В оформлении обложки и шмуцтитулов использованы иллюстрации Яны Кучеевой



бет27/47
Дата17.05.2020
өлшемі2.54 Mb.
1   ...   23   24   25   26   27   28   29   30   ...   47

— Ты гаварил... Ты сам гаварил... Зять, он толстый и красивый... Как мой прошлый гасподин. Зять приносил мне вкусности... Он патом прасил, и ты нас с деткам отдавал! Он тэбэ палэзный...

— Чушь какая! — Только не вставать! Не приближаться, не целовать, не гладить, не обнимать! — Граф Домприс женат и любит жену. У него две дочери, ты ему не нужна. Он приходил из вежливости.

— Мужи нэ ходат дла вежливасти к чужим женчинам. Толко сматрэть!

— У нас ходят. Чтобы сделать приятное мне, делают приятное тебе. Привыкай!

— Ты главнэе?! — Как быстро у нее высыхают слезки! — Главное зята? Он приносил падарок мнэ, чтобы я гаварила как он хочэт?

— А что он хотел?..

— Чтобы ты оставался... Мы можем тут жит... Харашо жит. Патомку будэт харашо... Мэня нэ надо таскават... Таскат на вайну...

— В этом он прав. Гирени, я не могу держать тебя... вас с деткой при себе. И на войне тебе не место. Ты можешь вернуться в Каге...

— Нэт! — Побелевший было носик опять начал краснеть. — Нэ...

— Ты, — командным голосом продолжал маршал, — можешь поехать с графом Домприсом, и ты можешь остаться у Турагиса. Он — хороший человек и мой друг.

— Ты гаварил, он старый...

— Достаточно старый, чтобы ты его не боялась, — заверил Карло, хотя спать с девчонками можно и в семьдесят. — Он разводит лошадей... До женщин ему дела нет, а я буду приезжать. Как только смогу, так и приеду!

— Если у старика многа лошадэй, приежать буду я! Ты пра нас забудэш!

— Не забуду, а теперь кыш! У меня дела. У меня в самом деле дела, Гирени.

Занятая позиция давала преимущество, и Капрас воспользовался ею в полной мере. Распахнул дверь и громовым голосом потребовал адъютанта. Вошел Агас, причем столь быстро, что в голову маршала закралось подозрение. Сам Карло в юности развлекал приятелей рассказами о супружеской жизни своего генерала, а мельницы Создателя мелют долго, но наверняка...

— Мой маршал, — Агас смотрел мимо Гирени, и вообще ему нравились пухленькие блондинки, — прибыл нарочный. Уведомление из Паоны о прибытии императорского легата.

— Кого?! Гирени, сказано же... Иди собирайся. Агас, выведи... проводи ее.

Плакса убралась. С видом несправедливо наказанной, но все равно верной собаки. Ее в самом деле придется навещать, такую нельзя не навещать, хотя часто не получится. Разговоры о том, что маршал не может без своей девки, никому не нужны, а разговоры пойдут. Впрочем, если покупать у Турагиса лошадей для ремонта... Плохих старик разводить не станет и вряд ли будет драть четыре шкуры, в денежных делах он никогда силен не был.

Послание Агас оставил на столе. На футляре, сменив привычного Дивина, красовался портрет нового императора. Поза и одежды повторяли знаменитое изображение Сервиллия, художник лишь пририсовал коронационные регалии. Маршал открыл крышку и обнаружил, что курьерскую стрелу сменил пучок молний, такого значка прежде не было. Как и «императорских легатов».

Доставшегося Карло звали Лидас Сервиллионик, причем не простой, а прибожественный, Карло не враз сообразил, что это означает приближенность к Божественному. В целом же рескрипт был вполне приличным, не сравнить с письмами из Коллегии. Сервиллионик прибывал, чтобы проинспектировать и в случае необходимости заменить местные власти. Полномочий вмешиваться в дела корпуса у него не имелось, однако маршалу Капрасу надлежало оказывать ему всяческое содействие. Разумеется, не в ущерб исполнению основного приказа. Карло это вполне устраивало — всяко лучше иметь дело с одним легатом, чем с троицей юлящих чинуш, норовящих побольше получить и поменьше дать, к тому же прибожественный мог рассказать и о Паоне, и о морисках.

— Читай, — велел Карло вернувшемуся Левентису. — Никогда не слышал о Сервиллиониках... Повезло ему с фамилией.

— Вряд ли это фамилия, — не согласился гвардеец, покончив с посланием, — похоже, они все сервиллионики... Я про легатов. Клирики, уходя от мира, отказываются от прежнего имени, Орест, став божественным, мог перенять этот обычай.

— Мог, — согласился Карло, понимая, что отца Ипполита на время встречи с прибожественным придется куда-то деть. Во всем вменяемый клирик в отношении нового императора занял не лучшую позицию. Карло понимал, что священника коробит обожествление живого человека, но Создатель не торопился помогать своим детям, а Орест помог. И пусть называет себя как хочет.

— Госпожа Гирени начала собираться, — не стал развивать скользкую тему Агас.

— Очень хорошо. Турагису я напишу прямо сейчас, и утром пусть...

— Я... ыду! — знакомо завопило за дверью. — Я крыкну в это нэстыдное лыцо! Я... трэбую пысмо! Я трэбую посланцы ымператора... Я гост отца, и я трэбую уважения сына. Прынц отвечает за слово старшего... Я трэбую... Хрш... Хыр... Бат... су... М-м-м...

— Вывели, — удовлетворенно сказал Агас. — Мой маршал, позвольте вас поздравить с удачным назначением. Господин Фурис — настоящая находка.

Бывший гарнизонный писарь, водворившись в приемной командующего, умудрился навести казавшийся до того невозможным порядок. Теперь Карло не удивляло, что Фурис справился с мятежниками, такой одолел бы и дожиху Гастаки! Пургат ему и вовсе был на один зуб, но корпус склочный казарон не украшал, а легат мог так или иначе на него напороться. Рассказывай потом о неуместной жалости и о том, что Пургат слышит только то, что хочет, и понимает, как ему нравится.

— Агас, — распорядился маршал, — отвезешь Турагису не только Гирени, но и Пургата. Я напишу, а ты от себя добавь... Старик — человек крутой, управится. Да, отнеси письмо Фурису, пусть запишет в свою книгу.

— Уже записано. — Агас перевернул футляр и вдруг присвистнул. Карло вгляделся и понял, что герб империи тоже изменился. Нет, сам павлин остался павлином, но роскошный хвост превратился в веер из бьющих во все стороны молний, а некогда золотые розы налились кровью.

Глава 3


БАКРИЯ. ХАНДАВА

ТАЛИГ. СТАРАЯ ПРИДДА

400 год К. С. 16-й день Осенних Ветров
1
Молодая мать чувствовала себя прекрасно. Настолько, что вернулась к живописи и вовсю размалевывала нишу в своей гостиной. Первым, к вящему восторгу бакранской родни, принцесса изобразила козла с сияющими рогами. Козел, ненавязчиво напоминающий его величество Бакну, умильно тянулся к стройному человеку, у которого еще не имелось лица, однако намеченные парой штрихов волосы позволяли сделать определенные выводы. Матильда сделала, но предпочла оставить при себе.

— Отличный козел, — похвалила она, — только не слишком ли вы утомляетесь?

— О нет, — заверила Этери, вытирая кисти тряпочкой. — Надо же мне что-то делать, пока Премудрая не позволит мне выходить.

— И когда она позволит?

— Когда отвернется Зло, — улыбнулась кагетка. — Только не спрашивайте, когда именно это будет, я не знаю. Хотите персиков?

— Пожалуй. — Матильда вновь глянула на картину и уселась в застеленное лохматой шкурой кресло. — Как малышка?

— Чудесно. Я готова поверить, что козье молоко лучше материнского и тем более кормилицыного, хоть вначале и волновалась. Может быть, вы желаете вашего вина?

— Желаю. — Персик алатка все-таки взяла. — Мне повезло, что в Хандаве есть мансай.

— А мне повезло, что в Хандаву приехали вы.

В комнате приятно пахло фруктами, цветами и чем-то, на чём замешивают краски. Обиталище Этери вообще было приятным, но не иметь возможности даже птичек покормить... И все из-за свихнувшегося олуха, который если чего и хотел, так удрать!

То, что вломившегося в принцессин садик безумца покромсали на куски, Матильда восприняла без особого удивления, чудеса начались потом. Бедную Этери заперли в ее домике, вокруг которого неустанно водили то рожавшую лишь двойни козу, то падавшего с обрыва и не сломавшего при этом шею козла. Когда кагетка родила, ребенка тут же забрала премудрая, дабы выкормить «отвращающим Зло молоком», а Этери остались краски, кисти и стены. Навещать затворницу, впрочем, не возбранялось.

— Я закончу роспись к началу Осенних Волн, — призналась дочь Адгемара, — и устрою небольшой праздник. Надеюсь, вы к тому времени уже вернетесь?

— Наверное, но вряд ли надолго. Бонифацию нужно в Талиг, он все-таки кардинал.

— Я все время об этом забываю! Его высокопреосвященство ведет себя как Проэмперадор. Проэмперадор Варасты. Мне вдруг подумалось... — Этери широко распахнула глазищи. — У нас есть обычай отмечать день рождения отсутствующего друга, по нашим поверьям, это дарует ему удачу, а герцог Алва родился в начале Осенних Волн. Можно приурочить праздник сразу к его дню рождения, вашему возвращению и новому отъезду.

— И к окончанию картины, — подхватила разгадавшая слишком незамысловатую для дочери Лиса хитрость Матильда. — У нас будут целых четыре повода.

— Тогда решено. — Молодая мать пригубила свой бокал. Пила она, как бабочка, зато разливала вино не хуже пройдохи Валме. — А ведь я так и не рассказала вам, как появились тергачи.

— Разве? — удивилась алатка. — Я так поняла, что заезжий красавец понадобился сразу обеим царевнам, и, чтобы не было ссор, его пришлось превратить в петуха, а сестер — в куриц.

— Это было бы грустно... — Этери поставила вино на стол, резко так поставила, даже слегка расплескав. — Если бы всех мужчин, желанных более чем одной женщине, превращали в петухов, мир заполонили бы никчемные уродцы и их потомки.

— Действительно, — от души согласилась супруга кардинала, понимая, что логика собеседницы ей положительно нравится. Да и сама лисонька тоже. — Тогда кто и как оброс перьями?

— Когда обе царевны вытащили одинаковый жребий, раздались такие звуки, будто у самых облаков тронули струну. Жених пропал, словно его никогда не было, а ночью царевны увидели во сне неизвестный им цветок, и он обещал каждой исполнить любое желание, кроме одного. Обе сказали, что хотят вернуть исчезнувшее, но цветок ответил, что именно это и невозможно...

История тергачей, похоже, была заклятой. Не успела Матильда обругать болтливое растение, как явился начальник бакранского караула. Красивый бородач изобразил нечто, отдаленно напоминающее гвардейское приветствие, и объявил, что ее высокопреосвященству призывает его высокопреосвященство.
2
Старая Придда была кусочком юности. Счастливой. Увы, счастье узнает себя лишь на старых портретах и никогда — в зеркале. Граф Лэкдеми, он же корнет, теньент, капитан Савиньяк радовался и злился, получал выволочки и ордена, досадовал, заключал пари, дрался, бегал на свидания, пока не оказался главой дома и не понял, сколько солнца осталось в прошлом. Север надолго исчез из жизни, чтобы вернуться тающими снегами, войной, обвалами, и, наконец, проэмперадорством. Шалую молодость он, разумеется, не вернул.

— К регенту, — бросил Лионель подтянувшемуся при виде маршала караулу. Совсем рядом, в Арсенальном крыле, жила мать, а отнюдь не железное тело требовало отдыха, однако Ли не был бы Ли, если б не стал сейчас слегка Рудольфом. Разговор с матерью до встречи с регентом, горячая вода и кусок мыла до встречи с регентом, наспех проглоченный кусок мяса до встречи с регентом — это новые занозы в и без того исцарапанном самолюбии Ноймаринена. Мелкие, но явно лишние.

— Господин маршал, пожалуйста, сюда.

Знакомая анфилада, и тепло печей, тоже знакомое: обычно старые замки холодны, как склепы, тем более поздней осенью, но тот, кто перестраивал Старую Придду, мерзнуть не желал. От души протопленные комнаты почти пусты. В Олларию в конце осени съезжались все, кто мог, а здесь людей немного и те все больше военные. Женщин не видно вовсе — герцог болеет и при этом воюет, ему не до светских приемов. В адъютантской памятные по Тарме капитаны возятся с картами, славно пахнет заваренной мятой... Отобрать бы и выпить, но пить придется вино, которое, без сомнения, подадут. Пить, докладывать, усмехаться в ответ на предложение отдохнуть. Ты, Проэмперадор, именно что железный, или, по крайней мере, изволь таковым казаться, ведь всем этим капитанам нужна уверенность. Старики ее больше не дают, остался ты и, пока еще, вера в Алву на юге.

— Мой маршал, вас ждут!

— Благодарю.

Рудольф, как всегда, прогуливался, под расстегнутым мундиром виднелась вязаная торская кофта. Выглядел герцог неплохо — лучше, чем в прошлый раз.

— Ну, здравствуй, — на ходу бросил он. — Устал?

— От чего? — ответил улыбкой Ли.

— Кто тебя такого разберет... Год в войне, день в седле. Мог бы и с матери начать.

— Арно нашелся, она это знает. А я знаю, что ей с вами ничего не грозит.

— Надо думать. — Рудольф знакомо и неторопливо побрел к окну. Он никогда не приглашал сесть тех, кого считал своими — друзья и союзники устраивались кто где хотел, наливали стаканы, брали с блюда пироги. Хозяин бродил, гости жевали, и все верили всем, ну или делали вид.

— С тинтой не спеши, — донеслось от окна, — сейчас приволокут вашу с Рокэ кислятину. Что горит — а ведь горит, если ты ворвался ко мне, даже не сполоснувшись?

— Могло загореться доверие. — Откровенность — сильный козырь, если ею не злоупотреблять. — Моя мать — не просто мать, а мытье — хороший предлог для уединения со слугой-шпионом.

— Ты держишь здесь шпионов?

— Нет. Мы с Райнштайнером готовы поручиться за армию и гарнизоны к западу от Аконы.

— Твоя мать расскажет о съезде дворян провинции... — Теперь Рудольф разглядывал что-то во дворе. — Ловушка сработала, но зрелище было мерзким на редкость.

— Фок Шнаузер или Ботмер?

— Оба. И еще одиннадцать подонков.

— Для провинции не так уж и много.

— Войны, — задумчиво произнес герцог и потер поясницу. — Не нюхавших пороха в наших краях не сыщешь, разве что привезенные жены. Дриксы с гаунау не первый век сдирают с нас шелуху, вот гнилье и вылезает сразу или почти сразу. Да уж!.. Воевали, воевали и вдруг мир. Странное чувство...

— Мир у нас с Бруно, — уточнил Савиньяк. — Мира с Марге быть не может, для него не сожрать Марагону означает отправиться вслед за Фридрихом на кол.

— Рапорты я, само собой, читаю, но про Бруно там маловато. Как думаешь, старый бык совладает с Эйнрехтом?

— Он попробует. В любом случае мы можем ставить только против китовников.

— То есть на Бруно и старуху Штарквинд?

— И на молодого Фельсенбурга. Этот на одной земле с Марге жить не станет.

— А на одной земле с родичами и нами? Ладно, не к спеху... Деньги нужны?

— На войну пока хватает. — Клад Манлия ждет своего часа и дождется. В тишине и покое. — Хватило бы на мир.

— Бертрам есть не просит, но и делиться не торопится. — Рудольф отвернулся от окна, однако назад не побрел, так и встал, слегка расставив ноги. — В Ноймаре налоги собрали, а как Надор?

— В этом году ничего не даст, но себя прокормит. Манрик прислал отчет, считать он еще не разучился, а воровать научится вряд ли. Хочет строить мануфактуры и менять местных коров на горных алатских.

Пусть строит, — махнул рукой Ноймаринен. — Как вышло, что Жермон женился на вдове Гирке?

— Любовь заняла место смерти, только и всего, что-то одно должно было с ними остаться. — Прежде Рудольф без причин направление разговора не менял. Не хочет говорить о деле или только о Манрике? — Пара получилась очень красивая, правда, я отнюдь не уверен, что дал влюбленным законное разрешение. Придется справиться у мэтра Инголса.

— Мне давно никого так не хотелось убить, — ухмыльнулся регент, — но этот кошачий адвокат прав сто сорок раз из ста. Если ему доверять, о бумагах можно не думать. Ты доверяешь?

— Пожалуй. — Сколько еще не Проэмперадор платил еще не вице-супрему, Рудольфа не касается. — Он был умен в Олларии и вряд ли поглупел в Придде.

— В Придде он обнаглел. Я издам рескрипт, предписывающий членам регентского совета носить шпаги.

— Мэтр не будет расставаться с мантией, только и всего, а оружие судейского при исполнении — закон и только закон.

— И это знаешь? — Ноймаринен хмыкнул, но не ревниво и не подозрительно. — Вас только за пегой кобылой посылать. Ему ставьте!

Вошедшие ординарцы принялись ставить. Вино, пирожки, нарезанное холодное мясо, зеленые северные яблоки, которые вечно норовили сбежать со стола Варзова.

— Мне написал Вольфганг. — Регент тоже увидел яблоки и тоже вспомнил маршала Запада. Бывшего... — Он отдышался и рвется в армию хоть полковником. Необходимости нет, но держать его в Вольфзее не по-людски. С другой стороны, фок Варзов слишком долго командовал армиями, чтобы принять какую-то мелочь. Сейчас он думает, что согласен на все, только, боюсь, это «все» — до первого полученного приказа. Если, конечно, кто-то из вас, малолеток, рискнет приказывать маршалу фок Варзов.

— Я рискну. — Ли подхватил и подбросил яблоко. — Гонять разбойников, равно как и душить Данарию, должны подвижные части, к тому же...

— «К тому же»... — угрюмо передразнил Рудольф. — Договаривай уж! Стратег...

— К тому же Бруно может не удержать вожжи, и его армия, или ее часть, бросится за Хербсте. Тех, кто рвался в Ноймар, я бы со счета тоже не сбрасывал, воевать можно и зимой. Алонсо это успешно доказал, а дриксы вряд ли забыли «Снежную кампанию» двести семьдесят четвертого года. На выдумки «гуси» не горазды, но по части присвоения чужого опыта равных им нет.

— Не доверяешь ты старикам, — задумчиво произнес Рудольф. — Мы тоже не доверяли. Сорок лет тому назад.

— Бруно в одних годах с Хайнрихом. — Ли чудом не поднял бровь, как это делали Росио и Леворукий. — Могу еще вспомнить Валмона и собственных мать с дядюшкой. Господин регент, вы вольны обижаться, но разговор о старости — это с вашей стороны чистое кокетство. Что до Бруно, то ему придется грести против очень сильного течения. Дриксы рвутся воевать, благо у них это впервые за последние тридцать лет неплохо получается.

— Значит, оставим Вольфганга на северном берегу. — Рудольф не злился, напротив. Если б еще герцог стал в один ряд с Хайнрихом и Бертрамом. — Я устал изображать сердечную болезнь и при этом не пускать сюда Георгию, так что быть тебе Проэмперадором Олларии.

— Нет. — Ли отложил яблоко. — Проэмперадор Олларии — Робер Эпинэ. Такова воля Катарины, подтвержденная Алвой. Я готов стать разве что Проэмперадором Кольца Эрнани.

— Называйся как хочешь, но столицу пора приводить в порядок. — А вот это главное, что бы ни было сказано еще и сколько бы они ни проговорили! — Сперва я думал послать Людвига, но моим сыновьям столько талигойской крови не пролить.

— Эмилю тоже, — на всякий случай отметил Ли.

— Ему в Олларии делать нечего, как и Жермону. — Рудольф, диво дивное, подошел и сел напротив. Теперь юг и север смотрели друг другу в глаза. — Я вижу троих. Тебя, Райнштайнера и, не удивляйся, Придда, при всей его молодости. Другим через себя не переступить; мне, к слову сказать, тоже.

Взгляд Рудольфа был тяжелым и требовательным — так и должен смотреть регент. Ноймаринен долго думал и пришел к выводу, что Олларию пора топить в крови. Ли думал не меньше и полагал это преждевременным. Не из-за крови как таковой, из-за погасших маяков и расплескавшихся колодцев. Гнать в зелень десятки тысяч вооруженных, привыкших к драке людей следует с открытыми глазами. И только если другого выхода не будет.

Несогласный волк скалится, олень наклоняет украшенную рогами голову, люди... Люди ведут себя по-разному. Лионель улыбнулся и налил себе вина. Левой, причем вышло это само собой.

— Монсеньор, я бы сперва посмотрел, что выйдет у Бруно, и узнал подробности разгрома морисков под Паоной, — предложил он.

— Не хочешь. — В голосе Рудольфа досада мешалась с удовлетворением. — Не такой уж ты и Леворукий... Но дожидаться Алву я тебе не дам.

— У Рокэ мориски. — Ждать некого, только этого еще не знают. Весной догадаются, но пока ты не совсем один хотя бы в чужих головах. — Но кроме меня и Райнштайнера, есть Эчеверрия с Дьегарроном.

— Хочешь оставить кровь кэналлийцам?

Эмиль ответил бы, что кэналлийцы не меньшие талигойцы, чем бергеры и ноймары, Ли обошелся без этого.

— Я оставлю всю кровь талигойцам, — пообещал он. — Но прежде пойму, сколько ее нужно. И когда.
3
Бонифаций высился посреди гостиной, и столь тяжелого взгляда алатка не видела даже после глупости с гитарой и гитаристом.

— Письма привезли, — кратко, как того вечно требовала ее высокопреосвященство, объявил он, и принцессе внезапно стало зябко. — Из Тронко и от Дьегаррона. Читать будешь?

— Буду, — решила Матильда, отчего-то подумав, что Алва допрыгался, и совсем этому не обрадовавшись.

После прочтешь, — тут же передумал аспид. — А то, пока ждать буду, лопну. Твой Эпинэ с твоим Левием прохрюкали-таки Олларию, а твой Дьегаррон ни кошки решить не может. Источает невинность, аки сноп лилий — аромат, а голова у кого болеть будет? А, неразумная?

— У тебя! — рявкнула принцесса, испытывая непонятное облегчение от того, что дело не в Вороне. — Что там еще в Олларии вашей стряслось? Все слопали и теперь клянчат? Надо кормить: столица, куда денешься!

— Может, и надо, толком не понять. — Муженек поморщился и плюхнулся на стул. — Губернатор и прежде умом не блистал, ну так Сильвестру не умные надобны были, а смирные. Вот и наплодил баранов с печатями.

Касера была совсем рядом, но наливать кардинал не спешил. Матильде пить тоже не хотелось. Женщина чинно опустилась на софу, в последние дни бывшую местом супружеских утех, и рявкнула:

— Ты либо письма давай, либо говори толком! Губернаторов хаешь, а сам?

— А мне, твою инфантерию, тошно! — огрызнулся кардинал. — От блеющих и ноющих, и не тебе меня язвить! Толком же...

Толком выходило, что с месяц назад за Кольцо стали рваться беженцы, и несли эти беженцы какую-то ерунду о погромщиках, от которых не стало житья, о взявших их сторону военных и даже о дуксах, причем не простых, а свободных. Озадаченные адуаны беженцев, как было велено, перехватывали; когда же одно и то же пришлось слушать по десятому разу, решили-таки прогуляться за Кольцо. До Олларии, само собой, не добрались, но там по всем признакам и впрямь творилась какая-то «муть». Адуанский командир послал весть в Тронко, где по причине кагетско-гайифских дел сидел лишь по горло занятый рыбной ловлей губернатор. Болван с перепугу схватился за перо, дабы...

Бонифаций вытащил из кармана бумагу и прочел:

— «...дабы донести до Вашего сведения, что мы столкнулись с той угрозой, по причине коей регент Талига, Проэмперадор Варасты и Первый маршал Талига объявил карантин. С глубокой печалью я вынужден сообщить, что предвижу серьезные затруднения и полагаю необходимым присутствие Вашего Высокопреосвященства в Тронко. В тяжкую для Отечества годину вверенная мне провинция нуждается в защите, и я испытываю надежду, что Ваше Высокопреосвященство поддержит мою настоятельную просьбу, обращенную к маршалу Дьегаррону. Я не допускаю ни малейшего сомнения, что регент Талига и Проэмперадор Варасты победоносный герцог Алва сам незамедлительно вызвал бы маршала Дьегаррона, тем более что нынешнее положение враждебной нам Гайифы исключает ее вторжение в наши пределы, а посему держать значительные силы на границе есть недомыслие и расточительство. Моя близкая родственница, очень хорошо знающая регента Талига герцога Алва, разделяет мою уверенность...»

— «Хорошо знающая»? — не удержалась Матильда. — Это как? Я Адриана за сорок лет так и не узнала, а сколько та родственница Алву видела и с какой стороны?

— Вот с той самой и видела, — хмыкнул Бонифаций. — Если свечка горела, вестимо. Дурак-губернатор удумал, что мы всё тут бросим и регентскую любовницу охранять устремимся.

— Да не удумал он ничего. — Матильда, улучив момент, завладела письмом и прочла-таки до конца. — Наоборот. Эта гроза осетров хочет, чтобы за него думали мы. Дескать, дорогие Алвины друзья, вернитесь и скажите, что мне, бедному, делать. И армию приведите... Дьегаррон что пишет? Начнешь дурить, штофом брошу. Мне ближе.

— Язва! — В раскатистом голосе отчетливо слышалась нежность. — Чума варастийская! Да разве стану я от тебя сии плачи прятать? Читай, а я уповать буду, что поймешь ты наконец, где телок неразумный, а где — бык, волками травленный.

Аспид лукавил: он не ревновал, сейчас — нет. Когда Дьегаррон взялся за гитару, было дело, но сейчас Бонифаций думал об Олларии, той самой, откуда его выставили, продержав семь лет в Багерлее, и которую он украдкой любил. Вот и врал себе и жене, но прочесть письмо грустного маркиза следовало, и отнюдь не из-за диких мальв и чужих напевов, которые брали за душу, будто свои.




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   23   24   25   26   27   28   29   30   ...   47


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет