В оформлении обложки и шмуцтитулов использованы иллюстрации Яны Кучеевой



бет30/47
Дата17.05.2020
өлшемі2.54 Mb.
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   ...   47

— Небесспорный вывод. — А вот Райнштайнер явно намерен выпроводить девицу и продолжить разговор. — Герцог Алва, насколько известно, посещает дам, которых сам выбирает, и тогда, когда полагает возможным и нужным.

— Существенное отличие, — согласился Лионель. Что же и кто сказал? А ведь сказал! — В любом случае, сейчас я к личной жизни не расположен.

— Монсеньор, к вам дама. Она желает сохранить инкогнито.

Назвать это дамой можно было лишь с натяжкой. Незнакомка в мантилье и черной шелковой маске была не крупней гоганни. За исключением красноречиво распиравшей платьице груди — впрочем, женщины давно научились что-то подкладывать, что-то утягивать.

— Граф Савиньяк? — требовательно пискнула маска. — Мне нужен разговор наедине!

— Нет. — Теребит оборку. Браслета не видно, но ручки молодые, изящные. Дворянские ручки, хоть и без колец. И голосок господский, просить не приучена, вот топать ножкой — запросто. Ножка, кстати, должна быть маленькой...

— Но я не могу... — запротестовала незнакомка. — Это очень... очень... приватно!

— Эти господа не имеют обыкновения выдавать чужие тайны. — Лезть в окно в юбках с оборками... Селина надела бы мужское платье, но у Селины умная мать. — Сударыня, либо вы будете говорить при них, либо вас проводят туда, куда вы пожелаете.

— Мне надо в тюрьму! — Глаза блестят даже сквозь маску. Любовь, надо думать, и сейчас станет ясно, к кому. Молчать, так молчать, чтобы первыми заговорили мужчины, она вряд ли умеет, разве что Эмиль встрянет. Ариго слишком стеснителен и к тому же по самую шляпу влюблен, а Райнштайнер блюдет субординацию и хочет говорить о Вальдесе.

Девушка замерла. Наверняка она сейчас кусала губы — не будь маски, это могло бы растрогать.

— Вы... Он... Андрэ... Капитан Фантэн... Он дрался на Мельниковом лугу! Его нельзя...

Дальше были слезы. Подлинные. Лицо скрывал черный шелк, но враз ставший насморочным голос сомнений не оставлял. Она рыдала и все равно что-то пыталась объяснять, глотая слова и шмыгая носом. Стоя среди сидящих мужчин. Ариго, впрочем, уже собрался вскочить, Эмиль пока терпел — его предпоследняя довоенная пассия была живым фонтаном.

— Спокойно, — внезапно велел Райнштайнер. Не девице, генералу. — Спокойно, Герман. Дело капитана Фантэна мне известно.

— Выйдите, сударыня. Когда успокоитесь, можете вернуться.

— Дет! — Она таки топнула ногой. — Я должда остаться.

— Сударыня, — Савиньяк поймал и удержал чужой жаркий взгляд, — вы вернетесь, когда успокоитесь и сможете внятно изъясняться. Если вам не догадаются дать воды, я сменю адъютанта.

Вышла, можно сказать, выскочила. Любопытно, чья она дочь?

— Любовь, особенно чужая, не повод увиливать и отлынивать. — Лионель взял свернутую братцем карту и с удовольствием развернул. Лет двадцать назад он бы показал язык, он бы его и сейчас показал, но Райнштайнер бы расстроился. Огорчать бергеров Савиньяк не любил, к тому же с бароном почти назрел брудершафт. — Ойген, что вам известно об этом капитане?

— Всё. Капитан Фантэн, вне всякого сомнения, преступник, и его военные заслуги этого обстоятельства не отменяют. — Райнштайнер обернулся к Ариго. — Ты слишком несдержан для нынешнего года. Насколько подробно мне обрисовать обстоятельства?

— Количество подробностей, — Проэмперадор торжественно разгладил норовящий загнуться лист, — зависит от числа сомнений. Таковые имеются?
3
Льнущий к лесу овраг и осень напоминали о мятеже, монументальный спутник — о том, что прошлогодняя мечта о поводьях сбылась. Ты больше ничего не решаешь, значит, можешь не сомневаться, не врать, не брать на душу грехи. Вот чего ты не можешь, так это сбросить всадника и умчаться в поля. То есть на поиски Марианны. Вернее, можешь, и тебя даже поймут, но бесноватые по доброй воле не уймутся, а в Эпинэ деревушки и городки на каждом шагу. Те же Уточки, в которых барон прячет настоящую семью... Что же им, подниматься и уходить непонятно куда?

Робер пошарил взглядом по рыжим кустам и узнал бревна, больше не притворявшиеся пушками. Дальше, за ложной батареей, прятался пострадавший от адъютантского пари муравейник, а по веткам прыгали сороки, которых не сумел перестрелять погибший ни за что дуралей...

— Виконт Валме, выявив у вас задатки рака печального образа, проявил фамильную наблюдательность, — с умеренной гордостью сообщил Проэмперадор. — Вы пятитесь в прошлое, норовя при этом страдать, однако времени на страдания у нас нет. Вы ничего не упустили?

— Существенного — вроде бы нет... В своем рапорте я еще перечисляю отличившихся и прошу офицерский патент для сержанта Дювье. Он заменил сразу двух капитанов, кроме того, Дювье зарекомендовал себя... вы не представляете, сколько он делал в Олларии!

— Я, — недовольно выпятил губу Валмон, — не представляю, в отличие от вас. Почему этот парень до сих пор ходит в сержантах, и с какой стати с ним должен возиться я, когда Проэмперадор Олларии — вы?

— Как-то в голову не пришло! После смерти сестры в столице никого не осталось... То есть не оставалось от Талига, его высокопреосвященство не мог, а я — бывший мятежник.

Граф Бертрам величественно поморщился.

— Ваше бестолковое бескорыстие было бы чудовищным, не уравновешивай оно корыстную глупость немалого стада. Если предсмертную волю Катарины еще можно ставить под сомнение, то выбор Алвы обжалованию не подлежит. Как и ваши решения.

А ведь точно! Приказ Проэмперадора вправе отменить только регент, но Ворон против производства Дювье возражать не станет.

— Благодарю за совет, я так и сделаю.

— Не забудьте указать надлежащие дату и место. Оллария. Число любое между смертью ее величества и бунтом. Что вы знаете об овцах?

— О ком? — Эпинэ показалось, что он ослышался.

— Об овцах. — Внушительный перст указал на примыкающие к лесу постройки, прошлой осенью их не было. — Исключительно полезные животные. Впрочем, лучше убедиться лично, это нас не слишком задержит.

— Я в вашем распоряжении.

— Вы трогательны. — Валмон шевельнул поводьями, и рыцарский мерин послушно зашагал к деревянным воротцам, он чудесно обходился без войн и прочих турниров. Любопытно, где таких еще разводят? Копыта — с тарелку...

Ленивое любопытство зевнуло и уронило морду на лапы. Две сросшиеся осени, убоявшись Проэмперадора с его советами, убрались в овраг еще раньше, оставив Иноходцу запах вербы и легкое сожаление о краткости передышки. Завтра все завертится снова, а сейчас пусть будут овцы и тишина.

Лица коснулась паутинка, солнце очередной раз высунулось из туч, будто Клемент из хлебницы. Кажется, с крысами дневное светило еще никто не сравнивал. Можно стать первым, только нет у герцога Эпинэ такого желания! Ему и нужно-то всего Марианна, замок на Грозовом холме и Октавий. Катари не желала для сына ни судьбы короля, ни судьбы Ворона, для сестры счастьем была мирная жизнь в родном Гайярэ, потому она и поняла...

— Эпинэ, — заметил Проэмперадор, когда из совсем уже близких ворот выскочило пятеро, — я назначил вам вполне приличного управляющего, но понимать, что и почему он делает или же не делает, вы должны. Тот же Пуэн осознает, что холмы Лэ созданы для овец, а не для Колиньяров.

— Сударь, — граф на что-то намекает, но понять его впору разве что наследнику, — так вы меня вызвали, чтобы я разобрался в делах... в управлении своими землями?

— Я преследую несколько целей, и намерен начать с наименее значимой. Управляющего Пуэна и его помощников вы помните?

— Не уверен. Солдат я запоминаю лучше, и потом...

— Вам было не до того, — согласился Валмон, слегка шевельнув рукой. — Чудовищная победа, мерзкие союзники, инцидент с гоганами... Тем не менее, не справляйся управляющий со своими обязанностями, вы бы его запомнили хотя бы потому, что вам пришлось бы самолично добывать лекарей, простыни и фураж. Когда нужное находится сразу, не задумываются, каких усилий это кому-то стоит. Лучшие слуги и лучшие губернаторы незаметны. Посторонитесь.

— Простите. — Иноходец вынудил полумориска отшагнуть, давая дорогу паре здоровяков с чем-то вроде малярной лестницы красного дерева, еще один молодчик в черном и зеленом взял под уздцы и не думавшего гарцевать мерина. Созерцать спуск почти божества на землю Робер не стал — вспомнил, что граф не терпит, когда за ним подглядывают. Тоже спешившись и предупредив подскочившего парня, что фамильярностей Дракко не потерпит, Эпинэ двинулся вдоль изгороди, за которой толкались и блеяли остриженные овцы, серые с черными мордами и ногами. Загон упирался в сараи, у которых волей-неволей пришлось обернуться, чтобы узреть нечто вроде малого королевского выхода.

Проэмперадор, опираясь на трость, шествовал тем же путем, что и Робер, следом ползла разномастная свита. В Старой Эпинэ граф передвигался с большим трудом, и, пожалуй, с тех пор он несколько похудел. Дед, годами предрекавший «проклятому Бертраму» смерть от собственного жира, пришел бы в неистовство.

Стоять пнем, когда в твою сторону направляется столь значительная особа, неправильно, и Робер, обойдя процессию по дуге, присоединился к черно-зеленому капитану.

— Эпинэ, — немедленно раздалось спереди, — прошу вас подойти и послушать этого господина.

Имени Валмон не назвал, но рассуждающий о мясе, шерсти и кожах крепко сбитый моложавый живчик мог быть лишь управляющим Лэ. Чувствуя на себе цепкий взгляд Проэмпера-дора, Робер честно сосредоточился на овечьей премудрости. Год назад он бы половины не понял, а половину пропустил мимо ушей, но необходимость кормить и содержать хоть в каком-то порядке город и гарнизон любого сделает немного интендантом. Дед думал о свободной Эпинэ, но не о том, как она станет сводить концы с концами, до внука дошло, что заговорами и грозными словесами сыт не будешь. То ли дело — овцы! В графстве осело до тысячи беженцев, наверняка найдутся и скорняки, и коптильщики...

— Я вам очень обязан, — поблагодарил умолкшего овечьего жреца Робер, — теперь я хотя бы представляю, с чего начинать.

— Вам потребуются знающие люди, — оживился рассказчик. — Особенно если вы решитесь на агарийские породы.

— Каждый должен заниматься своим делом, — пророкотал Валмон, обводя взглядом помощников управляющего. — Вот этот, несмотря на крайнюю юность, выглядит толковым. Пусть осмотрит пустующие угодья и доложит.

— То, что я слышал о владениях Повелителей Молний, вселяет большую надежду, — немедленно объявил в самом деле совсем молоденький избранник. — Я с великой радостью сяду на коня и объеду ждущие своего часа земли. Смушковые породы...

Вторая порция овечьей науки оказалась лишь немногим короче первой, но заметно проще. «Толковый» брался прикинуть, сколько голов сможет безболезненно кормиться в Старой Эпинэ, после чего предстояло выбрать подходящую породу. Парень горой стоял за агарийских смушковых, хоть и признавал, что они прихотливей черных алатских и прожорливей серых местных.

— Герцог подумает, — пресек доступные лишь избранным тонкости Валмон и махнул рукой, подзывая носителей лестницы. Визит был окончен, но Робер счел правильным поблагодарить управляющего за прошлогоднее гостеприимство.

— Счастлив быть полезным монсеньору и его людям, — поклонился тот. — Правду сказать, тогда мы пережили очень... неприятные дни. Родные — моя супруга из Валмона — уговаривали меня оставить место и перебраться в благополучную провинцию. Я почти решился.

— Что же вас удержало?

— Сам не знаю... Господин граф не вдавался в хозяйственные дела, уходить, не оставив замены, было бы дурно, а зимой... неприятности должны были на некоторое время стихнуть. Я решил задержаться, чтобы найти преемника, и тут все наладилось.

— Здесь, — уточнил Эпинэ.

— К весенней стрижке мятежников в Олларии не будет, — заверил адепт Великой Овцы. — Ваш конь, монсеньор.

— Благодарю. — А ведь это счастье — без посторонней помощи вскочить в седло! Лошади вообще счастье, которое не всегда замечаешь, но всегда чувствуешь. Робер с трудом удержался от того, чтоб у всех на глазах обнять полумориска, хорошо хоть в карманах отыскался кусок сахара. Дракко взял подношение и мотнул гривой, явно предлагая пробежаться.

— Вечером, — шепнул любимцу герцог, — обязательно...

Валмон уже взгромоздился на своего великана. Читать по лицам Иноходец никогда не умел, но, кажется, Проэмперадор был доволен. Жаль, у большинства памятников физиономии если не злобные, то надутые. Довольный собой, своей жизнью и своим царствованием король на ухоженной площади вселяет надежду.

— Итак? — вопросил граф, не подозревая о пробужденных его видом умствованиях. — Что скажете?

— Нужно попробовать. Мое место с ополченцами, но я здесь и не нужен. Управляющего прислали вы, если этот парень убедит его и Аннибала... Карваля, пусть начинают.

— Отлично, — колыхнул всеми подбородками Валмон. — Не терплю долгов, а вам я задолжал ноги. В ответ вы получаете спокойный сон.

— Простите, не понимаю.

— Вы, — уведомил Проэмперадор, высылая своего великана, — склонны страдать о преждевременно задутых огоньках и сорванных бутонах, ну так здешний бутон успешно распустился и заблагоухал. Овчиной. Чудом не убитый вами гоганский агнец полчаса объяснял вам же, с каких овец сдирают лучшие шкуры, и остался неузнанным. Теперь, засыпая, вы смело можете считать овец, а не выдуманные грехи.

— Его высокопреосвященство говорил... — Говорил, что мальчик выжил и сейчас в Лэ, а он забыл, зато вспомнилось другое.

Начиналась весна, в лужах купались воробьи, из земли лезли ростки, которым предстояло стать гиацинтами, нарциссами, тюльпанами, а кардинал трогал своего голубя и предлагал спрашивать, только вот ошалевший от Багерлее и переворота Эпинэ ничего знать не желал. Все устроилось, впереди маячила прорва неотложных, но понятных дел, а ковыряться в прошлом хотелось даже меньше, чем думать о будущем, и вот опять... Понятное, хоть и полное гари, настоящее, омерзительное минувшее и полное нежелание гадать о том, что дальше. Есть Алва, есть Валмон, пусть решают и приказывают, он исполнит.

— Так что же вам поведал покойный кардинал?

— Что нельзя натягивать свою совесть на весь Талиг, и что Олларии стенающий призрак без надобности. Олларию я не удержал, не знаю, можно ли вообще было это сделать, но считать свои промахи я стану зимой у камина. Если вообще стану... На Кольце стенающие призраки не нужны, значит, их не будет.

— Образно, — одобрил Валмон, — и без излишнего воя. Врожденный вкус не портится даже в самом дурном обществе. Обратное неверно: дурновкусие порой излечимо. Что ж, вернемся к делам. Вы более чем кто-либо наблюдали бесноватых, постарайтесь вспомнить — всегда ли они вели себя одинаково, или их злобность и упорство так или иначе менялись.
4
...Все в самом деле было ясно до предела — банда, грабежи, приговор. Единственно возможный, да и началось все банально до предела. Полторы дюжины дезертиров из Резервной армии после смерти Альдо, немного покуролесив внутри Кольца, подались в родные места. Просочившись поодиночке сквозь кордоны, умники встретились и поняли, что здесь придется вести себя аккуратнее. У одного в Аконе отыскался родич-трактирщик, через которого стали потихоньку сбывать награбленное, и тут вмешался квартировавший в трактире Андрэ Фантэн. Как-то прознав о хозяйских делишках, он сперва потребовал взять его в долю, а затем прибрал банду к рукам. Добычи, по его мнению, было маловато, и доблестный капитан придумал использовать трактирщика, благо тот жил у нужных ворот.

После заключения перемирия кое-кто из состоятельных людей, бросивших свои поместья из страха перед Бруно, решил вернуться. На север и северо-запад потянулись небольшие караванчики и обозы, на них-то шайка и нацелилась. Расчет был на то, что уехавших еще долго никто не хватится, главное — трупов и пустых экипажей на виду не оставлять.

Поначалу мерзавцам везло, однако потом за патрулирование дорог взялся Райнштайнер. Банда попалась прямо во время налета — один из путников, пожилой дворянин, едва увидев разбойников, пальнул из пистолета, и выстрел услышал оказавшийся неподалеку патруль. Большая часть налетчиков погибла в схватке, одному, на гнедом полумориске, удалось удрать, остальных расстреляли на месте. Тем бы и кончилось, но все тот же дворянин поделился с бергерами своими подозрениями: вдова скончавшегося по весне ювелира ехала в довольно-таки непрезентабельной повозке, его собственная карета выглядел куда богаче, однако грабители первым делом кинулись к ювелирше. И так старательно рылись! Будто знали. А откуда? Тут вдова и припомнила, как закупала на дорожку провизию, а весельчак-трактирщик ее расспрашивал. Когда утром проезжали мимо трактира, хозяин стоял у ворот с каким-то молодчиком, очень может быть, что с разбойником.

Предложение осмотреть трупы почтенная дама приняла охотно и без колебаний указала на одного из громил. Наведались к трактирщику, нашли спрятанную в колбасном погребе не сбытую с рук добычу, а на конюшне — вымотанного полумориска. Припертый к стенке хозяин охал и жаловался, дескать, один раз, случайно, взял по дешевке, а так он ни-ни... Не убедил, голубчика потащили в тюрьму — и тут он «вспомнил» про жильца. Навестили жильца, тот лежал в постели — дескать, старые раны замучили. Завел разговор о Мельниковом луге и Болотном кургане, предложил вина, вознегодовал на преступников, без спросу взявших и едва не уморивших его бесценного коня...

Окажись на месте бергеров кто другой, дело кончилось бы выпивкой и хлопаньем по плечу, но зверюги Райнштайнера комнату все же обыскали и нашли зашитые за подкладку плаща серьги и кольца, явно не фамильные. Вот тут-то «герой» и сорвался. Почти раскидал солдат, прорываясь к окну, но только «почти».

— В настоящее время преступники находятся в тюрьме, — заключил барон. — Сомнений в их вине нет ни малейших. Если на их счет не поступит особых распоряжений, утром оба будут повешены.

— Не поступит. Пригласите девицу.

Она вошла через несколько минут, как была, с черным, отороченным кружевом шелком вместо лица, и выслушала ответ. Потом опустилась на колени так стремительно, что это показалось падением. Зрелище было не из приятных, и Лионель, опережая сердобольных кавалеров, велел:

— Встаньте. И отправляйтесь домой.

Рука без браслета метнулась к маске и дернулась назад, словно кружево оказалось раскаленным. Что ж, значит, лица они так и не увидят, хотя выяснить, кто из благородных аконских девиц попался капитану Фантэну, не так уж и трудно. Вопрос, нужно ли.

— Я отомщу... — пообещала она с порога. — Вам отомщу!

— Если это вас отвлечет... — пожал плечами Ли. Угрозы предпочтительней слез, но вместе с тем и глупее. Сам Лионель не угрожал никому и никогда: зачем угрожать, если можешь убить? А если не можешь, изливать свое бессилие тем более глупо.

— Неприятный визит. — Райнштайнер поднялся и закрыл не тронутую адъютантами дверь. — Я должен в очередной раз выразить вам свое уважение, Лионель, и принести извинения. Ненависть этой девицы должна была обратиться на меня.

— Она просто не поняла... — вздохнул Ариго. — Для нее Фантэн — герой... Бедняжка не верит, что защитник Болотного — преступник и грабитель!

— Герман, ты можешь ее догнать и объяснить, что жены, матери и невесты, с которых ее герой снимал кольца, придерживаются на его счет иного мнения, но не советую. Не эта женщина переступит через любовь ради справедливости.

— Малышка в этом не виновата... — убежденно сказал сын убийцы, сочинившей множество сонетов о всепоглощающей любви. — От меня еще что-то нужно?

— Нет. И от Эмиля, к слову сказать, тоже.

Хвала Леворукому, — делано хмыкнул братец. — Барон, а не могло быть ошибки? Если б меня пытались арестовать по такому обвинению, я тоже озверел бы.

— Ошибка исключена, — отрезал бергер. — Должен сказать, что твоей супруге, Герман, повезло, как и невесте графа Лэкдеми. Вас можно любить, не выбирая между любовью и совестью.

— Нашим с вами женам, Ойген, когда мы победим, будет труднее, — усмехнулся Лионель. — Или, наоборот, легче. Будь здесь графиня Савиньяк, она написала бы притчу о слезинке волчицы, слезинке овцы и совести волкодава, но вы спрашивали про Вальдеса. Извольте. Мне кажется крайне важным, что золотоземельцы, вернее потомки золотоанаксианцев, не делали и до сих пор не делают того, что для древних варитов и, видимо, холтийцев было естественным.

— Я упустил из вида эту несообразность, — признал бергер. — Это лишний раз доказывает, что вы являетесь командором Бергмарк по праву. Иметь превосходящее тебя сообразительностью начальство — величайшая удача.

— Не большая, чем иметь рядом человека, с которым можно серьезно обсуждать невозможные вещи, — лучшего момента для брудершафта, пожалуй, не найти. — Ойген, мне кажется, нам пора переходить на «ты».

Глава 6

КАГЕТА. ЛО-МРЫХЗЖАК



400 год К.С. 23-й день Осенних Ветров
1
— Это было так странно — наши встречи у грота,

На пороге заката, на пороге греха.

Мы тогда не спешили, нас удерживал кто-то,

Кто-то вечный и тайный, как начало стиха...

— Дай! — Змеехвостая дева выхватила у Марселя жеманно звякнувшую лютню. — Кыш, штанастый! Я сама буду петь!

— Я — капитан, и родина моя Бордон,

Я верю морю, кораблю и шпаге...

Уже не дева, а самая настоящая Зоя, обвившись четырьмя радужными хвостами вокруг четырех ножек заваленного снедью стола, со страстью щипала струны, и те от ужаса вызванивали омерзительно сладенькую мелодию.

— Ди-и-дина -ди! Ди-и-дина-дина-ди-и-и...

О-о, мой сюсь, о мой ма-асенький сю-юсь...

Виконт по возможности незаметно заткнул уши, но ближайший из Зоиных хвостов взмыл в воздух и, проведя по лицу горячей — это выходец-то! — тряпкой, шумно и знакомо задышал. Валме приоткрыл глаза и узрел над собой родную морду.

— Ди-и-дина-ди!.. — продолжало вызванивать от окна; казалось, это бренчит розовенькое от витражей солнце. Виконт скосил глаза и обнаружил здоровенные золоченые часы с расписным циферблатом и целующимися птичками наверху. Вчера этой штуковины виконт не заметил — было темно, меж зубов набилось волокнистое кагетское мясо с кагетскими же мелко порубленными травками, а потом — Марсель едва успел вытащить зубную нить — в дверь заскреблись. Уже зная, чего ждать, виконт открыл, и в спальню вкатились три красотки. Талиг наследник Валмонов не опозорил, однако в подробностях разглядывать отведенную ему комнату времени не было, а поганые часы то ли ночью не звонили, то ли Валме сперва был слишком занят, а потом еще более слишком утомлен...

— Гав! — напомнил о себе Котик, и по лицу Марселя вновь прошлась горячая тряпка. — Гав-у-у-гм!

Виконт понял и встал: волкодав отличался недюжинным умом и дал бы фору любому из обитателей казаронской усадьбы, которую для почета именовали замком, но отодвигать засовы пес не умел.

Истомившийся Котик выскочил вон, едва не сбив ждавшего на пороге седовласого слугу с умывальным прибором.

— Вада, судар! — значительно провозгласил кагет.

— Не вода, — поправил окончательно проснувшийся сударь, — а утро! Нужно говорить «утро, сударь», только тогда ты станешь настоящим утренним кошмаром.

— Утра, судар! — охотно повторил носитель таза. — Трапэза! Казарон Муллухт-ло-Пархуп завот к сталу!

— Доложи, что иду. — На рассвете кагеты были бы ужасны, однако успело перевалить за полдень, а в это время Марсель к убийству не стремился.

Пробуждаясь без посторонней помощи, виконт гнусно радовался отсутствию Алвы или кого-нибудь в этом же роде, но радость иссякала после бритья — в крайнем случае после первой чашки шадди. Рокэ не только не давал высыпаться, он делал бытие ярче и, при всех своих кульбитах и обмороках, надежнее. И уж всяко при Вороне «павлины» были бы сговорчивей... Нуда и сейчас должно выйти неплохо!

Попробовав пальцем воду, Валме поискал глазами зеркало и нашел. Такое же гайифское, как и часы, — а еще в комнате имелись соплеменные подсвечники-удоды, с полдюжины разнокалиберных ваз, набитых аляповатыми восковыми цветами, четыре чудовищные скульптурные группки и очень недурные шкуры, на которых были развешены сабли и кинжалы, опять-таки весьма приличные. В целом же спальня как нельзя лучше сочеталась с посетившими Марселя предутренними грезами.




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   ...   47


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет