всех давно пересажали и перевешали!»

И тогда Моисеенко пошел сквозь полицейские кордоны в обратный путь, чтобы, уж если не сумел помочь, хоть пострадать вместе со всеми - чтобы не сказали ткачи и ткачихи, что организатор стачки бросил их в тяжелую минуту.

В последовавшей вслед за этим новой ссылке (где он оказал очень большое влияние на сосланного студенческого активиста А. Попова - будущего писателя Серафимовича) Моисеенко обучился столярному ремеслу, и в дальнейшем зарабатывал им на жизнь, одновременно непрерывно и неустанно ведя пропагандистскую и организационную революционную работу. В 1916 г. он возглавил крупнейшую антивоенную стачку шахтеров в Донбассе. Принимал участие в революции и гражданской войне, а умер в 1923 г. [о своей жизни он успел написать весьма интересные воспоминания. См. 432].

Зачем мы так подробно рассказали здесь биографию обыкновенного рабочего революционера Петра Моисеенко, которому не досталась слава Ленина и Троцкого, и который сам по себе не был фигурой таких исполинских масштабов, как Степан Халтурин или слесарь из недоучившихся студентов Людвиг Варынский, лидер Польской социально-революционной партии «Пролетариат»?

А вот зачем. Среди троцкистов и подобных им "партстроителей" господствует представление, что революционная партия создана, когда собрались два-три десятка исполненных благих намерений человек, которые приняли правильную программу.

235


На самом же деле пролетарская революционная партия - это не общество по пропаганде правильной программы, но передовой отряд пролетариата, борющегося за власть. Чтобы революционная пролетарская партия действительно существовала, необходимо, чтобы широкие пролетарские массы знали ее и признавали в ней свой передовой отряд; чтобы произошли отбор и закалка тысяч революционных борцов, которые отдавали бы свою жизнь и свою смерть делу освобождения пролетариата, революционеров, которые овладели бы самыми разнообразными формами и методами классовой борьбы; чтобы широкие пролетарские массы признали в этих революционных борцах надежных и испытанных товарищей. Создание такой Партии требует огромного труда и огромных жертв, жертв, остающихся большей частью неизвестными и забытыми. Октябрьская революция не произошла бы и не победила бы, если бы не было жизни Петра Моисеенко и жизни и смерти Степана Халтурина; и пока в современные революционно-пролетарские группы не придут такие люди, как Халтурин и Моисеенко, эти групы останутся всего лишь кружками по сотрясению воздуха...

4. Классовая борьба, психология и сознание класса государственных рабочих в СССР.

В Октябре 1917г. рабочие и крестьяне свергли власть помещиков и капиталистов и установили свою революционную диктатуру. Однако производительные силы не были еще столь развиты, чтобы можно было обойтись без начальников и господ, и поэтому место старых господ стремительно стали занимать новые. Парадоксальность ситуации состояла в том, что эти новые господа заявляли, что они борются за общество без господ и рабов, и поначалу даже действительно это делали.

Подобная парадоксальная ситуация обусловила собой противоречия рабочего движения периода гражданской войны. Самые революционные и преданные общему делу пролетарии ушли в государственный аппарат и Красную Армию и перестали быть пролетариями, став частью стремительно возникающего нового эксплуататорского класса государственной буржуазии (превратившегося в начале 30-х гг. в неоазиатскую бюрократию). Из остальных, более пассивных рабочих все, кто мог, спасаясь от голодной смерти в городах, ушли в деревню; оставшиеся же, обескровленные подобными потерями и, как и промышленный пролетариат вообще, неспособные совместно управлять обществом, не могли добиться лучшего результата, чем тот, который в конце концов получился. Более того.

В начале 1918 г., по мере превращения Советов из органов рабочей самоорганизации в органы отделенной от рабочих масс государственной власти, в качестве попытки создать новую форму рабочей самоорганизации возникает Движение фабрично-заводских уполномоченных. В этом движении, враждебном болыпевистско-левоэсеровским Советам, с самого начала доминировали меньшевики и правые эсеры, а его политическая программа сводилась к требованиям Учредилки и парламентской демократии. Но победа «парламентской демократии» в России 1917-1921 гг. была самой невозможной из всех утопий, что и показала судьба Комуча и всей «демократической контрреволюции».

Совсем по-другому следует оценивать движения и организации, выступавшие в 1917-1921 гг. за прямую власть трудящихся - советские крестьянские восстания («власть Советам, а не партиям!»), махновское движение, а также такие политические течения, как левые эсеры, максималисты и анархисты. Из-за существующего уровня производительных сил, при котором невозможно было

236


уничтожить деление общества на управляющих и управляемых, они не могли победить, но они точно так же принадлежат к вершинным эпизодам освободительной борьбы угнетенных классов, как и санкюлотское движение 1793 г., тогда как роль большевиков-ленинцев объективно оказалась весьма сходной с ролью якобинцев-робеспьеристов (хотя и не вполне аналогичной ей).

Характер большевизма - отдельная большая тема. Здесь заметим лишь, что большевизм, вопреки сталинистским и антикоммунистическим мифам, не был однородным течением, и впередовцы дореволюционного времени, а после Октябрьской революции децисты и рабочая оппозиция значительно отличались от ленинского направления. Сверх того, большевизм изменялся во времени под воздействием окружающей ситуации. Сила большевиков в 1917 г. заключалась в том, что это были большевики с народом, и то, что к 1921 г. они перестали быть с народом - не вина, а трагедия большевиков.

То, что объективно получилось в результате Октябрьской революции, было лучшим из того, что реально могло получиться, хотя бы нам и хотелось чего-то неизмеримо большего. Но этим оптимально возможным результатом оказалась неоазиатская общественно-экономическая формация, осуществлявшая прогресс производительных сил страшной ценой экспроприации крестьянства и эксплуатации пролетариата. На смену старому неравенству и старой эксплуатации шли новые неравенство и эксплуатация. Уже в то время это поняли пролетарские революционеры - первыми борцы революционно-социалистических организаций, активно участвовавших в Октябрьской революции и выступавших за Советскую власть против новой бюрократической диктатуры (часть анархистов, левые эсеры и максималисты), а вскоре и представители пролетарского крыла большевистской партии (децисты и рабочая оппозиция).

В работе 1931 г. "Агония мелкобуржуазной диктатуры" лидер децистов Тимофей Сапронов характеризовал СССР как общество, в котором идет процесс первоначального капиталистического накопления:

"С точки зрения исторического развития капитализма наш государственный капитализм не только не является высшей формой развития капитализма, а скорее его первичной формой, формой - в своеобразных условиях - первоначального капиталистического накопления, он является переходным от пролетарской революции к частному капитализму. Как в Англии (в XVI-XVII вв.) мелкий производитель путем огораживания был лишен средств производства (см. "Капитал", первый том), так и у нас так называемая "коллективизация" отделила мелкого производителя - крестьянина от его средств производства*. Хотя если в Англии "овцы поели людей", у нас бюрократические "колхозы" поели и овец, и крестьян".

Сапронов ошибался: эта аналогия еще не является основанием для того, чтобы рассматривать сталинскую коллективизацию как форму первоначального капиталистического накопления. Будем строги в употреблении терминов: первоначальное капиталистическое накопление - это то, что происходит при возникновении капитализма, а до 1917 г. российское крестьянство уже было до такой степени пролетаризировано, что можно не сомневаться в наличии весьма развитого (хотя и периферийного, т. е. далеко не самого преуспевающего) капитализма в России начала XX в. Это очень хорошо понимал Ленин, отдававший себе отчет в том, до какой степени часто продавали свою рабочую силу те крестьяне, которых экономисты народнического и околонароднического толка считали еще не пролетаризированными. (Примером последних является, скажем, А. В. Чаянов, отказывавшийся - и совершенно напрасно - видеть в наемном труде, привлекаемом хозяевами в помощь к своему личному труду, "капиталистический момент организации производства" [725, с. 426].) Достаточно перечитать ленинскую работу "Развитие капитализма в России" [346], чтобы убедиться в том, что уже во второй половине XIX века "первоначальное накопление капитала" было для Российской империи уже давно прошедшим делом. [См. по этому вопросу также 118, с. 114-123].

237

Другой лидер децистов, Владимир Смирнов, подчеркивал, что "сталинский "социализм в одной стране" строится буквально на костях и крови победившего в Октябре пролетариата".



В листовке, распространявшейся на московских заводах в 1928 г. и, судя по содержанию, выпущенной децистами либо какой-то иной левокоммунистической группой, говорилось:

"Рабочий класс, низведенный со степени господствующего класса, стал наемным рабочим, продавая свою рабочую силу социал-бюрократам, которые не меньше, а больше эксплуатируют рабочий класс, жирея за счет его пота... Фактически власть перешла в руки мелкобуржуазных социал-бюрократов (чиновников), организовавшись в особый класс, прикрывая свое господство и диктатуру над пролетариатом якобы существующей диктатурой пролетариата..." [цит. по 142, с. 144].

В выпущенной в 1929 г. листовке "Рогожско-Симоновской группы пролетарской оппозиции", т. е. децистов Рогожско-Симоновского района в Москве, говорилось:

"Куда идут накопления, добытые хищнической, варварской эксплуатацией труда? Они пожираются паразитическим аппаратом, чиновничеством. Чиновник -враг рабочего, чиновник - у власти. Каждому рабочему должно быть ясно, что



Капитализм наступает гораздо раньше, чем все рядовые работники превратятся в стопроцентных пролетариев. Если больше половины населения хотя бы иногда продает свою рабочую силу (при том, что в стране уже есть хоть какое-то мануфактурное - а тем более, крупное машинное -производство) - значит, капитализм уже несомненно есть. А в Российской империи после 1861 г. (которым, собственно говоря, и можно датировать полнейшее и окончательное завершение процесса первоначального накопления капитала в России; в основном он завершился уже к концу XVIII века, когда дворяне превратили основную массу рядовых работников-земледельцев в производящих прибавочную стоимость пролетариев-рабов - о последнем см. выше, во второй главе - и тем самым обуржуазились) дело уже обстояло именно так...

Не всякое отнятие средств производства у непосредственных производителей и превращение последних в пролетариев суть первоначальное накопление капитала (тем более не является первоначальным накоплением капитала превращение непосредственных производителей в класс государственных рабочих, рабочая сила которых изначально принадлежит государству и товаром не является). Если бы мы стали называть всякую экспроприацию крестьян и ремесленников-кустарей "первоначальным накоплением капитала", то нам бы пришлось прийти к выводу, что капитализм в собственном смысле слова - это лишь высокоразвитый монополистический капитализм, что история капитализма (за исключением разве что Англии) начинается лишь с середины XX века, а в ряде стран она и до сих пор не началась; отсюда пришлось бы также сделать вывод, что капитализм не есть способ производства и основанная на нем общественно-экономическая формация - ведь эти последние по определению прогрессивны в начале своего существования, а тут получится, что капитализм как таковой есть изначально гниющий монополистический капитализм... Дальше началось бы нагромождение абсурда на абсурд, обесценивающее понятия "способ производства" и "общественно-экономическая формация" как инструменты научного познания: индустриальное общество предстало бы нашим глазам в виде каши из равнозначимых укладов, в которой не разберешь, где предыдущие и последующие этапы развития и каковы закономерности их следования друг за другом. Чтобы избежать этого, нам пришлось бы кинуться в противоположную крайность - и а приори объявить капитализмом (либо развитым, либо недоразвитым - "строем первоначального капиталистического накопления") всякое индустриальное общество, не задаваясь вопросом о том, является ли в нем рабочая сила товаром или нет (между прочим, нечто подобное как раз и сделал М. Инсаров в ряде своих статей - в том числе и в той, что послужила основным источником материалов к этой главе. Сходной точки зрения придерживается и А. Здоров, и ряд других отечественных и зарубежных исследователей), выкрасив весь круг индустриальных способов производства, общественно-экономических формаций и укладов одной капиталистической краской. Однако всех этих сцилл и харибд мы легко избежим, отделив экспроприацию непосредственных производителей при возникновении капитализма от многократно повторяющихся вплоть до перехода к монополистическому капитализму и неоазиатскому строю (и даже позднее) экспроприации подобного рода - и закрепив название "первоначальное накопление капитала" только за ней, за первой.

238


ДИКТАТУРЫ ПРОЛЕТАРИАТА БОЛЬШЕ НЕТ. НЕТ БОЛЬШЕ ВЛАСТИ РАБОЧЕГО КЛАССА. Ренегаты и предатели задушили революцию, а теперь пытаются задушить рабочий класс, превратить его в слепое и послушное орудие своих предательских целей. НО ЭТОМУ НЕ БЫВАТЬ.

Что должны делать рабочие? СТРОИТЬ СВОЮ РЕВОЛЮЦИОННУЮ ПАРТИЮ. ВКП(б) умерла, ВКП(б) труп".

Из опыта победы и поражения Октябрьской революции эти передовые борцы революционного пролетариата извлекали соответствующие уроки. Особенно далеко продвинулся по этому пути Сапронов. Он писал:

«Если рабочий класс не хочет, чтобы его в тысячу первый раз предали вожди, то он обязан иметь к своим вождям постоянно организованное недоверие (курсив мой. - В. Б.). Поздно сбрасывать вождей, когда они уже предадут пролетариат. Измены нужно предупреждать. Освобождение рабочих - дело рук самих рабочих».

Ту же мысль Сапронов повторял, полемизируя с Троцким, на взгляд которого, по мнению Сапронова, «получается, что весь вопрос в правильном руководстве и воспитании таких «кадров, которые способны опрокинуть бюрократию». Вместо революционной сознательности класса, его авангарда - партии, их боевой готовности не только опрокинуть буржуазию, но и в любой момент сбрасывать руководство, прежде чем оно успеет изменить своему классу... Я, грешный человек, думаю, что любое архиидеальное руководство, если вывернется из-под контроля и ответственности класса, непременно ему изменит (курсив мой. - В. Б.). Поэтому рабочий класс за вождями, за руководством должен смотреть в оба, авторитарность, фетишизм - враги рабочего класса».

Сапронов сказал о Советской республике 1917-1918 гг., и это было не только воспоминанием о прошлом, но и уроком на будущее, указанием на то, какой должна быть рабочая власть, если не хочет переродиться:

«Государство, рожденное Октябрьской революцией, не было самодовлеющей силой, не было государством в обычном смысле этого слова. Это государство суть пролетарская партия, советы, профсоюзы, фабзавкомы и Красная гвардия. Другими словами, государство, рожденное Октябрем, - это сами вооруженные рабочие» (некоторые работы Сапронова и других децистов можно найти в Интернете на www.left-dis.nl/).

Сапронов и другие децисты, как и вся старая революционно-пролетарская оппозиция, были уничтожены Великим Террором восторжествовавшей неоазиатской контрреволюции. Однако классовая борьба не прекратилась.

Она продолжалась даже в самые давящие времена сталинского режима. Осенью 1941 г. в разгар империалистической войны и патриотической истерии бастовали ткачи Иваново-Вознесенска (упоминание об этой забастовке есть в книге В. А. Козлова [289] со ссылкой на "Исторический архив", 1994 г., №2). Тогда же, в разгар империалистической войны, восстали узники сталинских лагерей - наиболее порабощенный отряд класса государственных рабочих, почти рабы (только тем и отличавшиеся от рабов, что их не продавали). В январе 1942 г. заключенные одного из лагерей в Республике Коми (невдалеке от Воркуты), внезапным налетом захватив большую часть надсмотрщиков в бане, обезоружили их. В восстании приняло участие 82 человека. К вечеру того же дня повстанцы заняли уездный районный центр Усть-Уса, где к ним присоединилось еще 12 человек. Последние повстанческие группы были уничтожены только в начале марта. В боях погибло 48 повстанцев, 6 покончили с собой и 8 были взяты в плен. Каратели потеряли 33 убитых, 20 раненых и 52 обмороженных. По утверждению следствия, "контрреволюционная повстанческая организация была создана в октябре месяце

239


1941 г. отбывавшими в лагере троцкистами". Из 68 осужденных по этому делу (причем в восстании большинство из них не участвовало) 49 человек приговорены к расстрелу [621, с. 215-216.]. 19 декабря 2004 г. московский канал ТВ-Центр показал достаточно информативный и правдивый документальный фильм об этом восстании - "Колючий январь", - в котором было убедительно показано, что повстанцы вели себя именно как сознательные борцы с поработившими их эксплуататорами, а вовсе не как сбежавшие уголовники. Они не грабили и не убивали мирных жителей, но старались привлечь их на свою сторону - к сожалению, почти безуспешно...

И подлинными героями класса государственных рабочих были не рабы в солдатских шинелях, в эти же дни января-марта 1942 г. смело и самоотверженно отдававшие на фронтах империалистической войны свои жизни за сохранение власти своих господ, но рабы ГУЛАГа, отважившиеся на отчаянную попытку либо добыть оружием свою волю, либо хоть погибнуть на воле, с ору жмем в руках.

После империалистической войны классовая борьба, борьба государственных рабочих против неоазиатского общественного строя продолжилась. По основанному на документах свидетельству историков:

«Людской протест против репрессий и налогового произвола выражался в разнообразной, порой необычной форме.

Доведенные до отчаяния колхозники поджигали дома наиболее рьяных активистов, убивали ненавистных председателей колхозов, секретарей местных партийных организаций, уполномоченных по заготовкам. Такие действия расценивались как антисоветские террористические акты. Расследованием занималась не милиция, а органы госбезопасности... Попутно проводилось изъятие оружия у населения. Многие сельские фронтовики были осуждены и получили срок за хранение именного оружия» [621, с. 157].

Однако протест государственных рабочих в сталинскую эпоху все-таки далеко уступал по масштабам, сознательности и организованности пролетарской классовой борьбе дореволюцонных времен. И причины этого не ограничивались жестокостью сталинского террора.

Старый революционно-социалистический пролетариат, совершивший Октябрьскую революцию, исчез в результате этой революции (процесс этот многократно описывался различными марксистскими авторами, начиная с Троцкого). Новый класс рядовых эксплуатируемых работников формировался почти на пустом месте. Практически исчезло обладавшее твердым классовым сознанием ядро, вокруг которого мог бы кристаллизоваться обладающий подобным сознанием новый класс государственных рабочих. Чтобы вырванный из деревни в процессе «коллективизации» и брошенный в фабричный котел вчерашний крестьянин смог опомниться, осознать свое новое положение и начать борьбу против него, требовалось время.

* * *

Это время наступило к 1950-м годам. Методы чересчур грубого подавления и принуждения к труду рабов все более оказывались неэффективны. Убытки, а не прибыль, стал приносить знаменитый ГУЛАГ - это при крайней дешевизне рабского труда! (в 1952 г. дотации из госбюджета - 16,4% расходов на содержание ГУЛАГа [см. 621, с. 246-247]). Современная техника требовала наличия более сытой, здоровой и образованной рабочей силы, чем та, которая воспроизводилась при сталинском режиме. Необходимы были реформы.



240

Эти реформы, осуществленные в хрущевский период, ослабили полицейский гнет и тем самым открыли шлюзы для борьбы эксплуатируемых трудящихся, которая, в свою очередь, толкала эксплуататорские верхи к новым реформам, пока в итоге установилось новое равновесие, которое можно назвать брежневским «государством социального обеспечения» (Welfare State).

Но даже к осуществлению этих реформ сталинские преемники приступили, лишь боясь революции снизу. Бюрократия долго раздумывала бы, что ей делать с убыточным ГУЛАГом, если бы не восстания лагерных рабов в 1953 г. Эти восстания заставили ликвидировать гулаговскую систему, они же вместе со всеобщей стачкой рабочих ГДР в июне 1953 г. вынудили бюрократию начать идти на уступки низам, а революция 1956 г. в Венгрии и городские восстания 1959-1962 гг. в СССР толкнули к дальнейшим уступкам.

Масштаб подобных уступок был далеко не малый: послевоенный всемирный промышленный подъем позволил неоазиатской бюрократии кинуть государственным рабочим немало сахарных косточек со своего стола. В апреле 1956 г. был отменен закон 1940 г. о прикреплении рабочих к предприятиям и о суровых наказаниях за прогулы и опоздания. Трудящиеся получили право самостоятельно (при определенных формальностях) менять место работы. В сентябре 1956 г. законодательно установлен минимум заработной платы (до этого в «стране победившего социализма» не существовало такого «пустяка», как минимум, ниже которого не может опускаться зарплата!). Сокращалась на 2 часа рабочая неделя, а оплачиваемый отпуск по родам и беременности увеличивался с 70 до 112 дней [541, с. 126-127].

Была введена новая пенсионная система, размер пенсий существенно вырос (до этого в «стране победившего социализма» пенсии составляли меньше 10% прожиточного минимума! [См. 141, т. 1, с. 134]). Горожане стали теперь получать пенсии с 60 лет - мужчины и с 55 лет - женщины. Впервые стали получать пенсию колхозники (с 65 лет мужчины и с 60 лет женщины) - но лишь в том случае, если продолжали работать в колхозах, при этом пенсию им обязан был выплачивать сам колхоз, а не государство!

В 1961 г. заработная плата сравнительно с 1950 г. выросла в 1,3 раза, а с учетом выплат и льгот из общественных фондов - в 1,35 раз. Развернулось жилищное строительство. С 1950 по 1964 гг. городской жилищный фонд вырос с 513 до 1182 млн. кв. м, т.е. в 2,3 раза. Если в 1951-1956 гг. жилищные условия улучшили 38,4 млн. человек, то в 1957-1961 гг. - уже 57,5 млн. В 1956-1960 гг. было введено в строй жилья почти в 2 раза больше, чем в предыдущей пятилетке.

Была отменена плата за обучение в старших классах средней школы и в вузах, введенная в 1940 г. Выросли пособия многодетным семьям. Государственные расходы на бесплатное медицинское обслуживание и бесплатное образование, на различные виды пенсий и пособий составили в 1960 г. 27,3 млрд. руб. - почти в 6 раз больше, чем в 1940 г.! [541, с. 126-127, 269].

Одновременно происходил рост класса государственных рабочих. В 1950-1961 гг. численность рабочих и служащих увеличилась с 40 до 62 млн. человек. Эти рабочие рекрутировались в большинстве своем из крестьян, из деревни и принадлежали к рабочему классу первого поколения, к тому раннему рабочему классу, который, как было показано выше, и составляет социальную основу революционно-социалистических движений:

«...в конце 50-х - начале 60-х годов абсолютное большинство «фактических» горожан родилось в деревне, и весьма немногие были горожанами во втором

241


поколении, которое тоже несло на себе отпечатки «сельской ментальности», хотя было более адаптировано к городским условиям» [541, с. 266].

Городские восстания 1959-1962 гг. были последним аккордом борьбы раннего рабочего класса из вчерашних крестьян, мечтавших о мире, переделанном по справедливости.

Подробная история этих восстаний содержится в превосходной по собранному фактическому материалу работе В. А. Козлова [см. 289]. Мы ограничимся здесь кратким перечислением.

1-3 августа 1959 г. - бунт рабочих-целинников в Темир-Тау, при его подавлении 11 рабочих убито, 32 ранено (5 из них умерли). 31 июля 1960 г. - погром ингушских богачей Сагадаевых в Джетыгаре (Казахстан). 15-16 января 1961 г. - бунт в Краснодаре. Июнь 1961 г. - погром милиции в Муроме (после того, как в отделении милиции умер от полученного в дорожном происшествии сотрясения мозга рабочий Костиков, которого милиция задержала, приняв за пьяного, и оставила без медицинской помощи). 25 июня 1961 г. - погром милиции в Бийске, а 23-24 июля - в Александрове (он, как и Муром, во Владимирской области). Наконец, 1-3 июня 1962 г. - самое известное событие из пролетарских протестов этого времени, забастовка в Новочеркасске против повышения цен, расстрелянная властями. В эти же дни листовки против повышения цен и с призывами «поднимать рабочих на протест» появлялись во многих других городах [289, с. 311], а рабочие волнения произошли в Омске, Кемерово, Донецке, Артемьевске и Краматорске [541, с. 129].

Эти восстания происходили без какого-либо партийного руководства. Все революционно-социалистическое движение прежних времен, все большевистские оппозиции и все прочие социалистические партии были физически уничтожены сталинским террором. Возникавшие снова и снова подпольные марксистские группы очень быстро обнаруживались и громились, в их работе отсутствовала идейная и организационная преемственность, в условиях жесткого полицейского террора не было и быть не могло организованной работы, исходящей из длительной перспективы. Некоторое пересечение их со стихийными бунтами все же имело место, но до какого-то идейного и организационного руководства было неимоверно далеко.

После расстрела рабочих в Темир-Тау в городе Киселевске Кемеровской области 36-летний Иван Трофимович Жуков, заместитель начальника Киселевского городского отдела МВД по политической части (!!! - В. Б.), награжденный боевыми орденами участник войны написал, расклеил и отправил в ЦК КПСС 2 листовки против «советской буржуазии» за подписью «Союз справедливых» [289, с. 97-98].

В Краснодаре во время бунта 15-16 января 1961 г. действовала подпольная группа во главе с уволенным из армии бывшим офицером Виктором Горлопановым. 16 января член группы Лунев без ведома Горлопанова раскидал на ремонтно-механическом заводе горлопановскую листовку:

«Ко всем рабочим, крестьянам, солдатам, офицерам и трудовой интеллигенции! Дорогие товарищи!

Помните, что положение нашей родины критическое. И спасти это положение можете только вы, больше спасать некому. Вы должны суметь объединиться вокруг честных, твердых, избранных вами товарищей, которые сумеют объединить вас в твердую ударную силу для борьбы с советским капитализмом.

После свершения Октябрьской революции был допущен ряд ошибок, особенно после смерти Сталина (!!! - В. Б.). Сынки и дочери старой русской буржуазии, пролезшие нелегальным путем в ряды партии и на руководящие посты, почувствовали полную свободу действий» [289, с. 251].

242

Практическим выводом из этой листовки был абстрактный призыв к объединению и организации, так как к краснодарскому бунту «Горлопанов отнесся с настороженностью и некоторой брезгливой отстраненностью» [289, с. 253], поскольку признавал оружием рабочей борьбы только забастовку, сильно смахивая на некоторых современных «левокоммунистических» доктринеров, которые с такой же «настороженностью и брезгливой отстраненностью» отнеслись к пролетарским бунтам в Албании и Аргентине...



На суде Горлопанов (а приговорят его к 7 годам) скажет: «Я боролся за ту правду, за которую боролся Ленин» [289, с. 253].

Но неверно было бы считать, что социалистическое и эгалитаристское сознание рабочих, восстававших в 1959-1962 гг., формировалось только лишь неоазиатским предприятием и было порождено исключительно местом государственного рабочего в системе неоазиатских производственных отношений. Опыт прошлой классовой борьбы и существенные элементы социалистической теории они могли усвоить даже из ...официальной пропаганды. Вопиющее лицемерие лежало в самой основе Советского Союза - эксплуататорского общества, именующего себя социализмом. Противоположность официальной идеологии, сохранявшей, хотя и в мумифицированном виде, многие ключевые моменты коммунистической теории, и реальных неоазиатских социальных отношений не могла не бросаться в глаза каждому из тех трудящихся, кто начинал задумываться над окружающей жизнью. Использование официальной коммунистической идеологии против реальной официальной практики было для марксистских подпольных групп СССР столь же естественным явлением, как и использование средневековыми еретиками бунтовских идей Евангелия против феодальной иерархии и католической церкви.

Но корни стихийно-социалистической идеологии городских восстаний хрущевского периода неверно было бы сводить к переворачиванию официальной пропаганды. Фильмы про революцию и гражданскую войну показывались не только в конце 1950-х, но и в конце 1980-х годов, однако в последнем случае они влияли разве только на единичных идеалистических подростков.

В конце 1950-х годов события революции и гражданской войны находились намного ближе, чем в конце 1980-х годов. У рабочих средних лет 1917-1921 годы прекрасно помнили их родители (они же более-менее помнили, как на самом деле жилось рабочих и крестьянам в царской России), у молодых рабочих - их деды. Живая изустная память прошлой классовой борьбы была намного сильнее, чем к исходу XX века, когда она почти исчезла (напомним, что народные низы догородского, дописьменного и дотелевизионного общества, еще сохраняющие в своей среде остатки общинного коллективизма и коллективного фольклорного творчества, характеризуются куда большей культурной самостоятельностью, чем разобщенные, раздавленные и изолированные наемные рабы развитого капиталистического общества, замкнувшиеся друг от друга в клетках своих квартир в многоэтажных домах и подсевшие на иглу централизованно управляемого эксплуататорами телевидения. Советское общество хрущевских времен только недавно стало городским и письменным и не стало еще телевизионным). Из семей с революционными традициями происходили активисты новочеркасской забастовки Петр Сиуда (отец которого, старый бакинский большевик, друг бакинских комиссаров Джапаридзе и Фиолетова, умер в сталинской тюрьме в 1937 г.) и Владимир Бахолдин.

Что всего важнее, рабочий класс хрущевских времен оставался ранним рабочим классом и сохранял убежденность в возможности и необходимости иного мира, мира, где все будут вместе работать и помогать друг другу, убежденность, испокон веков

243


поднимавшую угнетенных на восстание, ту убежденность, без существования которой у угнетенных классов революция немыслима. Эта убежденность в возможности и необходимости иного, справедливого мира исчезнет только в процессе разложения класса государственных рабочих в годы брежневского «классового мира», и именно благодаря исчезновению такой убежденности, исчезновению старого коллективизма, готовности и способности к совместной борьбе пролетариат России и прочих стран СНГ окажется в 1990-2000-е годы полностью неспособен противостоять обрушившимся на него ужасам.

Подобная коллективистская настроенность могла долго сосуществовать с иллюзиями в отношении хороших намерений советских властей, точно так же, как крестьяне-общинники, бунтуя против господ, склонны были верить в добрые намерения царя. Вот как описывает современный историк А. В. Пыжиков предложения трудящихся СССР в отношении принятой при Хрущеве новой Программы КПСС и подготовленной, но так и не принятой новой Конституции:

«Некоторые предлагали немедленно передать в собственность всего общества принадлежащие отдельным гражданам дома, дачи, сады, автомашины. Как отмечалось, надо полностью отдавать себе отчет в том, что будущее принадлежит коллективным формам использования предметов потребления и скоро все потребности населения в организации отдыха, досуга будут удовлетворены, а необходимость в индивидуальном строении дач полностью отпадет. Рассказывалось о времени, когда сам термин «собственная дача» или «собственная машина» будет звучать столь же нелепо, как «собственный поезд» или «собственный театр». Вместо владения автомашинами и бытовыми приборами признавалось целесообразным распространять и внедрять систему их проката. Не были забыты и вклады граждан в сберегательных кассах. Выражалась обеспокоенность по поводу хранения там значительных сумм денег нетрудового происхождения. Поэтому вклады свыше определенного минимума в 180-200 рублей автоматически должны были быть переданы государству на строительство коммунизма. Весь этот поток мыслей логически венчало предложение вообще ликвидировать деньги, а все снабжение населения передать производственным предприятиям. Некоторые развитие коллективистских форм трактовали еще шире, распространяя их на область семейных отношений. Как, например, П. Гребнюк, который считал необходимым устранить разделение людей на семьи, поскольку семья, по его мнению, является источником частнособственнического воспитания. (До каких замечательных прозрений могли подниматься рядовые советские государственные рабочие первого поколения! Многие предложенные ими идеи, от упразднения индивидуальной семьи до упразднения частных автомобилей, без всякого сомнения, вновь станут актуальными в XXI веке, когда очередной империалистический передел мира приведет к новым пролетарским восстаниям - и повстанцам понадобится формулировать свою программу. - В. Б.) Для этого необходимо ликвидировать «способ жительства» отдельными квартирами, предоставив каждому взрослому человеку одну комнату, что избавит от вредных привычек «захламливания квартир» излишними предметами домашнего обихода, мебелью и т. д. ...

...пенсионерка Израилова (г. Ташкент) писала: «...частное домовладение разрослось с небывалой быстротой. Дачи, коттеджи, холлы - чего только не понастроили, к стыду нашему, советские люди... Независимо от того, на трудовые или нетрудовые доходы выстроены дома, они должны быть отобраны в доход государства, как это было при Ленине». Гражданин Шевченко (г. Ленинград) предлагал изменить порядок наследования имущества физическими лицами с целью запрещения перехода по наследству предметов, представляющих историческую

244

ценность, произведений искусства, некоторых предметов роскоши, авторских прав и т. д. Все это, по мнению автора письма, должно безвозмездно переходить в собственность государства. Очевидно, что предлагаемые действия, направленные на стирание имущественной разницы между отдельными слоями населения, покоились на прочном фундаменте уравнительной психологии. Не случайно, что подобные предложения (ограничить, отобрать), как правило, сопровождались требованиями обеспечить право на жилье, недорогую одежду, продукты питания.



Уравнительный принцип доведен до абсурда (до абсурда с точки зрения обывателя. - В. Б.) в предложении гражданина Петроченко (Могилевская обл.). Он выдвинул предложение о получении гражданами СССР независимо от возраста и профессии одинаковой доли государственного дохода. «Все будут иметь единый интерес, - рассуждал автор письма, - направленный к одной цели - получить в следующем месяце больше или меньше (сколько заработает народ за месяц). Все будут работать - и старики, и дети, потому что частной собственности не будет, ее нужно ликвидировать. Дачи, участки, скот, квартиры будут государственными... Если кому мало часов работать и захочет он больше поработать, то пусть больше других и работает, а плата ему больше других не должна быть - это общественная работа будет, а на общественной работе, кто больше будет работать, тому и почет будет больший. Таких в Советы будем выбирать и на руководящие работы. Будут и такие, которые вовсе работать не станут, а для таких государство силу применит и заставит силой оружия работать, как в заключении». Перед нами не просто предложение, а целая модель общественного устройства. Вызывает изумление и недоумение, что подобного рода взгляды разделялись в то время многими» [541, с. 300, 308-309].

Подобный суровый уравнительский коллективизм, вызывающий у современного буржуазного сознания только «изумление и недоумение», шел от традиций древней первобытной и последующей крестьянской общины, в которых он был необходимым условием выживания. Возрождение подобного уравнительского коллективизма, как и превращение всего человечества в единую компьютеризованную общину, становятся необходимыми условиями выживания человечества в современных условиях - при нынешнем уровне развития производительных сил, когда индивидуализм, неравенство, борьба за власть и богатство не могут не вести к превращению Земли в одну большую помойку и к гибели человечества на этой помойке. В документе китайских крестьянских бунтарей XIX века, тайпинов, говорилось:

«Когда есть поле - его совместно обрабатывают, когда есть пища - ее совместно едят, когда есть одежда - ее совместно носят, когда есть деньги - их совместно расходуют. Все должны жить в равенстве, никто не должен быть голоден и раздет, и никто не должен иметь излишков. Все - одна большая семья - дети верховного господина, небесного императора. Если все принадлежит небесному императору, он сумеет распределить так, чтобы никто не был лишен пищи и тепла» [165, с. 274-275].

Следует помнить об ограниченности подобного старого коллективизма. Самоорганизация без современных технических средств (т. е. компьютерных систем) была возможна только в сравнительно небольших людских коллективах, и необходимой вершиной общества, основанием которого являлись крестьянские общины, было организующее их на совместную деятельность (по ирригации, защите от внешних врагов и т. д.) и эксплуатирующее их государство. Кроме того, в крестьянских общинах и цехах ремесленников хотя и сохранялась некая доля отношений коллективной собственности и управления, но отношения авторитарной собственности и управления все же преобладали над коллективными (в отличие от

245

классической первобытной общины, где, напротив, коллективные отношения преобладали над авторитарными). В результате этого непосредственные производители добуржуазного, раннекапиталистического и ранненеоазиатского общества в массе своей неизбежно питали иллюзии об идеализированном и идеальном государстве (это прекрасно можно видеть в тайпинской декларации и в замечательных во многих отношениях приведенных выше предложениях советских трудящихся - предложениях, авторы которых считали, что государство должно делать то, что на самом деле после коллективистской революции будет осуществлять община) - но все же они не были до такой степени беззащитны перед государством, как атомизированные люди развитого буржуазного или позднего неоазиатского общества, а потому были способны восстать против государства, когда чувствовали, что оно попирает правду.



Сергей Сотников и Андрей Коркач, лидеры новочеркасской забастовки, ее герои и мученики, расстрелянные затем по приговору «социалистического правосудия», были поначалу идеальными советскими людьми.

25-летний токарь-карусельщик Сергей Сотников был членом КПСС, дружинником и нештатным инспектором по магазинам! Позднее, на следствии, он, по утверждению следователя, «вел себя вызывающе, в беседах заявляя о том, что своими действиями он якобы выражал «интересы рабочего класса»» [289, с. 326-327].

Еще более недюжинным человеком был 45-летний электрик Андрей Коркач. В 1936-1947 гг. он служил в армии, сражался на войне, пока не был приговорен к трем годам тюремного заключения за то, что, будучи командиром эскадрона, избил подчиненного, укравшего у другого солдата полотенце, и водил его перед строем, повесив ему на шею табличку «Я вор и мерзавец, я украл у товарища полотенце». Историк В. А. Козлов пишет о нем с понятным восторгом:

«Коркач, бесспорно, был личностью волевой и сильной, его даже следователи КГБ не сумели сломить... Коркач был гораздо опаснее властям, чем хулиганы и истеричные городские пауперы. За ним стояла «советская альтернатива» переродившейся власти, альтернатива, имевшая все шансы быть услышанной и понятой рабочими. Из него стремительно, буквально на глазах, формировался тип рабочего-организатора» [289, с. 341-342, 344] .

На этом примере с величайшей ясностью видно, что индивидуальная личность тем сильнее и внутренне свободнее, чем более сверхличные цели в жизни она себе ставит и чем более эти сверхличные цели наполняют ее внутренним содержанием, формируют ее. Как это ни парадоксально, именно благодаря тому, что Андрей Коркач не на 100% был индивидуальной личностью - благодаря тому, что его во многом сформировали остатки коллективных отношений управления, делающие, как мы помним, ту или иную группу людей единой коллективной личностью, - в той мере, в какой он все-таки был индивидуальной личностью, он был сильной личностью: коллективистское воспитание дало ему те самые сверхличные цели, в борьбе за которые он сформировался и проявил себя как сильный человек. Стопроцентно индивидуальные личности в среднем слабее, чем частично индивидуальные, не окончательно выделившиеся из единого субъекта-коллектива: одиночка, живущий только для себя, в ряде экстремальных ситуаций не видит оснований, зачем ему стоять насмерть, если можно выжить, убежав или сдавшись, - и это с детства накладывает отпечаток на его характер.

Получается удивительная вещь: высокоразвитое индустриальное классовое урбанистическое общество, окончательно разрушая крестьянскую общину и раннекапиталистический рабочий поселок, дотла уничтожая последние остатки первобытных коллективных отношений и окончательно освобождая от них индивидуальную личность, тем самым ослабляет эту личность - и не уменьшает, а напротив, расширяет, делает полным ее подавление и закрепощение хозяевами и начальниками (тем меньшинством индивидуальных личностей, которое достигает большей или меньшей индивидуальной свободы за счет порабощения, подавления, принижения и обезличивания большинства индивидуальных личностей). Либеральная демократия, освободившая индивидуальную личность от гнета феодальных владык, подготовила ее для порабощения капиталистическими

246

монополиями и неоазиатскими государствами. Это очень хорошо понял любимец либералов и фашистов, певец власти, эксплуатации и угнетения Фридрих Ницше - ненавистник либеральной демократии, воспевший ей хвалу в конце своей творческой жизни:

"Я не нашел еще никаких оснований к унынию. Кто сохранил и воспитал в себе крепкую волю, вместе с широким умом, имеет более благоприятные шансы, чем когда-либо. Ибо способность человека быть дрессируемым стала весьма велика в этой демократической Европе; люди, легко обучающиеся, легко поддающиеся, представляют правило; стадное животное, даже весьма интеллигентное, подготовлено. Кто может повелевать, находит таких, которые должны подчиняться... Конкуренция с сильными и неинтеллигентными волями, которая служит главнейшим препятствием, незначительна. Кто ж не справится с этими господами "объективными", слабыми волей, вроде Ранке или Ренана!



...С внешней стороны: столетие необычайных войн, переворотов, взрывов. С внутренней стороны: все большая слабость людей, события как возбудители. Парижанин как европейская крайность.

Следствия: 1) варвары (сначала конечно под видом старой культуры); 2) державные индивиды (там, где варварские массы сил скрещиваются с несвязанностью по отношению ко всему прежде бывшему). Эпоха величайшей глупости, грубости и ничтожества масс, а также эпоха высших индивидов.

...Бесчисленное множество индивидов высшей породы гибнут теперь, но кто уцелел, тот силен, как черт. Нечто подобное было во времена ренессанса.

Мы будем по всем вероятиям поддерживать развитие и окончательное созревание демократизма: он приводит к ослаблению воли..." [456, с. 100-102].

Индивидуальная личность окончательно выделяется из общины, чтобы тут же быть раздавленной прессом бюрократической машины, освобождается от контроля равных себе, чтобы тут же попасть под контроль начальства. Полная свобода индивидуальной личности так же преходяща и неуловима, как существование поденки в качестве полноценной бабочки (два-три года поденка живет в виде личинки, а бабочкой становится только на один день - и после дня прекрасного полета умирает. Потому и называется поденкой. Есть 1500 видов поденок, и некоторые из них живут всего лишь по нескольку минут: взлетят, спарятся, самки едва успеют отложить яйца - и все, конец бабочкиному бытию. Существование именно этих видов поденок наиболее напоминает полную свободу индивидуальной личности). Те же условия, которые формируют индивидуальную личность и благодаря которым она существует - отношения индивидуальной и авторитарной собственности, индивидуального и авторитарного управления, - подавляют и принижают, обезличивают ее. Таким образом, бытию индивидуальной личности неотъемлемо присуще подавление этой самой личности, она по сути своей несвободна. Свобода индивидуальной личности есть лишь исключение из правил -тем более случайное, редкое и преходящее, чем полнее эта свобода. Полностью и навсегда освободить все индивидуальные личности можно, лишь уничтожив их - растворив обратно в коллективе, где нет ни начальников, ни подчиненных, где все стопроцентно доверяют друг другу и всем нечего скрывать друг от друга, где у людей не останется тайных желаний, невротической тревоги и комплексов, где дистанция между индивидами совершенно отсутствует и где все члены группы чувствуют себя единой коллективной личностью с единой общей волей и единым характером.

До сих пор почти все борцы за коммунизм - и анархисты, и марксисты, в том числе и сами Маркс с Энгельсом - полагали и полагают, что в грядущем всечеловеческом коллективе индивидуальные личности сохранятся и, более того, станут гармонически развитыми. Действительно, возрастание доли отношений коллективной собственности и коллективного управления в системе общественных отношений - вплоть до доминирования этих самых коллективных отношений в обществе - означает исчезновение непримиримых противоречий между людьми и каждого человека с самим собой, ликвидацию разделения труда, превращение человека из частичного, одностороннего и дисгармоничного во всестороннего и гармонически развитого; но в том-то и дело, что гармоническое и всестороннее развитие индивидуальных личностей возможно лишь как слияние их в единую коллективную личность - и не может быть ничем иным. Индивидуальная личность есть по сути своей орудие непримиримой борьбы индивида с себе подобными и с самим собой - и было бы ошибочно полагать, что человек останется таким орудием и тогда, когда его существование утратит характер непримиримой борьбы индивидов друг с другом и с самими собой.

Либеральный капитализм уже освободил индивидуальную личность как таковую настолько, насколько это вообще возможно: большей свободы она, оставаясь сама собой, достичь уже никак не сможет. Мы видим, что эта свобода неполна, что она оказывается лишь видимостью и на деле оборачивается исключительно лицемерным (и потому особенно отвратительным - хотя, возможно, и не таким жестоким, как во времена античности или средневековья) либеральным порабощением

247

Пока такие люди, как Коркач и Сотников, верили, что существующая власть стоит за справедливость, они защищали эту власть не за страх, а за совесть. Но когда власть подняла цены, а директор завода изрек «не хватит денег на мясо, ешьте пирожки с ливером», они восстали - и погибли за рабочую правду.



Таким же человеком был и Петр Сиуда, сын старого большевика, замученного в сталинской тюрьме. За участие в Новочеркасской стачке он был приговорен к 12 годам, а после освобождения делал все для раскрытия правды о Новочеркасске. Он будет убит уже много позже, 5 мая 1990 года (убийц, естественно, никто не найдет), до конца оставаясь убежденным революционером. Вот что скажет он уже во время перестройки о глотке свободы, который вдохнули новочеркасские рабочие во время забастовки:

«Рабочие себя уже чувствовали свободными, раскрепощенными, и не могли терпеть, чтобы с ними говорили высокомерно, свысока...

Может быть, это кощунственно звучит, но это было счастливое время, время духовного раскрепощения. И настроение было боевое. Была независимость, свобода. Да, она была кратковременная, но все-таки она была. Понимаете, все время было рабское ощущение: что начальник скажет, подумает. Здесь этого уже не было. Поэтому, если бы вы у кого-нибудь из новочеркассцев попросили построить события хронологически, то вряд ли бы он это смог сделать. Рабочие на часы не смотрели. Это можно сделать только по данным органов насилия, которые вели учет этих событий. Слишком мы чувствовали себя свободными, мы дышали воздухом свободы. Лично я, дыхнув тогда свободы, уже не мог встать на колени, и продолжал так всю жизнь. Но нигде никогда больше я не чувствовал такой полной свободы... У многих произошел тогда душевный переворот. Многие, как говорится, после этого прозрели. В этом как раз и заключается суть событий: «Пусть ничего не будет, пусть город так же снабжается, жилищного строительства не осуществляется, пусть так. Но уже в одном ценность этих событий, что они сорвали маску с действительности. Что власть - народная, предприятия - народные».

События показали, что общество у нас антагонистическое, что государство над народом, а не для народа, что существует класс эксплуататоров - партийно-государственное чиновничество, стоящее на платформе сталинизма - и класс эксплуатируемых, которым оставили в виде соски идеалы революции...

Надо признать, что в начале двадцатых годов, еще при жизни Ленина, начался поворот, революция пошла не тем путем. Мы не должны мечтать о возврате к НЭПу, тем более к дореволюционному периоду, а бороться за полный контроль общества над государством, за демократизацию, ту, которая была в начале революции, когда народные массы взяли судьбу страны в свои коллективные руки, и за постепенное отмирание государственного аппарата. Для этого нужно, чтобы трудящиеся организовывались в самостоятельные организации, независящие от аппарата, противостоящие ему, организации, верные интересам трудящихся и контролируемые ими» [470, с. 38-39, 49-50].

самой же индивидуальной личности. Поэтому подавляющему большинству учеников Маркса, Энгельса, Бакунина и Кропоткина, ратующему за полное освобождение индивидуальной личности и одновременно за ее сохранение, можно ответить парафразой известного высказывания самих же Маркса с Энгельсом (из "Немецкой идеологии"):

освобождения индивидуальной личности вы уже добились - и тем самым развили и укрепили уже имевшиеся налицо условия своей несвободы: порождающие эту личность отношения индивидуального и авторитарного управления. Чтобы полностью освободиться, вам нужно уничтожить эти условия, а значит, и саму индивидуальную личность.

248


Классовый рабочий характер новочеркасского протеста сквозь зубы вынуждены признавать и буржуазные историки, которым в силу их социального положения много говорить о классовой борьбе не положено:

«Через скандальную и малопривлекательную картину разгоравшихся беспорядков (!!! - В. Б.), сквозь грубость и мат все-таки проступал классовый лейтмотив: мобилизация толпы на почве ненависти и вражды к «толстопузым» и «начальникам» (или «толстопузым начальникам»?), психологическое давление на «лояльных» и «нейтральных» - обвинения их в «измене» и «продажности», наконец, консолидирующая апелляция к «народу», «рабочему классу», которые «нас поймут»» [289, с. 341].

И дальше Козлов пишет, что революционная альтернатива СССРовскому режиму «в принципе, могла быть создана именно событиями в Новочеркасске» [289, с. 348].

Почему эта революционная альтернатива все-таки не была создана, почему революционный подъем 1959-1963 годов окончился не «Четвертой Российской Социалистической Революцией» (в такой именно формулировке призывал к ней в своей листовке один марксист этого периода), но брежневским «классовым компромиссом»?

Полицейский террор, громивший подпольные марксистские группы на ранних стадиях их существования, не давал возможности революционно-социалистическим настроениям и активистам выкристаллизоваться в устойчивое и мощное течение, как это произошло некогда в царской России. Отнюдь не содействовал образованию такого течения и фактический отказ подавляющего большинства интеллигенции от социализма, но об интеллигенции мы поговорим несколько позже.

Сам по себе неоазиатский режим в СССР в хрущевские годы был достаточно прочен, чтобы его могли опрокинуть стихийные бунты, рабочие-листовочники и подпольные марксистские группы. Если бы смертельный кризис этого режима, в силу каких-то внешних потрясений, наступил на 30 лет раньше, то реакция государственных рабочих на него была бы совсем иной, и хотя до новой Октябрьской революции дело вряд ли дошло бы, но что-то похожее на Венгерскую революцию 1956 г. было весьма вероятно.

Но внешних потрясений не произошло. Режим сумел устоять, пойдя на существенные уступки государственным рабочим и тем самым обезопасив себя от революции...



Каталог: book -> philosophy
philosophy -> Петр Алексеевич Кропоткин Взаимопомощь как фактор эволюции
philosophy -> Нет, речь идет о тех новых смыслах, которые старые понятия обретают здесь и сейчас. В книге даны все современные понятия, отражены все значимые для судьбы мира и России личности и события
philosophy -> Пьер Абеляр Диалог между философом, иудеем и христианином Предисловие к публикации
philosophy -> Е. В. Золотухина-Аболина Повседневность: философские загадки Москва 2005
philosophy -> Славой Жижек Хрупкий абсолют, или Почему стоит бороться за христианское наследие
philosophy -> Е. С. Решетняк Давидович В. Е. Д34 в зеркале философии. Ростов-на-Дону: изд-во "Феникс", 1997. 448 с. Эта книга
philosophy -> Эллинистически-римская эстетика I-II веков
philosophy -> Книга небес и ада ocr busya «Хорхе Луис Борхес, Адольфо Биой Касарес «Книга небес и ада»
philosophy -> Роберт л. Хаилбронер


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   36


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет