В оформлении обложки и шмуцтитулов использованы иллюстрации Яны Кучеевой



бет42/47
Дата17.05.2020
өлшемі2.54 Mb.
1   ...   39   40   41   42   43   44   45   46   47

— Создатель! — Растерянный губернатор выпучил глаза, на породистом и обильном щеками лице это выглядело забавно. — Я не писал Капрасу! С чего бы мне писать этому солдафону? Он же не видит дальше своего корпуса.

— Вы недооцениваете солдафонов, — мягко укорил Валме. — Что до писем и черновиков к ним, то кое-что есть и у меня. Присядемте, только подстелите плащ. Сидение на холодном и жестком порождает боли в крестце — забыл, как они называются по науке. Читайте.

Гайифец читал, и выражение у него было такое, словно крестец о себе уже заявил. Предпочитавший угрюмым физиономиям красивые виды Марсель принялся бросать в воду камешки, любуясь на образуемые ими круги и на пейзаж. Лежавшее в паре хорн от Хандавы проточное озеро было мечтой не только повара, но и художника. Валме подмывало попросить у Этери краски и изобразить серебристые ели и выступающие из воды причудливые камни. Один из них был прямо-таки создан для змеедевы, но сейчас на нем ссорилось утиное общество. При желании птиц можно было сбить из пистолета и попросить Рыбку принести. А можно было и не стрелять — хватать тех, кто наверху, выдра умела, другое дело, что жалкие комки перьев ее привлекали мало, а вот козленка с водопоя она как-то уволокла. На глазах у матери и, что печальней всего, у бакрана, который возлагал на родившуюся белоснежной жертву большие надежды.

— Это подделка! — простонало за спиной. — Изумительная, но подделка! Я никогда... Ни один здравомыслящий человек не доверит подобные мысли бумаге!

— Но вы их разделяете, не так ли?

— Это озеро прекрасно! — отрезал губернатор. — Хотел бы я быть художником, чтобы перенести на холст его красоту.

— Будь вы художником, вы переносили бы на холсты пышнотелых дам в декольтированных доспехах. Я видел вашу резиденцию, и у меня нет сомнений, что убранство соответствует вкусам хозяина. Мне как талигойцу будет жаль, если воительниц сменят смазливые флейтисты.

— Я не писал этих писем, виконт.

— А так ли это важно? — Марсель бросил еще один камешек. — Что бы вы ни говорили о Капрасе, думать он умеет, и ваши...

— Старый прием, сударь, да и я не молод. Эти письма не мои.

— Вы достаточно молоды, чтобы... заказывать шпалеры. В любом случае маршал Капрас, прочитав письмо, которое счел вашим, ускоренным маршем двинулся спасать отечество. Увы, положение в приграничных провинциях оказалось хуже, чем говорилось в письмах, поскольку к бакранским налетам прибавились местные мародеры, обнаглевшие до того, что захватили троих ваших собратьев... Ехавших, между прочим, на встречу с нами. Вот, кстати говоря, эти письма.

— Вы их прочли?

— Как можно? — возмутился Валме, не только не писавший упомянутых писем, но и не читавший. Зачем? Чиновник не доверит бумаге ничего, что не понравится тому, кто взялся это письмо передать.

Невинный намек на тоскующего в плену собрата троим превосходительным бросила Матильда. Утром ей с поклонами вручили аж три послания.

— Поразительно. — Тоскующий отложил последний лист. — Поразительные события, если эти письма подлинные. И поразительное искусство, если это — подделка.

— Давайте исходить из их подлинности, тем более что у вас есть возможность это проверить. Почему бы вам не вернуться в Гайифу и вновь не возглавить вашу провинцию? В империи полагают, что вы у бакранов; никого не удивит, если казар Баата через свою сестру добьется вашего освобождения.

— А потом станет известно, что я был у талигойцев и что талигойцы меня отпустили, поверив, что я пекусь о Кипаре больше, чем о Паоне.

— Не понимаю, — пожал плечами Валме, — как это станет известно? Капрас не доносчик и к тому же знать не знает, кто вас захватил.

— Тот, кто подбросил эти фальшивки в мою резиденцию, — с горечью произнес губернатор, — вряд ли ограничился Капрасом. Это озеро в самом деле прекрасно, на его берегах хочется пребывать вечно. Тем более что за Рцуком меня если кто и ждет, то дознаватели.

— Не преувеличивайте. Ваши письма указали дорогу, но следовавшие к святому Гидеону господа вступили на нее по доброй воле. Если в итоге она приведет к созданию... пусть будет Великого герцогства Кипарского, вам дадут орден. Интересно, как он будет выглядеть? Павлин исключен, а как вам золотой, осыпанный бирюзой — ведь в ваших краях добывают бирюзу — грушак? Балинт Мекчеи, оказавшись в подобной ситуации, использовал перец. Знаете, кто стал первым кавалером ордена Перца?

— Герцог Алва.

— Алонсо Алва, — педантично уточнил Валме. — Это был первый случай, когда Алва приняли иностранный орден. Кэналлийские Вороны — очень странная фамилия... На первый взгляд они равнодушны к наградам, но стоит покуситься на монарха, который их чем-то пожаловал, и покусившегося ждут крупные неприятности. Сударь, ну зачем вам отказываться от... заслуженной награды? Неужели вы хотите отдать первенство угодившим к разбойникам недотепам? Лично меня это коробит! Одно дело, отступая перед превосходящим противником, попасть к нему в плен — это не стыдно хоть бы и королю. И совсем другое — не суметь извести бандитов и в конце концов стать их добычей. Волкодав, растерзанный волками, вызывает уважение, а что вызовет неряха, заживо сожранный клопами в собственной спальне?

— Я не писал этих писем.

— Это ваше последнее слово?

— Виконт, — на породистом лице была искренняя скорбь, — вы же видели моего субгубернатора. Его единственная слабость — его желудок. Найди он способ войти в приличную семью, он пошел бы очень далеко, но стал лишь вторым в приграничной провинции. Теперь он первый, и это первенство он не уступит. Найденные вами письма — это только начало...

— О! — восхитился Валме. — Так этот господин безупречен? Может, он еще и добродетелен?

— Как святой Гидеон, — с горечью признал превосходительный. — Вы видели мои шпалеры? Когда их повесили, субгубернатор стал пользоваться лестницей для слуг, за что снискал похвалу епископа кипарского, а он у нас, увы, из ордена Чистоты. Надеюсь, вы понимаете, что это значит?

— О да! И это прекрасно. Ваш безупречный у нас, то есть, простите, у вас в руках, но начнем мы с рыбы.


2
Письмо командующего Горной армией доставили около полудня, но Бруно не был бы Бруно, если б отложил обед и послеобеденный отдых. Свой резон в этом был — неизменность фельдмаршальских привычек намекала на то, что старик все еще хозяин положения.

Впрочем, новых желающих усомниться в главенстве Бруно не находилось. Капитан Рауф, сдавая Руппи роту, беззлобно заметил, что присутствие Фельсенбурга напрочь отбивает охоту спорить. Руппи в ответ пожал плечами, но услышать такое от не самого плохого рубаки было лестно. Школа Ринге, сама по себе очень неплохая, вкупе с фрошерскими вывертами творила чудеса. Иногда Руппи казалось — еще немного, и он обретет дар боевого предвидения, который приписывали Торстену и которым владел Вальдес. Увы, искры — это еще не пламя, порой Фельсенбург в самом деле угадывал, но, похоже, для этого требовалась ставка большая, чем жизнь. Бешеный же умудрялся угадывать даже на тренировках.

— Господин капитан, — порученец, немногим старше самого Руппи, смотрел на «полоумного Фельсенбурга» с плохо скрываемым восхищением, — вас вызывает фельдмаршал!

— Спасибо, Мики, — полоумный Фельсенбург с трудом сдержал желание дернуть благоговеющего за нос или за ухо и направился к начальству. Когда-то он мчался в каюту Ледяного, с трудом скрывая счастливую улыбку, но это было море, и это была юность, которая взяла и кончилась — то ли на эйнрехтской крыше, то ли на Китенке. Отношения с Бруно были сухи, как порох у хорошего интенданта, однако искры пока не летели. Чего им лететь, если и глава дома Зильбершванфлоссе, и наследник дома Фельсенбургов сходятся как в том, что с чумой надо кончать, так и в том, что сделать это непросто.

Уладив дела с фрошерами, высвободив свои силы и проведя необходимую подготовку, Бруно двинулся на север, собираясь проутюжить Дриксен от Гельбе до Полуночного моря. Кампания обещала стать на редкость пакостной даже при том, что старый бык мог рассчитывать не только на собственные силы. На северо-востоке и востоке собирали ополчение Штарквинды, а еще была армия, противостоявшая ноймарам. Когда, развязавшись с гаунау, бергеры и части Савиньяка укрепили оборону перевалов, командующий Горной армией поневоле убавил прыть, и Бруно надеялся на его помощь. Обмен письмами пошел сразу же после прихода новостей из столицы: генерал фок Гетц выражал лояльность братьям кесаря. Вначале этого хватало, теперь требовалось больше.

— Медленно ходите. — Облаченный в незастегнутый мундир — еще одна послеобеденная традиция, — Бруно с удобством расположился в разборном потертом кресле, с которым никогда не расставался. Будь это Олаф и будь Руппи прежним, эта привязанность к старой вещи умилила бы. — Ваша прыть проявляется очень избирательно.

— Да, — согласился Фельсенбург, — в приемных тереться я не умею. Зато ваша охрана скоро не только сможет со зверским видом стоять у вашей палатки, но и в поле начнет чувствовать себя как дома. Вроде наших «быкодеров» и фрошерских «фульгатов». Савиньяка охраняют именно они.

— Что ж, лишние тренировки еще никому не вредили. Можете считать, что я вами как капитаном моего конвоя доволен. Фок Гетц прислал толковое письмо. Он опасается уводить всю свою армию на запад: фрошерам и ноймарам в их нынешнем положении генерал готов доверять, но вот насчет Хайнриха он испытывает серьезные сомнения. Финт с выходом из войны показал, что Медведь способен на резкие движения, и как бы он теперь не вознамерился прибрать к рукам Аар. Родственные узы Бербрудеров с нами больше не связывают, от угрозы с юга Хайнрих себя обезопасил, а в кесарии — разлад. Самое время откусить что-нибудь на западе.

— Мне кажется, Хайнрих нацелился на восток. Я слышал, что Савиньяк, по сути, отдал ему Кадану. Она до Двадцатилетней принадлежала Гаунау, а «медведи» не любят терять.

— Возможно, вы правы, а возможно, вы услышали то, что вам позволили. Хайнрих вполне способен сожрать и Кадану, и Аар. Что до Савиньяка, то его это устроит полностью. Нежелание отрыгивать проглоченное сделает союз с Талигом постоянным, а после смерти Фридриха Кримхильде нужен новый муж. Гаунасский принц стоит выше талигойского графа.

— Савиньяк предан Талигу.

— И эта преданность доделает остальное. Превратить Гаунау в огромную Бергмарку — задача, достойная Леворукого... Гетц предлагает передать под мое начало третью часть своей армии, сам же с оставшимися силами передвинется поближе к гаунаусской границе и будет поддерживать порядок, попутно присматривая за талигойцами. Что ж, пусть попробует. В конце концов, это неплохой резерв. Хочешь возразить?

— Нет, если Гетц останется на вашей стороне.

— К Марге он не переметнется: в штабе Горной армии у меня есть свои люди, они подтверждают, что командующему с китовниками не по пути. Он хочет воевать здесь, и воевать с привычным врагом, и еще он хочет стать фельдмаршалом. Шанс наследовать мне у него имеется, зато нет ни малейшего шанса оттеснить столичных любимчиков нового вождя. Вот взбунтоваться там могут — вряд ли при Гетце есть кто-нибудь, способный рубить мятежные головы простым палашом.

— Это был особенный палаш, — в который раз объяснил Руппи. Порой лейтенанту казалось, что его зловещей репутации кто-то усердно способствует, распространяя особо живописные подробности. Больше других на этого «кого-то» походил фельдмаршал, но привычку спрашивать в лоб Руппи утратил вместе с иссиня-черным морским мундиром.

— Допустим, — добродушно согласился Бруно. — О письме Гетца я мог капитану охраны и не сообщать, а вот вам придется объяснить, что от вас нужно пресловутому Вальдесу. Он, видите ли, прислал вам письмо на мое имя. Наглость неописуемая, но, насколько мне известно, этот человек не считается ни с чем.

— Да, Бешеный очень своеобразен. — Что-то с Ледяным... Больше Вальдесу писать не о чем! — Не представляю, что ему могло от меня понадобиться. Возможно, он вспомнил, что забыл передать привет своей тетушке.

— Прочтете при мне. Я не имею обыкновения читать письма своих родственников. Первым.

Глотать письма глупо, но читать об Олафе Бруно не будет. Что же там произошло?! Эсператия почитает самоубийство грехом, но можно просто не пить лекарств, просто подняться в бурю на обледеневшую крышу, просто пойти вдоль обрыва, не глядя под ноги... Руппи, демонстративно пожав плечами, взял со стола футляр с морским пейзажем. Острые лучи вспарывали черные тучи, по свинцовому злому морю неслась стремительная серебряная полоса... Совсем как тогда, в последний день «Ноорд-кроне».

«Ведьмы плачут, — так начать мог только Бешеный, — не забывайте об этом! Что до прочего, любезный Фельсенбург, то вы наверняка забыли о вашей свите, а она, между прочим, по-прежнему требует места и точит когти о дядюшкину память. Вы не замечали, что кошачьи плачи тише людского молчания ? Объясните принцу Бруно, что шкипер Клюгкатер — честнейший человек и истинный дрикс, и ваш мундир вновь покроется белой шерстью. Берегите своего фельдмаршала, он не читает Эсператию и не проигрывает сражений; впрочем, первое есть следствие второго, так что не давайте ему проигрывать, а кэналлийское у вас будет...»

С Олафом все было хорошо — то есть, конечно же, плохо, но по-прежнему, а Бруно... Передавая послание Бешеного фельдмаршалу, наследник Фельсенбургов веселился, как школяр, которому посчастливилось подсыпать придире-ментору нарианского листа.
3
Окна апартаментов его высокопреосвященства выходили в один из малых хандавских садов, где имелся свой ручеек. Лучшего нельзя было и желать!

— Ставьте здесь, — велел Марсель паре загодя веселящихся адуанов и занялся сытым, но печальным кипарцем.

— Вам, сударь, повезло, — подбодрил губернатора Валме, — что я слегка мародер.

— «Слегка»? — попробовал уязвить превосходительный. — Валмоны всегда знали толк в грабежах.

— Это были ответные визиты, — напомнил виконт. — Но в чем-то вы правы — все крупные состояния наживаются неправедным путем. К счастью, наше уже нажито, поэтому я беру лишь то, что завораживает и потрясает. Ваших вооруженных красавиц или вот это, гм, сооружение. Попробуйте угадать его предназначение. Хотя, возможно, вам известен ответ.

Кипарец покосился на поспешающих адуанов.

— Палатка для полуденного отдыха? — предположил он.

— Не совсем. Вы когда-нибудь путешествовали в обществе своего завистника?

— Нет.

— Вы совершили ошибку. Субгубернатор, как вы знаете, слаб желудком, и слабость эта может настигнуть его везде. Будучи человеком предусмотрительным, он принял меры. Скоро вы все увидите сами.



— Так это — походное... — Губернатор замолк, подыскивая слова.

— Будьте проще, мы в дикой стране. Это походный нужник, который можно установить в любом месте, в том числе и над расщелиной и нешироким ручьем.

— Забавно, но необходимо. Человеку в чинах нельзя показываться подданным империи в недостойном виде.

— Несомненно, однако эта палатка являет собой нечто большее, нежели осознанную и овеществленную необходимость. Минуту терпения.

Адуаны, сдерживая смешки, заканчивали водружать на разборный мостик подобие портшеза. Сооружение делало честь породившей его мысли, а ведь сперва Марсель прошел мимо, приняв его за обозный хлам. Спасла бакранская любознательность: Жакна пощупал полог и обнаружил, что серый холст подбит пунцовым шелком, однако больше всего бакрана заинтересовали сундучок с орнаментом из странных цветов и кресло с круглой дырой, которую прикрывала расписанная такими же цветами крышка. С изящной ручкой в виде все того же цветка.

— Непонятно, — твердил бакран. — Как сидеть? Совсем неудобно.

Валме не выдержал, полез смотреть — и не пожалел. Будь Капуль-Гизайль не столь изыскан, он выдержал бы будуар супруги именно в таких тонах, а не будь бакран бакраном, он понял бы, что орнамент состоит отнюдь не из цветочных бутонов. Заинтригованный Марсель, памятуя о гайифских традициях, не стал возиться с замком, а призвал на помощь Мэгнуса, проломившего крышку с одного удара копытом. Ядовитая иголка таки была, и стерегла она книги и свитки!

Роскошно проиллюстрированные, они произвели бы в Лаик фурор. Если бы каким-то чудом там оказались. Особенно хорош был запретный Иссерциал — правда, иллюстратор явно предпочитал изображать дам, но как! Злоключения похищенной Элкимены соперничали с развлечениями знаменитых гальтарских распутниц, не было разве что птицерыбодур. Хозяин палатки-оборотня знал толк в теории! Что до ее применения, то бедняга вряд ли мог этим похвастаться, вот и грезил, сидя с книжкой над ручьем.

— Так что готово, — доложил хмыкающий капрал. — В лучшем виде.

— Прошу! — Валме галантно поднял полог. — Выбираете книгу, снимаете крышку и некий предмет одежды, садитесь. Все отлично продумано.

Превосходительный исчез в обители субгубернаторских грез, и Валме принялся выпутывать из гривы Готти очередные репья. Виконт чувствовал себя немного предателем, но кто же таскает в обозе обнаженную душу? Затейник получит от вернувшегося начальства одну из своих книжек и притихнет, ну а превосходительный, если повезет ему и Талигу, — обретет орден. Некоторую трудность являл собой «сбежавший» от Лисенка гвардеец. Если он не был с Капрасом откровенен, неожиданное прибытие превосходительного выбьет парня из колеи.

— Завтра поедем встречать казара, — поделился с псом виконт. — Кто гвардейца упустил, тому его и предупреждать. Хочешь пряник?

Котик счел вопрос бессмысленным, но обслюнявил хозяина и получил целых два пряника; посыпались крошки, на них из кустов выпорхнула дубоносая птица, а из сооружения — губернатор, и лицо его было... странным.

— И как вам оборотная сторона добродетели? — полюбопытствовал Валме. — Не правда ли, занимательно?

— О да! Знаете, виконт, я начинаю думать о нем лучше.

— В таком случае верните страдальцу хотя бы Иссерциала. Кстати, сударь, неужели бедный трагик останется под запретом и в великом герцогстве Кипарском?

— Я не могу ответить на ваш вопрос, — развел руками превосходительный. — Ведь я его прежде не читал.

— Ну так прочтите по дороге. Если все же решитесь нас покинуть.

— Пожалуй. — Лицо гайифца стало почти мечтательным. — Да, я еду, и чем скорее, тем лучше.

Глава 7


ТАЛИГ. АКОНА

400 год К. С. 4-й день Осенних Волн


1
Ловушки бывают всякие. Бывают медвежьи и волчьи, а бывают маршальские и проэмперадорские: угодишь в яму с обещанием или, того хуже, с законом — не выберешься. Арно Савиньяк не зря приходился родичем экстерриору: слегка успокоившись, он понял — Гизеллу Ли с Райнштайнером не помилуют, как бы они ни сочувствовали бедолаге-полковнику. Именно поэтому братец не желает ее видеть и о ней слышать. Более того, он прав: нельзя миловать преступницу, которую осудил целый город. Своди кудлатая дурочка счеты с разлучницей, ее бы пожалели. Подругу законченного подонка, ничего не знавшую о его делишках, — тоже, но весь ужас был в том, что полковничья дочка знала про своего капитана все. Она мстила за получившего по заслугам мародера, и мстила человеку заведомо непричастному. Другое дело, что девица фок Дахе вряд ли соображала, что затевает.

В детстве Арно частенько ненавидел то братцев, то ментора — случалось, и ногами топал, и вопил. В том числе и об убийстве. Выкрики Гизеллы имели ту же цену. По-хорошему, злюку следовало ткнуть носом в окровавленные трупы стариков, которых она знала с детства и чьей дружбой с отцом воспользовалась. Не проведай паршивка «дядю Густава», не выспроси, когда кто приходит, кто уходит, как стучит, налетчикам просто не открыли бы. Город узнал и об этом — разбойники оказались разговорчивыми, их слушали два десятка бергеров и фульгатов, а уж заставить молчать вырвавшуюся из погреба кухарку...

Вина Гизеллы была бесспорной, приговор, особенно по военному времени, тоже; хромой полковник это понял и сдался. Окажись Арно на месте бедняги, он тоже сжал бы зубы и пошел хоронить убитого друга, однако виконт смотрел с другого берега, и еще он твердо знал: выход есть всегда. Чтобы в Аконе был порядок, а власти пользовались уважением, Гизелла фок Дахе должна умереть. Чтобы в мире стало чуточку больше надежды, Гизелла фок Дахе должна жить. Ни Лионель, ни Райнштайнер свести эти концы вместе права не имеют, но виконт Сэ свободен.

Решение пришло, когда Арно переходил пятый за сегодняшний день мост. На ходу лучше думалось, и теньент мало что замечал, но визгливый женский вопль «Да я скорей утоплюсь!» не расслышал бы только глухарь. Арно глянул в темную речную воду и понял — вот оно! Конечно, виновника выставят на год-два в Торку или, того хлеще, в Сагранну, так он и сам не прочь, все равно северную войну Ли прекратил.

Виконт бросил в Вибору монетку — поблагодарил за подсказку. Всего-то и требовалось подделать записку Проэмперадора, пожелавшего допросить девицу фок Дахе лично, забрать Гизеллу и препроводить в Старую Придду к матери, а в городе объявить, что преступница, когда ее везли через мост, изловчилась и прыгнула в реку. Было темно, тела не нашли. Что ж, если кому охота разменять пулю на воду, так тому и быть...

Вчерне план сложился за пару минут, но по плану только парады проходят, да и те не всегда — то конь захромает, то дождь польет. Первой загвоздкой стал приказ. Что и какими словами писать, Арно знал, но сам был неспособен подделать хотя бы точку... Правда, Герард успел сообщить, что в Акону вернулся Придд. Этот изобразит любой почерк и не поморщится, Сузе-Музе не впервой!


2
— Как ты смогла? — воскликнул нареченный Герардом. — После всего?! С больными ногами?! Такое только в королевском дворце подавать... Нет, как ты только смогла?!

— Но если не я, то кто? — удивилась Мелхен. — Добрая Бренда потрясена, и у нее подгорела капуста. Я велела ей идти к дочери и выпить пива. Оно омерзительно по цвету, вкусу и запаху, но отяжеляет, а тяжесть тела не дает летать страхам души.

— Я теперь люблю пиво. — Брат Селины взглянул на общее блюдо, где оставался еще один кусок мяса, и быстро отвернулся. — Бергеры так славно его пьют. Йоганн Катершванц мне рассказал про пену, в Кошоне я не думал, что это так важно...

— Доедай, — велела Селина. — Тебе завтра ехать.

— После полудня. На утро Проэмперадор пригласил Придда, а маршал — генерала Ариго.

— Хорошо, что Монсеньор еще и Проэмперадор, — заметила Селина, — так о них проще говорить. Когда братья вместе, их не перепутаешь, а вот за глаза трудно. Вы их между собой как зовете?

— По-разному. — Герард взял не только мяса, он слил себе на тарелку сок, и Мэллит не могла не возгордиться. — Ор-гаролиссцы, то есть те, кто из армии твоего Монсеньора, зовут его «наш» или «Леворукий». Понимаешь, на севере Леворукого рисуют черноглазым, а у Савиньяков еще и родовые цвета — черный с алым. И еще он очень хорошо фехтует левой. Не хуже, чем правой, только, Сэль, я к нему переходить не хочу. Я вообще ни к кому переходить не буду, разве что Монсеньор приедет. Настоящий.

— А тебя разве кто-то зовет?

— Нет, но ты же понимаешь...

— Что я понимаю? Погоди! Маршал пришел...

— Кто?!

— Мяк! Мя-а-ак!



Подруга вскочила и побежала к двери, за которой раздавались требовательные крики. Герард рассмеялся:

— Опять забыл про вашего зверя! Лучше бы вы его переназвали...

— Вот еще! — Сэль села, и черно-белый тут же оказался у нее на коленях. — Просто соображай лучше! Когда ты на службе и тебе говорят про маршала, ты же не думаешь, что пришел кот.

— Не думаю. Сэль, я в самом деле хочу остаться с маршалом Эмилем.

— А что, ты ему уже надоел? Ты можешь. Правда, Мелхен?

Мэллит улыбнулась:

— Надоедают противные и назойливые. Я слишком редко вижу твоего брата, он красив и приятен.

— Спасибо, Мелхен. Сэль, мне нужно с тобой серьезно поговорить. Иди речь о твоей чести, я, конечно, остался бы с тобой, но Проэмперадору можно доверять. Конечно, совсем одну я тебя оставить не могу, но ведь ты теперь с Мелхен...

— Я еще и с Маршалом. Оставайся с кем хочешь, но с Монсеньором спокойнее.

Нареченный Герардом не стал возражать, однако в глазах его билось несогласие, и Мэллит думала так же — воин с лицом огнеглазого Флоха нес в себе грозу. Немногие могут мирно спать под блеск молний.

— Мелхен, — прервала молчание Сель. — А ты что скажешь? Кто из Савиньяков лучше?

— Я не говорила с тем, кого зовут Эмилем, — начала объяснять гоганни. — Младший из трех братьев вобрал в себя солнце, словно янтарь, он радует и греет; старший же подобен бриллианту, что вырезает след на сердце. Но, когда он обнажит оружие, за его спиной будет мир.

— Он хороший Проэмперадор, — подтвердил Герард. — Сэль!!!

Именуемый Маршалом уже был на столе и неспешно пробирался меж тарелок, к чему-то принюхиваясь.

— Кошачий корень! — воскликнула Селина, подхватив кота под живот, однако могучие когти впились в скатерть и повлекли ее за собой. Зазвенело: масленка стукнулась о сотейник. — Ты в подливу кошачий корень клала?

— Я не знаю всех ваших имен наших трав...

— Давай! — Рука Герарда протянулась к коту и была встречена исполненной когтей лапой. — Разрубленный Змей...

— Он такого не любит... — начала Селина. — Слышите?

Стук дверного молотка напомнил о дневной беде, и Мэллит быстро взяла мясной нож.

— Кто-то пришел, — подтвердил Герард, забыв о крови на руке. — Я посмотрю.

— Там «фульгаты», они справятся. — Сэль взяла не кота, но манящее его блюдо, и понесла прочь. — Я заварю шиповник...

— Добрый вечер, сударыни.

— Монсеньор! — Селина торопливо поставила ношу на буфет. — Как хорошо! А я и не думала...

— Не нанести визит даме, которую собирались убить мне назло, верх невежливости.

Первородный Лионель переступил порог, и брат Селины, вскочив, выпятил грудь и щелкнул каблуками.

— Господин Проэмперадор, с вашего разрешения... Мы кушаем.

— Только, — перебила подруга, — мы уже все съели, но есть сладкий пирог и яблоки.

Нареченная Селиной рада, она верит молниям и не боится гроз; да пошлет этим двоим Кабиох всю радость, что отнята у недостойной.

— Я могу встать к печи, — предложила Мелхен. — Если запечь жесткий хлеб с сыром и мелко нарубленным...

— Мя-а-а-а!

— Маршал! Ну сколько можно тебе...

Кот стремился к вожделенной подливе, но не рассчитал: прыжок не достиг цели, а коготь зацепился за салфетку, на которой сушились зимние цветы. Погибая, они осыпали словно бы набросившего плащ зверя легким розовым пеплом. Черно-белый чихнул и принялся отряхиваться, это было смешно, и все засмеялись.


3
Валентин читал — впрочем, этот умник читал всегда. При виде Арно он заложил книгу тоненькой серебряной полосой, поднялся и протянул руку.

— Хорошо, что ты здесь, — не стал ходить кругами Арно. — Нужна твоя помощь. Дело скверное и деликатное... Перекусить у тебя найдется, а то я с утра не ужинал?

— Ужин из «Разгульного чижа» доставят к девяти. — Валентин приоткрыл дверь и велел удвоить заказ. — Столько твое дело терпит?

— Оно терпит до ночи. Знаешь, зачем тебя вытащили из Марагоны?

— Нет, но, поскольку там я приносил заметную пользу и твой брат это знает, жду чего-то важного.

— Тебя отправляют за кладом. Как сказочного простофилю... Ты слышал о золоте Ферры?

— Разумеется.

— Сэль Арамона с матерью не только видели клад, но и взяли несколько слитков и серебряную маску. По их словам, золота — целый колодец, но вся беда в том, что тайник им показали выходцы. Точнее, наш Свин и его посмертная жена. Сейчас скажешь, что я пьян и брежу.

— Не скажу. История с исчезновением Арамоны проходила через ведомство супрема, меня довольно подробно расспрашивали о том, что я видел, а из вопросов всегда что-нибудь да вынесешь. Кое-что мне известно и от отца, и оно неплохо согласуется с твоим рассказом: Свина вполне могли забрать выходцы. Еще что-нибудь о кладе Манлия известно?

— Он спрятан в подвале, а наверху покончила с собой какая-то дама.

— О даме меня уже спрашивали, хоть и не вдаваясь в подробности. К сожалению, я не смог припомнить подходящего по времени самоубийства. Возможно, имеет смысл начать с помещения.

— Селина расскажет, что сможет вспомнить. Понимаешь, Свин подарил этот клад ей.

— Очень удачно. Если она на правах хозяйки даст нам разрешение, мы сможем войти, но место, похоже, придется искать самим. В самом деле сказка, но бывают и более безнадежные поручения. У нас еще полчаса, мы вполне можем обсудить твое деликатное дело. С кем ты дерешься?

— Все гораздо хуже...

Объяснять Арно учили и научили родственнички, не терпевшие «э-э-э... бе-е... этот самый, который»; Спрут же, хоть после Мельникова луга и перестал кусаться, был немногим лучше Ли, так что рассказ Арно продумал по дороге. Вышло коротко и по существу. Придд, во всяком случае, задумался, ничего не уточняя и сведя брови на переносице. Арно однокорытника не торопил: чем больше Зараза отыщет в плане прорех, тем легче будет, когда дойдет до дела.

— Значит, — Валентин вновь глядел прямо, — Гизелла фок Дахе воспользовалась дружбой собственного отца с домоправителем? При этом она знала, что вдова органиста привечает аконских «висельников», хотя здесь их, видимо, зовут иначе. Кроме того, в день налета девица сказалась больной.

— Да, только что об этом теперь говорить?!

— Арно, если ты ничего не перепутал, предоставь сию особу ее участи. Я понимаю, какое впечатление производит хрупкая одинокая женщина в окружении стражи, — этим приемом драматурги беззастенчиво пользуются со времен Иссерциала, но Гизелла фок Дахе — не Элкимена и не плясунья-монахиня.

— Она дурочка, — охотно согласился Арно, — злющая, но это пройдет. Я же говорил, что отвезу ее к матери.

— Графиня Савиньяк достойна восхищения, но здесь, поверь мне, она бессильна. Эта девица переступила грань между человеком и тварью.

— Ты же ее не видел... Тоже мне «тварь», девчонка с белой ленточкой! Дело в мерзавце, который ее покорил, ну и в балладах, куда же без них! Девушки любят разбойников, над этим еще Веннен смеялся.

— Тогда назови книжного разбойника, который просто хотел денег. Много и сразу. У того же Дидериха всё первое действие, а иногда и второе, будущего разбойника изгоняют, несправедливо лишают наследства, проклинают, оговаривают. У несчастного не остается выхода, он уходит в лес, но и там стариков с женщинами не режет. Мне порой кажется, что разбойники Дидериха вообще кушали веточки...

— Валентин, мы не о том! Для капитана я и пальцем не шевельнул бы, даже если б передо мной на колени встали.

— Так девица перед Проэмперадором и встала. После чего попыталась прислать ему голову, как она полагала, возлюбленной. Взгляни на это с другой стороны. Что ты скажешь, если невеста убитого солдата, чтобы отплатить спасенной тобой Гизелле, подожжет дом ее отца, а потом проберется в Старую Придду и зарежет твою мать?

— Чушь!

— Да, причем по двум причинам. Во-первых, увезти девицу фок Дахе ты не сможешь, во-вторых, она любит только себя. Соответственно, убив ее отца, больно ей не сделать. Она, похоже, сама его почти убила.



Полковник за какие-то четверть часа и впрямь превратился в привидение, но что поделать, если в девичью головку вмещается только одно горе?

— То есть ты отказываешься?

— В данном случае. На земле и так слишком много гадюк.

— Хорошо, я все сделаю один. Надеюсь, ты не донесешь.

— Нет, разумеется. Впрочем, не думаю, что будет на что доносить, и уж точно это не помешает мне накормить тебя ужином. Если ты, разумеется, станешь теперь ужинать.

— Стану, кляча твоя несусветная!.. Проклятье, я же рассчитывал на твои таланты. Ну не умею я письма подделывать! Ладно, приказ будет устным, а мою физиономию не спутаешь... Только ты, выцарапывая Алву, вряд ли думал о тех, кого при этом убьют. И выспрашивать у тех, кто тебе доверял, тоже не стеснялся. Ты — молодец, Гизелла — дура, но вели-то вы себя одинаково.

— Передергиваешь.

Придд и не думал закипать, Арно тоже не злился — просто было горько, что друг, а Валентин успел стать именно другом, отказывает в помощи. Не из страха, потому что не согласен, и его с этого несогласия не своротить.

— У меня была сестра. — Спрут подвинул кувшин с рябиновыми ветками и принялся собирать разложенные книги. — Если не трудно, положи вот это на бюро... Однажды она убила — видимо, из любви, как она ее понимала; семья ее защитила, и началась ненависть. Габриэла не желала ненавидеть себя и потому возненавидела нас. Смерть родителей сделала ее счастливой почти на месяц, потом ей захотелось большего. В конце концов сестра убила снова. Этого не доказать, но я не сомневаюсь, что графа Гирке утопила она. Меня Габриэла не трогала лишь потому, что ждала, когда я буду счастлив и очень не захочу умирать.

— Теперь до меня дошло... — Вот так и понимаешь, с чего Валентин был сосулька сосулькой! — Извини.

— Не за что. Будешь пить?

— Бокал выпью.

— Вино торское.

— Пусть.


Кислое вино и жирные колбаски с капустой... Герцог Придд, прежний герцог Придд, вряд ли такое взял бы в рот. Полковник Зараза и не заметил, как перестал быть сынком супрема.

— Ты очень изменился после Лаик, — негромко сказал Придд. — Я, видимо, тоже?

— Леворукий... Именно об этом я и думал! Но если изменились мы, почему бы не измениться Гизелле? Живой. Мертвые не меняются.

— Такие, как она или моя сестра, в известном смысле умирают при жизни. Ты согласен с тем, что заложники на войне — неизбежное зло?

— Пожалуй...

— Война списывает многое и еще больше требует, но тот, кто переносит правила войны в мирную жизнь, должен быть уничтожен. Вне зависимости от того, женщина он или мужчина, везло ему или нет. Если б гаунау принялись по ночам убивать наших солдат, твой брат за одного вешал бы десяток, а вот Бруно вешал марагов уже без всяких «если». Вздерни он в отместку за Ор-Гаролис тебя, ведь в Двадцатилетнюю дриксы так и поступали, мы в ответ расстреляли бы Фельсенбурга, но это война, а на войне нет места личному.

Война существует по законам смерти, мир — по законам жизни. На войне мы убиваем, обманываем, грабим. Врагов. У них нет лиц и имен, они нам лично ничего не сделали, но они носят чужой мундир и вредят Талигу. Ты мне напомнил о том, что я сделал в Олларии, но это тоже была война. Не скрою, обманывать тех, у кого есть лицо, голос, взгляд, — труднее. Не знаю, как бы я выдержал, если бы господин Альдо был таким, как герцог Эпинэ, а на месте Окделла оказался ты, только в Аконе нет вражеских солдат и нет узурпатора. Зато здесь живет девушка, готовая убить свою ровесницу, чтобы причинить боль другому человеку. Тебе ее все еще жаль?

— Да! А ты ее просто не видел.

— Ты это уже говорил. Это не аргумент.

— Аргумент, — Арно поднял бокал, — лучший из всех. Ты, господин Зараза, ее просто не видел.

Глава 8

ТАЛИГ. АКОНА



400 год К. С. Ночь с 4 на 5-й день Осенних Волн
1
Звезды висели на ветвях, будто каштаны, и, как каштаны, они срывались и падали, превращаясь в иглу, за которой тянется мерцающая нить. Мэллит пыталась узнать созвездия, что висели над Агарисом, но северное небо было другим. Гоганни куталась в шаль и думала о том, что добрая Бренда все еще плоха, а в доме мало хлеба и ночуют двое мужчин, которые встанут голодными. Если они будут долго спать, можно успеть на рынок, только будут ли там достойные куры?

Становилось все холодней, пора было закрывать окно, задвигать смешную заслонку на печной трубе и готовить постель. Девушка отвернулась от звезд и тронула непривычно большой башмак. Она обещала полковнику перевязать сбитые ноги, но отдирать присохшую ткань не хотелось, а в доме отца негнойные раны тревожили раз в день. Когда Мэллит разогнулась, звезды заступила высокая тень. Мужчина стоял на той самой развилке, что так помогла утром.

— Сударыня, — сказал гость, и гоганни узнала Проэмперадора, — вас не затруднит посторониться?

Мэллит отшагнула; она ставила ноги ребром, но все равно стало больно, и боль помешала заметить прыжок.

— Выйти таким путем легче, чем войти, — первородный Лионель закрыл окно, — тем не менее вы рисковали.

— Я умею, — сказала гоганни прежде, чем подумала, и ей пришлось продолжить: — В Агарисе я выходила из своей спальни через окно, но там дерево росло ближе. Я боялась, только другой дороги не было.

— Одна из великих истин, — спокойно подтвердил победитель дриксов. — Если нет другой дороги, приходится прыгать. Вам лучше сесть.

-Да...


— Так садитесь. Сегодня выдался странный день, давайте и закончим его странно.

— Первородный Лионель поднялся из сада?

— Нет, прошел по карнизу, в детстве мы с братом часто так развлекались — правда, башенки Сэ заметно выше.

— Но почему... первородный отверг дверь?

— Потому что открыто было окно.

— Я должна что-то вспомнить?

— Не думаю. Ночь, открытое окно и свет в нем притягивают мужчин. Разве вы этого не знали? И разве вы смотрели на звезды просто так, ничего и никого не ожидая? О чем вы думали?

— Завтра вы и брат Селины будете голодны, — тихо сказала Мэллит. — Я думала о том, как успеть на рынок.

— Неправда.

— Я думала об этом.

— Несомненно, вы собирались на рынок, но, обдумывая завтрак, не кутаются в шаль, не поднимают лицо к звездам, не выходят к перекрестью дорог, а окно — это всегда перепутье, граница между «остаться» и «уйти». За порогом всегда ждет дорога, но за окном их три.

— Так говорит ваша Кубьерта?

— Так молчите вы... Я люблю смотреть чужими глазами. Вы пытались узнать агарисские звезды и жалели о доме, которого больше нет. Не жалейте, просто помните.

— Я помню... — Первородный Лионель слышит безмолвное, такое бывает. Он знает о правнуках Кабиоховых то, что они забыли сами. Первородный скоро уйдет. Жаль... — Я нужна?

Не ответил, подошел к печи, пошевелил угли, вернулся.

— Еще рано закрывать вьюшку. И думать про утро тоже рано, сударыня. Не будем оскорблять ночь, она сделала что могла, остается принять ее подарок.

Взглядом можно удержать, и названный Лионелем удержал. Мэллит не могла не смотреть в черные глаза, и тьма в них была иной, чем у нареченного Робером. Теперь гоганни поняла, зачем он пришел, но разве можно забыть омерзительнейшую из правд? Сны, приходившие в Хексберг, были приятны, но лживы и не имели конца, а истина в гадких кровавых пятнах гнила в Олларии. Гоганни вздернула подбородок.

— Я жгу свечи, но я не зову! У меня разбиты ноги. Я лягу спать и утром пойду на рынок в больших башмаках. Ценит ли первородный кур?

— Не сейчас.

На лице Альдо была бы ярость, на лице Робера — грусть, а нареченный Чарльзом стал бы сетовать, не словами — голосом и душой. Проэмперадор улыбнулся.

— У меня нет сердца! — выдохнула Мэллит. — У меня больше нет сердца...

— Сударыня, если б оно у вас было, я никогда не посмел бы предложить вам себя. Так вышло, что у меня сердца тоже нет.

— Разве первородного топили в грязи? Разве он отдал все и обрел пустоту?

— Все было проще. — Он не приближался, напротив, отступил в глубь комнаты. — Я таким родился. Каждый чем-то да обделен, но сын моего отца понял: человек бессердечный не должен приближаться к человеку с сердцем. Иначе он его вырвет, и другому станет очень больно.

— Так и было, — призналась гоганни. Душа хотела забыть, тело помнило и боялось. — Я вижу сны, но я не смогу...

— Вы так уверены?

— Глаза нареченной Сэль стали звездами, когда вы вошли. Я — пепел, она — цветок! — Мэллит лгала и говорила правду. — Как я останусь с подругой, украв ее мечту? Это исполненная зла захотела взять за свою любовь — вашу.

— Она больше не хочет ничего. Разве Селина говорила, что я ей нужен?

— Нет... Она говорила, что вы — добрый человек, такой же добрый, как Повелевающий Ветрами и та, что называлась королевой Талига.

— Пожалуй. — Большое покрывало расстилали с помощью палки, Проэмперадор сдернул его одним рывком. — Мы и вправду многим похожи, и завтра станем похожи еще сильнее. Может быть... Сударыня, я не стану класть между нами шпагу, она холодная и сквозь сон может показаться змеей. Кроме того, я предпочитаю заточенное оружие, а одалживать на одну ночь тупое было бы странно. Клянусь своей кровью, я не трону вас без вашего на то желания. Более того, я не коснусь вас первым. Идите сюда.


2
О том, что Гизелла могла оказаться никудышной наездницей, Арно подумал уже у самых ворот. Что ж, если так, придется купить в первой же деревне двуколку и пару лошадок. Кан обучен сопровождать экипаж, он просто пойдет рядом, хотя почему это дочь полковника и подружка разбойника будет нескладней той же Сэль? Арно еще раз повторил придуманный приказ, медлить и дальше было уже нельзя. Проэмперадор засиживается с бумагами за полночь, но тащить к себе девушку в эту пору не станет даже он.

В горле пересохло, Арно облизнул губы и взялся за тяжелое бронзовое кольцо, которое держало в пасти странное животное, рогатое и клыкастое, — то ли вепрь, то ли тур.

— Кто идет?

— Теньент Савиньяк. Приказ Проэмперадора.

Открыли, само собой, сразу. Начальник караула, как и положено, отдал честь, подоспевший солдат взял мориска под уздцы. В Аконе имелась и обычная тюрьма, но самых матерых зверей Райнштайнер держал в казармах. Арно это было на руку — вояки его знали, к тому же тюремщики подозрительны и слишком любят бумаги. Виконт спросил дежурного офицера, тот кивнул, зевнул, соврал, что уже знает, и велел солдату с фонарем проводить теньента, куда велено. Ни расспросов, ни сомнений — разве придет кому-то в голову, что брат Проэмперадора собирается похитить осужденную? Другому, самое малое, навязали бы эскорт, хотя эскорт для такой пичуги? Смешно!

Миновали еще одни ворота, теперь они шли переходом, соединявшим два двора. Вокруг была темнота, над головой — тоже, но со звездами, которые то и дело сыпались вниз. Арно протянул руку, коснувшись старого кирпича. Снаружи казармы казались просто большими, но мать как-то обронила, что ночь делает большое огромным. Арно тогда было лет шесть, он тайком выбрался в парк посмотреть на нетопырей, а парк внезапно превратился в лес... Мать с Гизеллой справится, тут только и нужно, что поставить злюку в тупик и заставить слушать. Мигнуло — солдат опустил фонарь, — желтое пятно заскользило по утоптанной земле.

— Каменюки тут, — объяснил провожатый за мгновение до того, как из земли вылезло два булыжника. — С дырками. На счастье лежат, не трогаем... Но башку ночью раскроить — раз плюнуть.

«Счастливые» камни словно сторожили второй двор: сразу же подслеповатыми глазками замигали окна часовни. Солдат свернул к крыльцу, желтый луч облизал вцепившийся в разбитые ступени пучок крапивы. Тоже на счастье не трогают?

— Сюда. Сударь... Дозвольте, я здесь подожду... Лютая уж больно покойница была, до остатнего ярилась...

— Так... — начал Арно и осекся, переваривая услышанное.

Дозвольте не ходить, — завел свое провожатый. Теньент резко кивнул, шагнул через две ступеньки, распахнул дверь и увидел два закрытых гроба. Возле одного горели свечи, в головах второго стоял полковник. Ему позволили остаться с дочерью, а она возражать больше не могла. Можно было уйти, лучше всего было уйти, но Арно подошел. Полковник услышал шаги, обернулся, кивнул. Удирать стало поздно, что говорить — теньент не представлял. Безмолвно оплавлялись дорогие черные свечи, но цветов не было: то ли не разрешили, то ли старик не захотел или просто забыл. О каких только мелочах он не передумал, а если что и требовалось, то охапка иммортелей.

Крайняя слева свеча замигала и начала крениться, и тут же начал оседать полковник. Арно его подхватил, на висках старика — он стал совсем стариком — выступили бисеринки пота, губы посинели, и что с этим делать, виконт не представлял. Все, на что его хватило, — выволочь беднягу на свежий воздух. Солдат оказался умнее, а может, уже видел такое.

— Сюда ложите! — велел он теньенту. — И под голову что-то суньте... Хоть бы мой мундир. Посидите с ним, я приведу кого надо...

— Я... не умру, — успокоил полковник. — До похорон... Спасибо, что пришли...

— Я цветов не принес, — повинился Арно, будто это имело какое-то значение. — Не подумал...

— Не надо... цветов... Не невесту хороним...

Помощь добиралась целую вечность, полковник не умирал и больше ничего не говорил, жалкий свет в окошках часовни заморгал и потух, будто старуха глаза закрыла, потом раздались шаги. Два фонаря, носилки, низенькая, толстая фигура и рядом высокий силуэт в офицерском мундире. Такой знакомый!

— Валентин! Ты как тут...

— Решил за тобой зайти. Когда мы говорили, я предполагал подобный исход, но не был уверен до конца. Отойдем, тут нужен врач.

— Ну и что бы ты делал, если б я не опоздал?

— Тебе это очень не понравится, но я почти решил превратить задуманную тобой ложь в правду.

— «Почти»?!

— Я принял твой довод. Сперва я должен был увидеть девушку. Она ведь должна была утонуть, не так ли?
3
Нареченный Лионелем не солгал, он уснул, не коснувшись недостойной и не раздеваясь, спящий был прекрасен, его вид радовал взгляд, но смущал душу. Мэллит осторожно коснулась плеча первородного, и тот, не открывая глаз, накрыл ее руку своей. В Хексберге гоганни снились улыбки и легкие, как весенний ветер на берегу, поцелуи; это было прекрасно, но потом раздавался звон, будто от разбитого хрусталя, и берег моря становился смятыми простынями. Проснувшись, гоганни долго лежала, глядя на свечу и пытаясь вернуть радость, но возвращалась лишь гадкая ночь с мертвой любовью. Сегодня не было свечи, и берега с розовой пеной тоже не было, волосы гостя золотил масляный ночник, и все равно она спала и видела сон. Разве стал бы Проэмперадор входить в окно и говорить как правнук Кабиохов? Талигойцы скрывают потаенное, они молчат или лгут, пряча желание, а потом хватают ту, что не убежала и не затворила двери. Мужчина, не удовлетворивший свою страсть, не уснет рядом с женщиной, это Мэллит знала от сестер... Девушка осторожно высвободила руку и села, обхватив коленки. Сон был таким ясным, и он пришел после полного событий дня. Дерево под окном спасло три жизни, оттого оно и приснилось полным звезд, но грезы затянулись, и в них прорастала горечь.

Губы Мэллит пересохли, и сердце стучало так, будто она вновь бежала пустой улицей. До воды было не дотянуться, и девушка встала, помня о многом, но не о сбитых ногах. Боль тут же провела по ступне раскаленными когтями; боль не снится, она будит, однако все осталось по-прежнему — слабый золотистый свет и спящий с лицом огнеглазого Флоха... Кто скажет, как сыны Кабиоховы входили к дочерям человеческим? Может быть, те, кто изведал их любовь, думали, что спят? Может быть, они спали?

Мэллит тихонько взяла ночник и, забившись в уголок, сменила повязки. Что делать дальше, она не представляла, все было слишком странно, но бежать не тянуло — напротив. Ей хотелось знать, многих ли брал ночами за руку названный Лионелем и что он им говорил? У свободных мужчин, если они знатны и богаты, всегда будут женщины, только первородный не хочет принести слезы той, что даст ему мимолетную радость. Селина говорит, он добр, и он сумел увидеть в Кубьерте былые беды...

Дитя должно быть сыто, даже если мать голодна, но сколько без хлеба продержится худая? Пояс невесты породила нужда; тех, кто жил в Золотых землях, не изгоняли в пустыни, и у них иная память и иная красота. Здесь Мэллит красива, а подобный Флоху будет красив всюду. Девушка тихонько вернулась на свой край постели, та скрипнула, и на этот раз мужчина приоткрыл глаза.

— Первородный меня простит, мне не спится.

— Я догадался... Надеюсь, не по моей вине. Мне говорили, что во сне я спокоен.

— Это так. Я думала об услышанном. Я росла больной, я не принесу первородному радости и не получу ее. Так бывает.

— О Кабиох, и все потомки его! — Названный Лионелем приподнялся на локте и, смеясь, смотрел на Мэллит. — И кто же вам такое сказал? Наверняка какой-нибудь глупый лекарь... Пичкал вас соком восьми и одной лягушки и бормотал заумную чушь... Лекари, дай им волю, объявят смыслом жизни клистир и теплое молоко с пенкой. И с маслом. От такого и впрямь затошнит, только это не значит, что затошнит от вина.

— Первородный Лионель... Меня в самом деле... Я молчу, почему вы меня слышите?!

— Я — первородный из дома Молнии, а вы, похоже, отмечены именно Флохом. Альдо вел род от бастарда Придда, ваша ара ответила не ему, а Эпинэ. Как вышестоящему.

— Повелевающему Молниями?

— Да. Ну а вас по ошибке связали то ли с Волной, то ли просто ни с чем. Неудивительно, что вам было дурно, но почему вам должно стать плохо сейчас? Вы потеряли, я никогда не имел. Мы не причиним друг другу вреда и, кто знает, возможно, сможем вспоминать эту ночь с нежностью. Сейчас очень скверные времена, сударыня, было бы обидно потерять то красивое, что нам еще доступно, и унести в никуда память о боли.

— Первородный...

— Именно, прекрасная Мэллит. Флох нас с вами не оставит.

Протянутая рука легла на одеяло в волоске от коленей Мэллит, сверкнуло одинокое кольцо. Алый камень словно подтверждал сказанное. Как было не коснуться его?

— Смелее, сударыня... Вы позволите помочь вам развязать пояс?

-Я... Да.

— Не бойтесь. Должен же кто-то вас и впрямь научить. Так что вам говорил глупый лекарь?

— Недостойная не спрашивала лекарей, — пролепетала Мэллит, понимая, что теперь не уйти.

— Если нет лекаря, зачем бояться? — удивился непостижимый.

— Что мне делать? — прошептала гоганни.

— Ничего. — Чужие губы легонько коснулись ее собственных. — Вернее, делайте что нравится... Остальное забудьте.

И она забыла, вернее, оно забылось само. Мэллит думала о любви, ждала любви, ненавидела любовь и ничего не знала о том, чего же она хотела и от чего бежала. Гоганни летела на звездных качелях, и первый ветер стонал, вскрикивал, смеялся ее голосом, а второй что-то отвечал, но девушка не слушала, пока тот, кто был с ней, не откинулся на спину.

— И что вы скажете теперь? Много правды сказал ваш лекарь?

— Первородный... Такого не бывает... Но я... Вам понравилось?

— Главное, чтобы понравилось вам. — Нареченный Лионелем говорил тихо, словно засыпая. — Запомните главное правило: женщине хорошо, когда ей хорошо, а мужчине, если он мужчина, хорошо, когда хорошо женщине. Вы меня поняли?

Мэллит не ответила, боясь спугнуть и так уходящее. Проэмперадор был прав, в ее жизнь вошло много бед и лишь один мужчина — тот, кого она сейчас обнимала и кого вряд ли обнимет еще раз. Дело было не в том, что ей не хотелось бежать, бежать и бежать, и не в том, что она забыла обо всем, кроме ласкавших ее рук. Все началось, когда человек с ликом сына Кабиохова поклялся кровью не касаться ее первым. За несколько часов Мэллит поняла больше, чем за все прожитые в пустоте годы. Теперь она знала и то, зачем рождаются, и то, что она так и ушла бы в то никуда, что пожирает всех, ушла, думая, что навеки обделена.

— Ну вот, — горячие пальцы убрали слезинки со щеки, — а говорите, хорошо...

-Я...

— Вы. Я. И целая вечность до рассвета. Не правда ли, это радует?






Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   39   40   41   42   43   44   45   46   47


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет