В оформлении обложки и шмуцтитулов использованы иллюстрации Яны Кучеевой



бет12/47
Дата17.05.2020
өлшемі2.54 Mb.
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   47

— Помощи, — попросила кого-то гоганни. — Возьми и позволь мне сохранить первородного Валентина, как он сохранил меня. Я готова принять, что заслужила, и я приму.

Она просила на талиг, она пыталась говорить так, как говорят среди здешних рябин и елей. Только бы поняли, только бы приняли жертву...

Серебряный, украшенный сердоликом лист опустился на дно, на прощанье по-рыбьи плеснув, и Мэллит нашла, что так искала! Девушка будто вживую увидела груду трепещущих карпов и дубинку в руках младшего из поваров. Уснувшая рыба теряет целебные свойства и обретает дурные, поэтому ее держат в садках и глушат уже на разделочном столе. Человека тоже можно оглушить. Дубинкой, камнем... колотушкой для отбивания мяса. В замке такие есть — тяжелые, с крепкой рукоятью, они висят в кладовой при кухне. Взять лучше прямо сейчас, воспользовавшись предобеденной суетой, но сперва нужно найти место помельче, и хорошо бы там из воды торчал камень... Камень, о который можно удариться.

Ей повезло — на другой стороне пруда, в шаге от берега, виднелись два валуна, точно две головы: дальняя, лысая и серая, и ближняя, пониже, едва прикрытая водой. Если пожелать взойти на второй камень, если поскользнуться на первом...

Мэллит тронула звездочку на шее и шагнула на зеленое от водорослей темя. Оно было скользким, достаточно скользким, чтобы с него упасть, оставалось привести сюда безумную и вынудить повернуться спиной. А еще украсть молоток и уйти так, чтобы роскошная не хватилась, а слуги не заметили, но сперва — кража, ложь потом.

Кухни встретили едким дымом сгоревшего хлеба, гневным криком старшего и плачем виновников. Гоганни возблагодарила принявших дар, кем бы они ни были, и взяла то, за чем приходила. Пристроив добычу под плащом, девушка выскользнула вон. Ее никто не заметил, и это было добрым предзнаменованием.


2
В Агарисе Мэллит покидала дом отца и возвращалась назад тайком, ей везло, хотя она вначале была просто глупа, а затем обезумела от любви. Уходя из талигойского дворца, она искала смерти, чтобы лишить перв... недостойного Альдо Щита, а нашла жизнь, сперва непрошеную, теперь полную смысла и долгов. Сегодня она вновь — Щит, а ее магия — хитрость и осторожность.

Девушка закрыла сундук, куда сунула добытый молоток, и задумалась. С первой трудностью она столкнулась уже на лестнице, пытаясь пристроить колотушку поудобней, что оказалось не так-то просто, к тому же рука под плащом привлекает внимание. Кто-то заботливый решит, что Мелхен скрывает ожог, и попросит показать. А вдруг потребуются обе руки? А вдруг она споткнется и молоток выпадет на глазах первородной Габриэлы? Сунуть за поясок можно, но неудобно, за корсаж не спрячешь, в юбках не закрепишь, а вот подвесить, пожалуй, можно.

Купленная роскошной широкая марагонская тесьма казалась прочной, но на всякий случай Мэллит перекинула ее через спинку стула и дважды изо всех сил дернула — тесьма выдержала. Девушка взяла нитку с иголкой и изнутри плаща соорудила петлю, в которую и приладила колотушку. Примерила, походила по комнате, рассмотрела себя в зеркале и осталась довольна: «подвеска» почти не мешала, не выпадала и полностью терялась в складках, но оставлять ее в спальне все равно не стоило.

Роскошная возилась в своей комнате — готовилась к обеду. Мэллит, перекинув плащ через руку, выскользнула в гостиную, а оттуда — на лестницу и дальше, в глухой узкий коридор. Маленькую опрятную комнатку, выходившую единственным окном на стену, девушка обнаружила, когда увидела, как по лестнице поднимается капитан Давенпорт. Избегая встречи с ненужным, девушка шмыгнула в темноту. Первая же дверь открылась, и беглянка оказалась в пустующей спальне для прислуги, в Озерном замке такие комнаты убирали, но не запирали, гоганни это устраивало.

Плащ вместе с колотушкой немедленно очутился в резном гардеробе, трудней было приоткрыть окно, но Мэллит справилась, после чего помчалась в кухню убедиться, что Эмилия с Эдуардом пришли за подносами с едой. Если все пойдет, как обычно, то... это случится сегодня; нет — в запасе еще несколько суток. Помех ничтожная не испугалась бы, но что-то твердило ей — нынешний день нельзя терять. Ветер прогнал облака, заветный пруд принял подарок, и впервые за все проведенное в Озерном замке время сгорел хлеб, позволяя незаметно взять молоток. Это не могло быть случайным, улыбки судьбы коротки и редки, значит, нужно успеть!

— Теперь ты горишь, — озаботилась роскошная, когда Мэллит садилась за стол, и добрые слова открыли дорогу лжи.

— Нет, — солгала девушка, — мне холодно... Они слишком выстудили комнаты. Они усердны.

— Холодно? — Нареченная Юлианой сперва удивилась, потом доброе лицо стало озабоченным. — Иди-ка сюда!

Гоганни подошла, уже зная, что ей будут трогать лоб и слушать, как на запястье бьется жила. Роскошная не читала в душах и не знала причины, ее руки ощущали лишь следствие.

— У тебя жар, — решила она. — Не сильный, но полежать нужно.

— Я лягу, — согласилась гоганни, — но я боюсь уснуть и увидеть кровь.

— Выпей сонный отвар, он тебя успокоит.

Питье Мэллит, назвав горячим, унесла к себе, задвинула засовы на обеих дверях и села, ожидая, когда нареченная Юлианой ляжет. Она всегда ложилась после обеда и вставала уже в сумерках; сегодня, в день удачи, по-другому быть не могло. Часов в комнатке не имелось, но Мэллит знала, что, ложась, роскошная ее окликнет, — так и стало.

— Мелхен... — Голос был ласков и спокоен. — Девочка моя, ты спишь?

Мелхен спит, Мелхен выпила снадобье и крепко спит, она проспит до вечера. Гоганни открыла большую книгу о цветах и прочла, не пропуская ни единого слова, десять страниц. Десять страниц — четверть часа. Пора! К озеру надо прийти первой.

Девушка осторожно потянула на себя тяжелую раму. Ветер дул с другой стороны, а здесь было затишье, и на оплетающих стены черных лозах держались пятипалые листья — алые, светло-желтые, багряные. Снять головную ленту, сбросить туфли, продеть ленту сквозь пряжки, повесить связку на шею, вскочить на подоконник, шагнуть на тянущийся вдоль гостевых спален карниз... Хорошо, что окна выходят не во двор, а в пустой, теперь пустой цветник. Уходить из отцовского дома было трудней, правда, немного мешают мокрые плети, но они же и помогут, если соскользнет нога. Не соскользнула. Мэллит спокойно юркнула в заранее приоткрытое окно.


3
Бывают дни невезения, а бывают дни удачи. Сегодня по всем признакам был один из них, и девушка торопилась. Закутавшись в плащ, она спустилась в сад и исчезла в желтом чреве галереи. Слуги, обедавшие после господ, доедали сладкие пироги и сплетничали, вновь приниматься за работу они не торопились. Гоганни никто не увидел, ей даже не понадобилось перелезать через ограду — беседка была отперта, значит, первородная Габриэла еще не выходила.

Светлые поляны манили памятью лета, но Мэллит напрямик не пошла — хозяйка могла стоять у окна, любуясь на ставшие ее сердцем сады, она заметила бы на золоте мертвых трав темную букашку. Девушка двинулась вдоль ограды нижнего парка, зная, что от взглядов сверху ее скрывают ветви, а войти в лабиринт со стороны озера даже удобней.

На берегу серые утки спорили с зеленоголовыми селезнями, и, вторя птицам, тихо плескалась вода. Мэллит присела на корточки и омочила руки в чистом холоде, прося входящую в силу Луну о помощи. Поднялась, тронула мокрыми пальцами виски, выдернула из петли колотушку, вернула назад и осталась довольна своей выдумкой. Справа тянулась синяя с серебряными росчерками гладь, слева, отрезая прошлое, бледной стеной встали тростники лабиринта. Гоганни смотрела на них, пока из сухой чащи не взмыла утиная стайка. В том, что их спугнула первородная, Мэллит не усомнилась ни на миг; если в чем и были сомнения, так это в силе собственных рук, но Луна поможет и полковник Придд останется жив.

Потревоженные утки давно смешались с кормящимися у берега сородичами, однако Мэллит не спешила ступать на усыпанную мелкими камешками дорожку, дав безумной время отослать служанку, а нареченной Эмилией — дойти до беседки и запереть теперь уже запретный сад. По обе стороны входа в лабиринт стояли две скамьи, возле первой доцветало странное растение, похожее на вдруг заалевшую мяту. Гоганни сорвала и размяла в пальцах листок, он пах пряно и горько, напоминая смешанную с перцем полынь. Алая трава, если в ней нет яда и чрезмерной резкости, сможет отбить запах тины у озерных рыб...

Хруст гравия, еле слышный в шорохе тростника, заставил девушку оглянуться. Первородная Габриэла неспешно шла к озеру, она еще не видела гоганни, но здешний берег слишком топок, чтобы успешно исполнить задуманное. Мэллит откинула капюшон и села на скамью, ожидая, что ее окликнут, и готовясь ответить.

— Ты опять здесь, девочка? — Первородная казалось слегка удивленной. — Как же тебя тянет покой...

— Я в первый раз вижу такой цветок. — Мэллит раскрыла ладонь с красными листочками. — Это яд?

— Увы, нет. — Габриэла тоже откинула капюшон. — Это искрянка. Летом она топит берег в крови, хочешь увидеть это и другое — оставайся со мной.

— Я нужна баронессе Вейзель. — Мэллит, словно сожалея, покачала головой. — Как я могу ее оставить, ведь она теперь одна...

— И пусть. — Первородная улыбнулась. — Пойдем отсюда. Озеро ловит слишком много солнца.

— В сердце тростников вода не режет глаза, — тихо согласилась гоганни, — там спокойно.

— «Сердце тростников»... — повторила безумная. — Сердце... Оно утонуло, вокруг него вырос тростник. Сердце помнит, оно рассказывает о чужом доме, и тот снится и снится... Меня заперли в чужом сне, но разве это предательство первое? Такты не любишь моего брата?

— Я не могу любить.

— Ах да, ты говорила... Почему ты не ненавидишь?

— Он умер.

— Ну и что? Нельзя прощать, запомни это. Никогда и никого не прощай, тогда ты останешься и запрешь за ними двери. За всеми. Пусть воют по ту сторону, пусть грызут засовы... Пусть тянут за собой свою кровь и своих любовников! Ты знаешь, как ты красива? Красоте нужна или любовь, или ненависть, без них ты станешь такой, как она!

— «Она»? — переспросила Мэллит. Впереди блестит пруд, но у этого берега слишком много тростника и ни одного камня. — Графиня Гирке?

— Она так и не стала Гирке, она предпочла поседеть... А ведь все было очень просто. Любить мужа или ненавидеть, а она выбрала цветы... Ей бы ненавидеть тех, кто ее отдал и взял, но она стала собакой и сторожит мое сердце. Глупо, ведь я его променяла, только Ирэна вообще глупа, она решила меня жалеть. Тебе меня жаль?

— Я... вас не знаю.

Ее нужно взять под руку и отвести к двум камням. Иначе она так и будет стоять и говорить, а потом придет Эмилия...

— Не знаешь? Тебя нес на руках мой брат, что он тебе говорил?

— Полковник Придд не хотел, чтобы я разбила ноги. Он ничего не рассказал.

— Он — негодяй, они оба негодяи... Один недоплатил, второй заплатит за двоих. Жаль, Валентин не хочет полюбить тебя. Я была бы рада.

— Мне не нужно, чтобы меня любили! — Мэллит взяла безумную под руку, так в Талиге ведут знатных дам, так везде прикасаются к змеям. — Я видела, на дне что-то блестит, но ведь это не сердце?

— Нет, конечно же, нет...

— Но я видела.

— Побрякушки. Глупые женщины так выпрашивают счастье. Здесь был колодец со злом... Ты слыхала про зло, что приходит с закатом? Порой оно дает, что у него просишь... Это те, что желают добра, всегда забирают! Значит, ты не знаешь, как мне желали добра?

— Нет. — Первородная все же двинулась с места. До двух камней далеко, но время есть, и они дойдут. — Я знаю только ваше имя.

— Мое имя? Которое?

— Вас нарекли Габриэлой.

— Я — графиня Борн, девочка. Я была такой, как ты, когда мне надели браслет с дубовой ветвью. Меня не спрашивали, в нашем доме никого не спрашивают. Я сказала «да», как мне велели, и только потом увидела его глаза, зеленые, с солнечными крапинками. Я умерла, и я родилась...

Первородная замолчала, однако руки не отняла. Она вспоминала и шла умирать, тростники это знали, тростники и леденящая мертвые корни вода. В тихом шорохе не было ни жалости, ни голода, только ожидание неизбежного. Ожидание зимы...

— Как же мы с Карлом любили друг друга! — Безумная заговорила, когда дорога почти иссякла. — Наше счастье было ярче солнца, но нас сожгло не оно... Мой муж выполнил свою часть договора, а мой уже не отец — не пожелал. Я помню, Карл проводил герцога Придда до кареты, вернулся и сказал, что помощи не будет. Он почти смирился, но я не дала ему отступить! Я знала, что делать, и я делала; я просила, и мне отвечали, но Карл отправил меня в Васспард. К ним! В их холод, в туман... Муж хотел меня защитить, а это я защищала его! Я была молода, я поехала.

— Здесь красиво, — сказала Мэллит и остановилась. Найденные перед обедом валуны ждали, как и замершие тростники, и золотая вода.

— Уходи, — внезапно велела первородная, высвобождая руку. — Ты мне не нужна... Ты не слушаешь.

Мэллит ничего так не хотелось, как уйти, но смерть была уже в Озерном замке, она заберет Валентина, если прежде не насытится его безумной сестрой. Гоганни покачала головой.

— Я не уйду, но касаться горя тяжело.

— Оно не твое. — Голос стал суше пепла. — У тебя не может быть горя, так, мелочь... Потерянная серьга, никчемная обида. Горе не приходит без любви, но только оно меня удержало. Любовь и горе рождают ненависть, а ненависть может обменять сердце на смерть. Я смогла, ты — не сможешь, ты всего лишь обронила серьгу. С каким она была камнем?

Нужно было отвечать, и Мэллит ответила:

— Это был янтарь.

— Как твои глаза. Я подарю тебе ожерелье.

— Мне ничего не нужно.

— Разве? Тогда почему ты приходишь?

— Здесь красиво. — Мэллит сошла с тропы и двинулась к воде. — Я люблю быть одна.

— Да, ты свободна, тебя трудно поймать... — Первородная идет сама! Идет к воде... — Они ускользали от меня. Оба. Но я поклялась, когда мне перестали лгать про Карла... Я обещала ему остаться в Васспарде, пока он за мной не придет. Распускались листья, я ждала, а мне говорили, он занят. Он воюет... Он бежал в Гаунау. Его убили в Занхе, ты знала об этом?

— Нет.


— Лжешь.

— Я росла в... Алате. Графиня Гирке и полковник Придд не говорят со мной о своем доме.

— У них нет дома. Брата не будет. У сестры ничего не останется.

Первородная стояла уже возле самого среза воды. Лучшего места не найти — травянистый берег и каменистое дно. Мэллит поймала взгляд, серебряный и холодный.

— Мне жаль, что граф Борн погиб.

— Тебе все равно! — Первородная резко отвернулась. — Оставь меня.

Нареченная Габриэлой смотрела на дальний валун. Ночью был ветер, он принес из сада листья и осыпал ими воду и берег. Красные на сером камне, они предвещали кровь. Рука Мэллит нырнула под плащ, готовясь высвободить молоток. Сестра первородного молчала, солнце золотило ее волосы, даруя им цвет созревших каштанов. Густые и длинные, они были уложены так, что защищали затылок и макушку.

— Ты еще здесь? — Женщина у воды обернулась, гоганни вздрогнула и крепче сжала деревянную рукоять. — Тогда слушай. Ты будешь знать почему, и ты расскажешь.

— Нет.

— Ты уйдешь, сядешь у огня со взрослыми сплетницами, захочешь их удивить и расскажешь. Не стесняйся, я буду лишь рада, если узнают, что это я отомстила. Они говорят про судьбу, про войну, про случай... А это я. Я! Запомни это.



— Да, — сказала гоганни, понимая, что видит себя. Ту, которой она бы стала, потеряв названного Альдо прежде любви. Кого бы она возненавидела? Первородного Робера, воина Дювье, нареченного Удо? А может, полковника Придда или роскошную? Или... всех?

— Ты что-то поняла, это хорошо. Очень хорошо. — Взгляд первородной впивался в лицо, и Мэллит чувствовала: безумная довольна. Она видит испуг, она не знает, что недостойная боится себя несбывшейся. — Позже я научу тебя тому, для чего сердце без надобности, а сейчас можешь идти. Я хочу побыть одна.

Ответа графиня Борн не ждала — ведь она приказала, этого довольно. Мэллит видела, как закутанная в плащ поворачивается к озеру, устремляя взгляд куда-то за серый камень с присохшим к нему жухлым листком. Она сказала все, что хотела, она больше не оглянется.

... Гоганни ударила изо всех сил. Туда, где меньше волос, чуть сзади и выше уха. Резкая боль метнулась от локтя к враз онемевшему запястью, качнулась, пытаясь уйти из-под ног, земля, но девушка устояла. Она даже успела толкнуть беззвучно оседавшую Габриэлу в спину, и та упала в воду. Вниз лицом.

Луна защищает первородного Валентина, но она не сходит на землю, а несделанного оставалось много. Мэллит не позволяла себе ни чувств, ни размышлений, ни молитв. Она была быстра и безжалостна, как ласка или куница. Бросить плащ под ноги, чтобы не осталось ненужных следов, подвернуть платье и нижние юбки, упасть на колени у кромки воды, завернуть и прижать браслетами рукава. Руки ложатся на спину упавшей, рядом на берегу молоток для мяса. Если что, придется... Не пришлось. Тело несколько раз судорожно дернулось — несильно, даже не пытаясь повернуться. Вырвалась на поверхность и вновь ушла под воду рука, и стало очень, очень тихо. Гоганни поднялась, отшагнула от воды, расправила рукава, подняла и отчистила плащ, подвесила на место колотушку. Нужно было посмотреть на мертвую, и девушка посмотрела.

Габриэла лежала недвижно, лишь колыхались, мешаясь с водорослями, рассыпавшиеся волосы, а рядом поднимал голову серый камень, словно убеждая: «Это она об меня, об меня...» Было тихо, потом озерную гладь вспорола утка. Похожие на павлиньи перья тени ложились на берег — возвращался ветер; шепот тростника становился громче, но солнце еще стояло высоко.

Удача не уходила, и обратная дорога вышла легкой, только облепляла ноги намокшая юбка, не давая забыть о той, что осталась в осени. Чуть сгустившиеся тени, знакомая ветка, доносящиеся издали голоса... Если заметят — она выходила погулять, она часто выходит, когда роскошная спит. Не заметили ни в саду, ни во дворе — значит, больная Мелхен не покидала комнат. Ненужная спальня, как и прежде, пуста, старый гардероб примет колотушку, вечером ее нужно вернуть, а вот плащ в узел и на шею, вместе с туфлями. Они почти сухие, это подол намок, но время есть, подсохнет... Открыть окно, выглянуть — внизу никого, а дорога знакома. Дрожь расписных листьев, вечерний луч на щеке, метнувшийся наискось голубь. Вот и все. Она у себя, дело сделано, за стеной спит нареченная Юлианой, часы-букет в ее комнате бьют... Четыре пополудни. Первородную найдут не скоро, и это время нужно переждать.

Мэллит разобрала постель — ведь она спит! — разделась, пристроила у печи мокрое платье, отодвинула засов в комнату роскошной и почувствовала, что мерзнет. Запоздалая дрожь становилась все сильней, а губы как-то враз пересохли. Стуча зубами, девушка добралась до ночного столика, где всегда стоял кувшин с водой, и увидела полную кружку. Сонный отвар, о котором она совсем позабыла! Еще один подарок дня удач! Она выпьет, уснет — и пусть приходят, пусть приносят свои новости, пусть видят: Мелхен спит, она больна... Она в самом деле больна.

II. «ШЕСТЕРКА КУБКОВ»[4]
Успех может быть обернут только правдой.

Шарль де Голль

Глава 1

ТАЛИГ. НОЙЕДОРФ



СТАРАЯ ЭПИНЭ

400 год К. С. 21 -й день Осенних Скал


1
Когда лошадь жаждет нестись карьером, лучше всего это ей и предложить. Арно бы и предложил, будь они с застоявшимся Каном вдвоем. Увы, общество гаунау располагало к сдержанности, и теньенту оставалось лишь играть поводом, отвлекая внимание жеребца. Кана тянуло в луга, благо таковые за придорожной канавой имелись, причем самые привлекательные: ровные, широкие, скачи — не хочу, хоть до далекого леса, хоть вдоль дороги.

— Шагом, — не очень искренне велел Арно, — шагом... Не на охоте.

Кан фыркнул и попытался навалиться на повод — настроение хозяина он чуял, а дипломатии не признавал. Виконт Сэ подобного себе позволить не мог, по крайней мере на этом обсаженном кривыми вязами тракте. Приходилось не только сдерживать коня, но и вести серьезную беседу.

— Вы сосчитали малые смерчи, которые предшествовали большому? — допытывался полковник Лау-кто-то-там-шельм, возглавлявший ползущую, будто на похоронах, процессию. — Не было ли их четыре или восемь?

— По-моему, было штук шесть, — честно попытался припомнить Арно. — Больше четырех точно, но считать мне как-то в голову не пришло.

— Это объяснимо, — обрадовал «медведь». — Вы вряд ли в тот миг думали, что накрывшая вас буря необычна.

Арно в тот миг не думал вообще, но не признаваться же в этом исконному врагу, пусть и решившему полгодика не воевать.

— Я думал, как догнать вражеских всадников. Это были наемники из Каданы.

— Легкая кавалерия, — проявил осведомленность полковник. — От них может быть польза в поиске, но не в серьезном сражении.

— Когда на одного шестеро, — буркнул теньент, — и каданец за четверть рейтара сойдет.

Спутник согласился и свел густые рыжеватые брови, явно рожая очередной вопрос, но огласить его не успел. Кану похоронная компания надоела окончательно, мориск резко свернул и, уподобившись орлу, воспарил. Приземлившись, безобразник предпринял попытку сорваться в галоп. Не вышло, и прижимающий уши и раздувающий ноздри умник был водворен на прежнее место в строю.

— Он не собирался меня высаживать, — объяснил Арно. — Он так шутит.

— Ваш конь в хорошем расположении духа, — кивнул гаунау. — Вы, надеюсь, тоже.

Теньент предположение подтвердил, хотя к радости — он возвращается — примешивались досада и предчувствие разговорчика с братьями. Арно предпочел бы объясняться с Ариго или, на худой конец, с Райнштайнером, но в Западную армию принесло сперва Эмиля, а потом и Ли, о котором гаунасский полковник имел исключительно высокое мнение. Об этом теньенту торжественно сообщили при знакомстве, во время коего Арно пребывал в слегка обалдевшем состоянии: долговязый штабной дрикс минутой раньше объявил, что «виконт Зэ», во-первых, свободен, а во-вторых, обязан своей свободой его величеству Хайнриху. Обычно бойкий на язык Арно растерялся, и тут ввалился этот самый Лау...

— Начало бури стало для вас полной неожиданностью?

Прекращать расспросы спутник не собирался. Беседа тянулась, пока гаунау полностью не удовлетворил свое любопытство, что произошло уже в виду длинного, будто гусеница, дома, на крыльце которого ржали «фульгаты», а у забора катался в пыли серый в яблоках мориск. Очень знакомый.

— К моему глубокому сожалению, я крайне спешу, — объявил проделавший весь путь шагом полковник. — Прошу вас засвидетельствовать мое почтение маршалу Савиньяку. Я надеюсь увидеть его после ужина. Желаю вам всего наилучшего.

— Благодарю вас, — благовоспитанно произнес Арно, и гаунау торжественно уползли.

Нынешних братних свитских теньент не знал — «закатные твари» обо всем догадались сами.

— С благополучным возвращением, сударь! — весело поздравил худощавый капитан. — Муха, лошадку прими. Маршал в дальней комнате.

Задержаться перед услужливо распахнутой дверью невозможно, значит, кляча твоя несусветная, вперед!

Тряпичные половички глушат шаги, стоящий у окна Лионель не оборачивается, ну и как прикажете к нему обращаться? Не господин же маршал или еще какой проэмперадор? Три комнатенки, два порога, перешагивая первый, Арно забыл нагнуться и получил от низкой притолоки по голове, второе препятствие удалось взять благополучно. Щелкнуть каблуками и доложить по всей форме? Пожалуй...

— То, что дриксы тебя при первой возможности выставили, понятно, — Ли по-прежнему смотрел в окно, — а вот как вышло, что вернули Кана?

— Совесть! — огрызнулся застигнутый врасплох Арно. — Ты слышал, что это такое? Я вытащил из лужи ихнего Баваара. За уши.

— В ближайшее время он им не пригодится. Садись и пиши матери.

— Сейчас?! — не понял Арно.

— Именно. Не могу сказать, что я за тебя совсем не волновался, но это, как ты понимаешь, в прошлом. Без письма ты отсюда не выйдешь. Стол, чернила и бумага во второй комнате.

— Про дриксов ты, надо думать, слушать не хочешь?

— Кыш!

Каблуками Арно все-таки щелкнул, и совершенно зря — в шпору вцепился круглый пестренький коврик. Отодрав нахала, теньент предусмотрительно наклонил голову и без происшествий перебрался в среднюю комнатушку. Встреча с братцем-Проэмперадором получилась глупей некуда, но умной она выйти и не могла, а писать так и так бы пришлось. Арно открыл чернильницу с родимым оленем, малость посидел, привыкая к мысли, что гуси на флягах и письменных приборах остались позади, и одним махом изобразил:




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   ...   47


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет