В оформлении обложки и шмуцтитулов использованы иллюстрации Яны Кучеевой



бет46/47
Дата17.05.2020
өлшемі2.54 Mb.
1   ...   39   40   41   42   43   44   45   46   47

— Ты любовницу для начала заведи! Ли, я тебе всерьез говорю: один ты больше шляться не будешь. Один — в смысле без меня, потому что твои головорезы не помощники. И плевать, что ты Проэмперадор и глава дома!

— Хорошо. В таком случае тебя ждет ужасный вечер. Мы едем к Райнштайнеру.

— Леворукий, зачем?!

— Затем, что, если ты прав, я должен рассказать барону все, что успел надумать. Пусть сам ищет доказательства или опровержения.
4
— Это все мансай, — объяснила ее высочество, плюхаясь в излюбленное кагетами полуложе-полукресло. — Мансай... после касеры... Назапасали тут!

Этери в ответ тонко улыбнулась, однако не ушла. Чего-то хочет? Или тоже все надоели? Матильда хмыкнула и поудобней устроилась среди подушек. Она давно столько не пила, но проклятый камень, перекочевав из шкатулки на молоденькую шейку, разбудил в старухе женскую жадность. Именно женскую, память об Альдо здесь и не ночевала, просто алые ройи на земле не валяются. Они и под землей-то валяются не очень, их раз в сто лет выносит на берег сумасшедшая кэналлийская река, хотя в этом Кэналлоа всё сумасшедшее! И в Алате тоже...

За окном мяукали гитара и Валме, уж лучше бы со своими козлами разбойников гонял и Хогберда драл. Пегий боров так и уехал на горностаевой кляче, и поделом! Сам купил, сам пусть и ездит, за такие-то деньги небось не бросишь!

— Вы что-то сказали?

— Я? — искренне удивилась Матильда. Вокруг плавали какие-то облака, позади бренькало, но алатка твердо помнила, что днем пила мансай с Этери, а отдав ройю, хватила касеры... От жадности и уже у себя. Потом пришел муж, и с ним она тоже пила, и не только... Бонифаций одобрил руку дающую, а вот мансай не одобрил, но тогда голова не кружилась и дымом не пахло. И вообще они явились на прием, не качаясь, это ее потом развезло, когда они с кагеткой удрали от общего стола. Все вышло как-то сразу: туман, закружившиеся звезды, тошнота. Вот когда пригодился бы походный гайифский нужник, но его сдуру разобрали и уконопатили. Пришлось проситься к Этери, та поняла и даже попыталась поддержать пошатнувшуюся тушу, но Матильда дотащилась сама. В Агарисе она привыкла обходиться без помощи. Да и кто бы ей помогал, не Анэсти же! Этот за всю жизнь ни разу не напился... Твою кавалерию, он вообще ничего сам не сделал... Только сына, но здесь ни рук, ни головы не требуется.

— Вы правы... Увы...

Этери сидела на краешке кушетки, но смотрела не на гостью, а в стену. Без толку — полумрак надежно скрывал и счастливого козла, и безликого, но такого несомненного Алву.

— Будет похож! — ободрила художницу алатка. — Больше, чем на акварельке.

— Так вы видели? — грустно спросила кагетка.

— Видела! — призналась Матильда. — Но ему не сказала.

Сказала, еще как! Только этому... маршалу было не до того, он наладился на свою войнищу. Что с того, что девчонку вместо алатских замков швырнули в козлиную халупу, и рожай себе! Таскай на шее обглоданные косточки и рожай, рожай! Тут либо в пропасть сиганешь, либо прибьешь кого-нибудь, либо влюбишься в первого встречного, лишь бы не блеял! То, что этот первый встречный тебя в хаблы и загнал, уже не важно, хотя папаша тоже был хорош.

— Так кого здесь убили? — осведомилась принцесса. — В подвале... Его убивали, а твой родитель стоял и смотрел?

— Отец здесь не убивал... Дед и Баата... брата, но это лучше, чем наоборот.

— Он и меня чуть не убил... Нечаянно! Хотя вольно ж нам было в казарскую беседку лезть, но в подвале Баата не убивал. Там седой был и в одежках этих ваших... багряных.

— Дед, — рассеянно решила Этери, — и деда. Хандава принадлежала тестю казара, он не хотел отдавать замок. Казар приехал в гости... С «барсами». Возьмите!

Что-то скользнуло в руку. Этери вскочила и сразу исчезла из глаз, но Матильда помнила, что днем там была занавеска. Зашуршало, звякнуло, затем знакомо забулькало. Что ж, самое время выпить, утром хуже уже не будет, зато сейчас станет повеселей, а то нашли о чем говорить! О зарезанных тестях!

— У нас тоже резали! — крикнула вслед Этери алатка. — Не из-за замков, правда. Я не я буду, если наш с Альбертом дядька сам в Рассвет ускакал!

Кагетка не отвечала, и Матильда разжала ладонь. На ней мерцала все та же проклятущая звезда.

— Спятила?! — вопросила ее высочество.

Темнота промолчала, только вновь полилось вино. Валме заткнулся, но песни продолжались: красивый мужской голос выводил что-то нежное, гордое и при этом призывное. Матильда вздохнула и начала вставать. Настырное покрывало путало ноги, куда-то сбежала одна туфля, а пол вздумал дышать и пускать пузыри. Наверняка имбирные. Женщина ухватилась за какую-то штуковину, понимая, что опускаться на четвереньки и ловить вторую туфлю нельзя, поскольку будет не встать. Самым простым было снова лечь, тогда и искать ничего не надо, и поганых пузырей видно не будет, но Матильда Алати не забыла, как запиралась в спальне и пила, запивая взятое с бою счастье. К ней никто не приходил, дайты и то не было — Анэсти собак не любил. Он вообще никого толком не любил, даже себя!

Матильда отшвырнула единственную туфлю и, старательно прощупывая ногой предательский пол, двинулась на звук. Невидимый бархат провел по физиономии мягкой лапой, алатка рванула ткань на себя, открылся просвет. Этери с бокалом в руке сидела у стола, и глаза у нее были как у Мупы, которую не взяли на улицу.

— Ну?! — рявкнула кардинальская супруга, стараясь не погладить бакранскую наследницу по головке, до безобразия молодой. — Что за фортели?! Сказано ж было не снимать!

— Кем? — Лисонька опорожнила бокал. Вкуса она явно не чувствовала. — Он не оставлял мне ройи. Это ваш камень! Вы меня жалеете, а он мне ничего не дарил, только песни, и то всем сразу... Но поцеловать хотел...

— Да уж! — удостоверила Матильда, высматривая второй бокал. — От вас обоих искры летели...

— Искр мало, если нету трута... У него нет детей, я рада! Я не могла бы... Видеть и знать, что они не от меня. Лучше я буду носить ожерелье из косточек абехо... Ройя в хабле — это ужасно! Но сегодня я ее надела... Вы же видели?

— Я ее и сейчас вижу. — Бокал был совсем под носом, туфля, надо думать, тоже, но сейчас она далеко. Они обе далеко... — А ну, надевай! Опять под замок захотела?! И вообще... Премудрая с подданными знают, что ты должна ее носить... Против Бакры не попрешь, особенно здесь. Это я могла в Агарисе дурить, как хотела. Потому что даром никому не нужна была... Как вдова Ракана, так-то меня кто только не хотел!

— Я не буду носить этот камень! — Шепот тоже может быть громче крика. — Камень Катарины Ариго. Я — не Катарина!

— Это точно! — отрезала так и не повидавшая талигойскую королеву Матильда. — Катарина королевское с бабским не путала. Эта ройя для твоих бакранов поважней любой короны, пока она на тебе, ты любую премудрую оборвешь. А выкобениваться будешь, когда сбежишь со смазливым дурнем!

— Я не сбегу, — пообещала кагетка и вновь потянулась к кувшину. — Я никогда столько не пила, но почему?! Почему жизнь швыряет нам лишь то, что нам не нужно? За что?!

Матильда не знала и поэтому просто протянула бокал.


1
Отряд — до двух десятков едущих строем всадников — обнаружили «фульгаты». Кто в уже не багровой темноте направлялся к тому же перекрестку, что и Проэмперадор, с ходу было не разобрать, и «закатные кошки» стремительно выдвинулись к зачеркнувшему звезды обелиску. Савиньяк предоставил охране заниматься своим делом, хотя ночной отряд и вызывал любопытство. Значительная персона с эскортом предпочла бы тракт, а банд в окрестностях Аконы поубавилось, те же, что еще оставались, держались подальше от города. Конечно, на грех мастера нет, но Лионель подвоха не ждал. В отличие от окончательно взъерошившегося Эмиля.

— Лучше повернуть, — шипел не боявшийся никого и ничего кавалерист. — Да и к твоим бергерам через Ноймарские ворота ближе.

— Не люблю поворачивать, — отмахнулся Ли. На это Эмиль мог напомнить про марш от Гемутлих. Не напомнил, только придвинулся так, чтобы оказаться между перекрестком и братом.

— Ты явно не Хайнрих, — заметил прикрытый маршальской грудью Проэмперадор. — Даже после булочек со сливками.

— Вообще-то, — огрызнулся Эмиль, — убить тебя так и тянет. Но будь я проклят, если позволю это какой-нибудь скотине!

— Скотине, особенно «какой-нибудь», позволять нельзя ничего. — Грато спокоен, деревья и столб на перекрестке — тем более. Очень тихая ночь... — Ты так убежден, что меня надо спасать?

— Заткнись!

А он на взводе... Спорная все же вещь предчувствия — и строптивая: не поймешь, ни с чего появляются, ни почему пропадают, а сбывается один страх из дюжины. Именно его и помнят.

— Ты раньше что-то похожее чувствовал, или я у тебя первый?

— Завтра наденешь кирасу!

— Нет, полный доспех. И свалюсь в Вибору.

Конец несмешным шуткам положил Уилер. Оказалось, что по темным проселкам разъезжают бергеры во главе с самим Райнштайнером, а компанию барону составляет генерал Ариго.

— Доброй ночи, — поздоровался пятью минутами спустя Ли. — Вас посетило предчувствие?

— Нет, я всего лишь удержал Германа от опрометчивого поступка. — Ночной Ойген был столь же невозмутим и обстоятелен, как дневной. — Его посетило странное желание ускакать в сегодняшний закат, но как военный комендант Аконы я не мог выпустить лучшего генерала Западной армии из города без должной охраны, а как друг дома был вынужден позаботиться об излишне ретивом молодожене. Ты задал необычный вопрос, Лионель. За ним что-то стоит?

— Да. Мы тоже любовались на закат, а потом решили навестить тебя.

— В таком случае, — вмешался опрометчивый Ариго, — почему бы нам заодно не поужинать?

— Это будет почти завтрак, — уточнил барон, — но на моей квартире есть все необходимое.

— Едем, — решил за себя и брата Ли. — Заодно по дороге уладим некоторые дела. У Эмиля возникли дурные предчувствия на мой счет. Если они обоснованны, я должен принять меры, и первая из них — немедленный разговор с тобой.

— Благодарю за столь высокую оценку моей персоны. — Бергер был прекрасен и полностью оправдывал возложенные на него надежды. — Я могу узнать, на чем упомянутые предчувствия основаны?

— Ни на чем вразумительном. Эмилю кажется, что он меня вот-вот потеряет.

— Я думаю...

— Сейчас речь не обо мне. Ойген, ты как-то рассказал нам случай со старым вишневым вином и отравленной свадьбой.

— Он произвел на меня неизгладимое впечатление. Более того, я поддался слабости, которую до сих пор так и не смог побороть. Я не в состоянии получать удовольствие от наливок, хотя понимаю, что яд находится внутри вишневых косточек, для разрушения которых нужны годы. Это имеет отношение к предчувствию маршала Лэкдеми?

— Нет, к моим выводам. Кроме того, к ним имеют отношение опыты графа Валмона, видения госпожи Арамона, замыслы Вальдеса, холтийские столицы и многое другое. Ойген, я отнюдь не уверен в своей правоте, но держать свои мысли при себе права больше не имею.

— А я не уверен, что способен это слушать, — заявил Эмиль. Ариго промолчал, но его явно обуревали те же сомнения.

— Можете не слушать. — Лионель кивнул барону и тронул Грато коленом, вынуждая ускорить шаг. — Когда я был в Альт-Вельдере, я перечел Иссерциала. Не для удовольствия, само собой, хотя получил и его. Правдивостью и точностью драматург не отличался, но я верю, что во времена Элкимены и Арсака золотоземельцы резались друг с другом не хуже обитателей Седых земель, а из гоганской Кубьерты следует, что и в Бирюзовых не отставали. При этом среди смертных разгуливали боги, которые затем исчезли.

И наши предки, и гоганы, и мориски сходятся в том, что боги уходили не навсегда, а гоганы и абвениаты к тому же решили, что боги поручили Кэртиану своим потомкам от смертных женщин. Так якобы и возникла занявшая внутренние Золотые земли анаксия, слишком большая, чтобы не развалиться за двадцать лет, но почему-то продержавшаяся две с лишним тысячи. Любопытно, что мира за горами и морями для большинства ее обитателей словно бы не существовало. Бирюзовые и Седые земли в это время раздирали войны, затем за них взялись холод и чума. Вытесненные более удачливыми соседями гоганы бежали к морискам, причем навеки отказались от войн. Холтийцы не отказались, но стали шарахаться от воды и нигде не оседают надолго. Вариты и агмы двинулись с места позднее, захватив с собой старые распри, но имеются свои запреты и у вас. Не столь странные, как у гоганов, но имеются, а вот у нас — нет. И никогда не было, если не считать Адриановых заповедей, позднее измененных конклавом.

— Я не стал бы их учитывать. — Барон был сама серьезность. — Церковные заповеди являются благими пожеланиями, ничем не подкреплены, и им никто не следует до конца. Гораздо больше на запреты похожи так называемые суеверия, когда люди чего-то не делают из страха, но я, Лионель, сейчас обеспокоен твоей судьбой. Помимо того, что в отсутствие герцога Алва ты незаменим, ты мне очень симпатичен. Я буду настаивать на увеличении твоей охраны за счет моих людей.

— Я очень признателен. — Любопытно, если сообщить о предчувствиях Эмиля Хайнриху, пожелает ли тот увеличить охрану собрата-варвара за счет «медведей»? — Но я настаиваю на немедленном обсуждении природы скверны. Тебе знакомы выражения «нет совести», «нет ума», «нет страха», «нет желания»?

— Разумеется.

— А что ты скажешь о «нет желания переходить горы, плыть за моря, защищать свою веру, завоевывать соседей»? Мой братец, перед тем как мы увидели девицу фок Дахе, обронил, наверное, самую важную в своей жизни фразу. Дескать, нашим предкам было лень. Но ленивому не нужны запреты, он и так будет сидеть на месте и соизволит встать, только чтобы лечь, — лень же, по сути, есть отсутствие желания что-то делать. Что, если боги, покидая свой мир, погрузили анаксию во временный полусон, отняв у ее жителей желание что-то делать сверх того, без чего не обойтись? Есть, одеваться, строить дома, продолжать свой род приходилось, но к большему не тянуло. Это прочим достались запреты и кары за их нарушение — мор, холод, потопы... Выжившие раскармливали жен, шарахались от большой воды и не воевали в Излом, а в анаксии тем временем просто тихонько жили и ждали. Время шло, боги не возвращались, люди рождались людьми, и нечто, к ним приставленное, продолжало отбирать у них большую часть стремлений. Вот отобранное и заполняло те самые загадочные «колодцы», о которых мы с тобой не раз говорили.

Академики обожают рассуждать о всяческих невидимых глазу и неосязаемых субстанциях вроде мирового эфира. Видимо, то, что отбиралось у людей, имеет сходную природу и при этом со временем способно портиться. А почему нет? Ведь его источник — смертные, а все рожденное умирает и разлагается. Загнивает даже вода, если в ней нет соли и много ряски и водорослей. Вишневое вино, перестояв свое, стало ядом. Стремление к недостижимому, готовность к риску, нежелание довольствоваться тем, что уже есть, превратились в скверну, которая выплеснулась на самые крупные и самые старые города. Вышло нечто вроде коронационных фонтанов, что били на столичных перекрестках. Не все готовы пить дармовое вино — особенно если оно омерзительно, но для пьяницы вкус и запах значения не имеют, он выпьет любое, лишь бы было доступно. И он не протрезвеет, пока бьет фонтан. Подумай над этим. Если ты меня опровергнешь, я буду лишь рад.

— Я буду думать, — очень серьезно пообещал бергер, — но я просил бы тебя сообщить то, что ты мне рассказал, графу Валмону и Хайнриху. Мне трудно в этом признаться, тем не менее гаунау нам необходим.

— А мне было трудно пригласить тебя на встречу с Хайнрихом. Неделю назад я написал ему о необходимости обсудить положение, в котором север окажется к лету. Ты со мной поедешь? Это никоим образом не приказ.

— Подобная встреча — необходимость. Разумеется, я приму посильное участие, однако ты к этому времени должен находиться в добром здравии. Мы можем принять меры по защите от покушения, но нельзя сбрасывать со счетов такие вещи, как проклятия, порча и загробная ненависть...

— Постой-ка! — Это не было предчувствием, просто тихо всхрапнувший Грато дал понять, что поблизости появились чужие лошади. — Кажется, закатом любовался кто-то еще. Или не любовался...


2
Озеро было золотым насквозь, до самого усыпанного несметными сокровищами дна. Вглядевшись, Матильда узнала янтарные четки, проданные Альдо и перекупленные Хогбердом. Рядом упокоились фамильные украшения Мекчеи, но главной драгоценностью оставалось само озеро, ведь в нем плескалась не вода, а старый мансай. Можно было встать на колени и пить, пить, пить до изнеможения. Агарисские сидельцы так и делали — стояли на четвереньках вдоль маленькой бухточки и лакали, воздерживался лишь Хогберд. Пегий боров зачерпывал золотистое вино ведром и, воровато оглядываясь, передавал отцу эконому, а тот переливал краденое в водовозную бочку, куда впрягли злополучного линарца. Хогберд не просто вернул лошадь монахам, он вступил с ними в сговор! Проныра мог черпать из запретного озера, ведь его принимала в своем доме урожденная Мекчеи. Поделать с этим ничего было нельзя: нечисть пускают лишь раз — называют по имени, и она входит. Кто-то является налегке и забирает хозяев, а барон приперся с ведром и принялся, по своему обыкновению, наживаться.

— Теперь ядом станет и это вино, — грустно сказал черный олларианец, о котором Матильда забыла и думать. Аспид стоял у самого берега, придерживая полы своего одеяния. — Вы опоздали, фокэа, но я вас не виню. Вы счастливы, а счастье отвлекает!

— Я им сказала про колодцы, — обиделась Матильда, — и Валме даже услышал.

— Колодцы все равно расплескали, — укорил аспид и попятился, потому что из мансая вылезла нога в сапоге, но без туловища. Нога заканчивалась белой костью, совсем как у курицы, которую уже обглодали. Одинокая конечность пару раз топнула, чтобы отряхнуться, полетели золотистые брызги, аромат мансая стал еще сильней!

— Разбивается бокал, — пропел монах, оказавшийся Робером Эпинэ. — Полночь!

— Я больше не могу! — по-женски всхлипнуло озеро. — Если я не изменю, я сдохну! Я должна... Должна ему изменить... Один раз, но так, чтобы... Чтобы я выбрала сама... Простите!

— Чего?!

Ее высочество оторопело уставилась сперва на янтарную лужицу на полу, затем на пустой бокал в своих руках и, наконец, на утирающую глаза Этери. Всегда безупречно уложенные волосы кагетки вырывались из-под бакранской ленты, щеки горели, а по одной из них ползла неухваченная слезинка. Все вместе — лужа, Этери, стол и сама Матильда — неспешно кружилось, зато не было никаких олларианцев, хогбердов и обгрызенных ног. Уже легче.

— Я все равно это сделаю! — Этери вскинула растрепанную головку. — Сделаю... Иначе я не смогу себя хоть как-то ценить! Ваше высочество, мне нужен любовник!

— Когда? — брякнула алатка, поняв, что она напилась и заснула. Как последняя дрянь, потому что под чужую беду спят только дряни. Она б и сейчас дрыхла и видела Хогберда с ведром, только Этери грохнула бокал, полетели брызги... Сама Матильда бокалы тоже колотила, но любовников при живом Анэсти у нее не водилось. Дура, дважды себя наказала, сперва — мужем, затем — воздержанием!

— Только один раз...

— Постой... — затрясла головой Матильда. — Кому изменять?

— Вакри.

Этери так и не опускала взгляда. Как в церкви, когда у Создателя не просят, а требуют, и не милости, а справедливости.

— Ничего не понимаю. Твой муж ведь Барха!

— Стал после рождения первого сына. Бакраны так часто меняют имена... Но для меня муж — Вакри. Он пришел ко мне как Вакри. Этого я ему не забуду!

— И что? Все было так мерзко?

— Не знаю... Да! Было. Дело не в Вакри... Меня продавали, продавали и, наконец, продали! В хаблу... Вместе с пятью языками и акварелью. Я живу... Как же иначе? У вас вспоминают анаксию, мы любим говорить о саймурах... Вы слышали про саймурскую царицу? Она построила на берегу башню и пускала к себе всех! Вельмож, воинов, купцов, пастухов. На одну ночь. Утром их уносил Рцук, а вечером царица открывала окно и ставила на него свечу. И кто-то опять приходил. До утра. Отдать жизнь за ночь с царицей может любой пастух... Жизнь! Вакри ничего не отдал, только получил. Из чужих рук! Пастух и царевна... Я вам налью! Не мансая... Я ведь так и не стала алаткой, а это — кровь! Для него.

Новая струя была темно-красной, в ней купались огоньки свечей, а за стеной вновь безбожно лгала гитара, притворяясь кэналлийской.

— ... ехали четверо конных... ночь наступала...

Виконт пел вполне прилично, если б он еще не замахивался на то, с чем нужно родиться.

— Валме не годится, — вернулась к тому, что болело, принцесса. — Тебе нужен Дьегаррон! Сама бы с ним, только хряк мой... Не могу! Мой он теперь! Может, и Хайнрих моим стал бы. Жирный же и не дурак! Ладно, не суть, ты Дьегаррона не проворонь, хорош... А глаза какие!

— Мне все равно... Если не Ворон, то кто угодно, лишь бы я сама его позвала. Я!

— ...ехали четверо конных...

— «Четверо», — повторила за какими-то кошками Матильда. — Их всегда четверо...

— Но сердце у них одно. — Лисичка подняла неразбитый бокал. — Это я знаю...


3
Со стола убрали, зато принесли яблоки и, чтоб его, пиво. Значит, не конец, значит, сидеть и сидеть. И слушать о том, в чем Ариго ни кошки не понимал, как ни старался. Ойген с Савиньяком не стали бы забивать себе и другим голову чепухой, да и творящееся вокруг криком кричало об опасной дряни, с которой нужно что-то делать. Увы, все, на что хватило Жермона, — это разгадать маневр Бруно, да и то благодаря горячке. Сейчас генерал был здоров, как Ойген, и бреда не предвиделось. Оставалось напиться до говорящих ежей — авось явятся и все объяснят...

— Герман, ты сыт? — озабоченно поинтересовался барон. — Потому что, если ты голоден, с тобой говорить бесполезно.

— А со мной говорить бесполезно в любом случае, — хохотнул Эмиль. — Давайте разделим наши силы. Вы трое будете думать, а мы трое — спать. Малыш вот уже...

— А вот и нет, — дернулся Арно. — Не сплю, но всегда могу уйти.

— Не можешь, — обрадовал Лионель и тут же перебрался к двери, устроившись на полускрытом красной портьерой сундуке. Проэмперадор вел себя как всегда, то есть не поймешь как. Что делал бы сам Жермон, узнав о предчувствии на свой счет, генерал не представлял. Наверное, попытался бы написать Ирэне, но Савиньяк женой обзавестись не успел. Зато его ждала мать...

Лионель, похоже, почувствовав взгляд, кривовато усмехнулся, от чего Жермону стало неловко, как бывает неловко перед теми, кто остается в заслоне. Генерал с нарочитой лихостью подкрутил усы и подмигнул Ойгену:

— Если нужно, я могу и потерпеть, но неужели у тебя только пиво?

— Вино сейчас греют вместе с пряностями, — невозмутимо объяснил бергер. — Господа, нам нужно понять причину нашего странного поведения. Сперва, Герман, я полагал твой порыв жизнелюбивой выходкой недавно и счастливо женившегося человека, а свой — нашей дружбой, скрепленной в Зимний Излом по заветам Агмарена и прошедшей испытание на Мельниковом лугу. Сходное желание маршала Лэкдеми можно объяснить совпадением, тем более что он намеревается вступить в брак. Но появление на той же дороге и в тот же час полковника Придда и теньента Сэ заставляет задуматься.

— Как и то, что мы шестеро, кто чаще, кто реже, фехтуя, предугадываем движения друг друга, — напомнил Лионель. Теперь он взобрался на сундук с ногами и, придавив портьеру, прислонился к стене; раньше он такого себе не позволял. — Жермон, я не говорил вам, что мать нашла потомка Гайярэ?

— Кого? — не сразу сообразил Ариго. — Как?

— Они вместе бежали из Олларии. Я этого господина не видел, но матери верю — она заметит сходство даже через века. Молодой человек состоял в свите Левия и при этом имел одно лицо с портретами графов Гайярэ. Видимо, герб разбили преждевременно.

— Этот эсператист чем-то примечателен, кроме своего лица? — недовольно уточнил Райнштайнер. — Какого мнения о нем твоя матушка?

— Она ему обязана жизнью.

— Даже так?! — Жермон стукнул ладонью по столу, напугав яблоки, которые тут же бросились наутек. — А нельзя вернуть ему Гайярэ? Мы с Ирэной остаемся в Альт-Вельдере.

— А если графиня Савиньяк как-нибудь найдет Валька, что ты будешь делать? — осведомился Райнштайнер. — Человек из свиты кардинала при всех своих достоинствах...




Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   39   40   41   42   43   44   45   46   47


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет