Впоискахутраченногомышлени я “изглубин ы”



бет11/19
Дата28.04.2016
өлшемі3.64 Mb.
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   19

Они писали о том, что хотели общиной выбирать священника и смещать его, если тот не справляется со своими обязанностями, просили об освобождении из-под крепостнического ярма, о своём желании служить справедливой, а не любой власти, писали о возвращении им отнятых общинных земель, лугов и пастбищ, просили о разрешении ловить рыбу в реках и т.п.

В заключении они писали: «Если здесь поставлены одна статья или больше статей, несогласованных со Словом Божьим, чего мы не думаем, и нам укажут их несоответствие Слову Божьему, то мы отступимся от них, если нам объяснят это на основании Писания» /4,70/.

Таким образом, крестьянские требования не были «плотскими». Это были крестьянские требования.

Для Лютера любое покушение на власть есть бунт. «Светская власть – Божье установление» - вот его тезис. Ну а если власть перестает быть таковой? Все равно, говорит Лютер, повинуйся, терпи. Даже если власть покушается на веру, даже если это плохая власть, все равно в телесном послушайся её, ибо как христианин, духовно, ты – господин! Ты – свободный христианин! «Светское правление ограничено делами человеческими, поэтому оно не властно в делах, которых Господь не подчинил нам – людям /людскому разуму/, например, в касающихся совести. Неразумны поэтому государи, дерзающие распространить власть свою и на небо, желающие управлять совестью и указывать, как нужно верить и как нельзя; ведь светская власть может лишь ведать делами, постигаемые разумом...» /4,39/. С другой стороны, Лютер пишет, что неправильно власть духовную распространять на сферу влияния власти советской, ибо «Сам Христос определил, что дело христианских властей – проповедь Евангелия и отпущение или удержание грехов...» /там же, с.55/.

Итак, по Лютеру «плохого князя», поступающего с людьми не по – христиански нужно увещать, но ему подчиняться, ибо только тогда, когда он вмешивается в дела веры, не следует ему подчиняться /там же, с.28/. Это Лютер пишет в 1523 году: «Почему твоё тело, твоя жизнь, добро и честь /имеется в виду католический священник – прим. А.С./ более неприкосновенны, нежели мои; ведь мы равны в христианстве... Убивают ли священника – вся страна подвергается интердикту; почему же нет интердикта, когда убивают крестьянина? Откуда это великое неравенство между равными христианами? Причина его – человеческие законы, людские измышления...»/4,7/. Вот значит как! Когда он воюет против церковной власти Рима и её неприкосновенности и не подчиненности светской власти, он вспоминает об убитом крестьянине и его христианском равенстве с князьями и священниками, но как только вся «телесная» власть переходит в руки этих князей, он о крестьянско-христианском праве на «неприкосновенность» забывает. Что же неужели Бог дал право светской власти на расправу и несправедливость? Что же неужели по-христиански будет безропотно повиноваться такой власти, ведь это же значит поощрять её к продолжению насилия, неужели же всерьёз можно думать, что только увещевания заставят её опомнится? Неужели нет других средств для протеста? Протеста «против великого неравенства между равными христианами?!» Это хорошо, когда имеется мудрая светская власть, которая печётся о нуждах подданных и служит им и Богу. А коль её нет, что тогда? У Лютера один ответ: терпи! И здесь он радикально отличается от позиции Мюнцера. И различие это не внешнее, как думает, Х.Лилье, аттестуя Мюнцера как «географического актера», который как «социальный радикал имеет более выигрышный образ, чем Мартин Лютер» /2,91/. Просто Мюнцер – это «Лютер будущего»! И великая трагедия этого человека, как и крестьян шедших за ним заключалось в их «несвоевременности» и потому обречено на поражение историческое, но не духовное, ибо дух истории - «внеисторичен». В христианстве историчность «снята» вечностью и потому временное поражение есть знак вечной победы. Христиане как никто из людей «поражены временем», историей, они всегда живой укор человеческой совести, они неудобны, они – «нонконформисты» и потому терпят за добро зло. Их победа всегда впереди, ибо они и поражении своем победители!



Здесь мы сталкиваемся с проблемой соотношения христианского и исторического времени, религиозного и социального. Проекцией постановки этих проблем может служить рассмотрение поведения христиан в истории. Противоречивая диалектичность которого заключается в том, что, с одной стороны, как люди христиане включены в историю, с другой же стороны, они как христиане – принадлежат вечности, т.е. Богу. И потому и по отношению к своему телу, и по отношению к земному, к людям, к истории они испытывают страдания Богочеловека – Христа, ситуацию мучительного раздвоения и единства Божеского и человеческого. Оно абсолютно отлично от античного, стоического... Пассивное и активное начало находится в напряженном взаимодействии, которое, как правило, исключает «любовь к судьбе» или хэппи-энд. Напротив, такое взаимодействие есть абсолютно новое состояние человеческой души, которому чуждо как тупая покорность судьбе, так и внешний оптимизм язычника. Суть христианского страдания в страдании Христа, «Который, вместо принадлежавшей ему радости, претерпел крест» /Евр. 12,2/. Если бы Христос по-рабски терпеливо взирал на творящееся на земле и в душах людей зло и грех, то Он едва ли пришел к людям со Своим Новым Заветом и тем более «претерпел» бы «крест». Нет, таким терпением и терпимостью Он не обладал. Он терпеливо сносил все унижения и страдания не ради них самих, не ради их стоического преодоления, но только ради спасения грешников, ради победы добра над злом, любви над ненавистью, веры над неверием. Он был терпим к людям, но не к злу в них заключенному и в них творимому, Он «верил в людей», верил в возможность их спасения и преображения духовного уже здесь, на земле; ради восстановления их богоподобия Он добровольно унизил себя и принял крестные муки. И жизнь и смерть Христа стали тем открытым вызовом и протестом, которые многим открыли глаза на веру и добро. Мученическая смерть Христа служила спасению жизни, вечной жизни, а не была апофеозом и прославлением смерти и бесчувственного презрения «йога» к телесным страданиям. Содержание веры раскрывается в духовном преобразовании человека, в земном пресуществлении его богоподобия. Если бы Христос пришел к людям лишь затем, чтобы «утащить» их души на небо, а саму землю оставить «как есть», то вряд ли он пришел бы к ним. Все это можно было бы сделать, не спускаясь на землю. Нет, Христос Собой низвел небо на землю и тем поднял землю до неба, другого пути не было, ибо только так Он смог преобразовать не только человека но и землю и все человечество. И чтобы попасть на небо, надо еще уметь стать и быть на земле христианином. Это-то и попытался по-своему вслед за Христом сделать Томас Мюнцер. Правда, и Лютер стремился к этому же, но подходы их были различные, хотя и происходили в рамках единой евангелической веры. К такому открытому, активному претерпеванию человеком страданий в борьбе со злом, к установлению на земле Царства Божьего и справедливости призывал крестьян Томас Мюнцер. И в отличие от Лютера он не верил в «личное» спасение души, в индивидуальное бегство на небо верующего, оставляющего землю, как тонущий корабль, на произвол судьбы вместе с пассажирами. Наоборот, спасется тот, кто ради спасения других пожертвует собой, ибо любовь есть передача жизни, но не обладание ею.

Солидарное спасение, по Мюнцеру, это взаимосвязь каждого со всеми и всех с каждым, это взаимозависимость и взаимоответственность людей. И здесь нет безгласной, безропотной покорности христианина судьбе и властям, ибо чего стоит тогда такая вера, если она упрятана за решетку внутреннего гетто одиночки? Человек связан с Богом и всеми людьми, и если бы он был связан только с Богом «лично», то не о каком братстве, о котором говорил Христос людям, не было бы и речи. Эту взаимозависимость отношений к Богу и людям и ставил на первый план Мюнцер в своих проповедях и действиях. Протест Лютера против ханжеской благотворительности, подменявшей веру махинациями и компромиссом с совестью был, конечно, справедлив, но не менее справедливым был мюнцеровский протест против лютеровской односторонности, замыкавшейся в кругу виттенбергских богословов, чересчур увлекшемся фидеистическими построениями в ущерб связи с реальной жизнью мира. Вера, по Мюнцеру, как и Бог, впервые открывается верующему не в книге, а в жертвенной готовности следовать за Христом здесь, на земле, в истории... раскрывается как действенная вера и Живой Бог.

К жертвенному служению, к избранничеству и конкретному протесту он и призывал крестьян: быть «продолжателями» Христова дела на земле, где братская солидарность становилась непременным условием их отношений. Собственно, это напоминает нам практику известную из недавнего прошлого - протест, как гражданское неповиновение властям. Поэтому вопрос о насилии носил у Мюнцера более риторический, чем практический характер. Кроме того, надо сказать, что он, как пишет Э.Блох, «возникает из отчаяния и вынужденной защиты, являющегося в себе самом нетворческим, простым аннулированием преступления и потому как в аскетическом самопожертвовании, так и в пророческом гневе есть немногим более, чем простой самообороной, прикрытием добра и это до тех пор и с полным правом пока зло имеет силу, и еще какую силу /З,III/.Все же Мюнцер рассчитывал на примирение сторон, если князья увидят свою неправоту и готовность народа отстаивать христианскую справедливость в борьбе. Мюнцер не терял на это надежды до последнего часа. Об этом говорят его послания, которые он рассылал как крестьянам, так и их господам. Одних он призывает к мужественной, жертвенной смерти во имя добра, других призывает опомниться. Характеризуя психологическую ситуацию в решении вопроса о непротивлении злу насилием, Э.Блох пишет: «Действительно Иисус предложил Петру вложить меч свой в ножны, но такое непротивление, пусть оно даже не сразу же согласуется с абсолютной заповедью Нагорной проповеди, находится на другом уровне, чем требования предыдущего пророческого гнева /Мюнцера-прим.А.С./: это есть нетерпение, но самопожертвование, не безусловное непротивление злу, но весьма обусловленное, определенное непротивление своей жертвенной смерти»/там же 210-III/. Но как раз Мюнцер и шел на такую жертвенную смерть вместе со своим «пророческим гневом».

В Мюльхаузене Мюнцер создает новый «Союз», насчитывавший вначале всего 200 человек. Вообще надо отметить, что эта вооруженная, полувоенная организация являла собой зародыш демократии в действии. Каждый повиновался закону и имел равные с другими права участвовать в избрании и смещении руководства, решать вопросы собственной судьбы и судьбы всего движения. Впервые здесь практически осуществлялось требование отдельного человека на правовую защищенность, на правовое государство. Это были права человека в действии. И многое из того, за что боролись крестьяне: установление социальной справедливости, свободы и народоправления /демократии/ они частично проводили в своём христианском объединении, за что были вскоре наказаны. Но разве не они погибли в 16 веке, к чему мы только приходим в веке двадцатом? Таким образом, «утопия» Мюнцера была по существу предвидением необходимости реального единственного выбора именно этого пути для человечества. Альтернативы этому нет. И если человечество хочет выжить не только физически, но и духовно оно должно стать христианским, так сказать «не религиозно - христианским» и речь здесь идёт не о теократии, не об установлении власти Церкви над миром, а объективно происходящем «секуляризованном» воцерковлении мира, о возрождении нравственном, о восстановлении в человеке человека, т.е. личности – и подобия Божьего, по которому все люди созданы. Поэтому- то община христиан есть образец построения человеческого общества, иначе «война всех против всех» будет означать неминуемую гибель человечества. Правда, здесь грозит другая опасность – технократия, упование на могущество техники, а не на дух человеческий, рабство роботизированного человека, где совершенствование технологии может заменить стремление к духовному самоусовершенствованию, а самодовольство потребителя товарами приведет к духовной нищете и вырождению, ибо мнимое совершенство, «безгрешность» машин вытеснит у человека чувство греховности, покаяния и стремления к искуплению и воскресению. И человек станет образом и подобием того бога, которого он сам создал, т.е. машиной. Вместо Живого Бога он поставит идола, созданного руками. Но это уже другая тема... тема электронного язычества...

Вместе с Г.Пфайффером Мюнцер составляет 11 статей. Вообще в его планы входило создать в Мюльхаузене зародыш такого общественного устройства, который бы был примером для других областей. Он стремился со временем расширить область крестьянского движения по всей Тюрингии, южной Германии и мечтал об общенациональном обновлении немецкого общества, а ограничение удовлетворением требований только местного характера, по его мнению, есть путь разобщения и развала всего движения. Именно это и стало камнем преткновения среди крестьян. Г.Пфайффер хотел локализации движения рамками только Мюльхаузена. Этот раскол сыграл роковую роль в ослаблении, а затем и в поражении крестьянского движения. Это Мюнцер предвидел, как видел и то, что изменение общественных отношений должно начаться изменением самого сознания, отстававшего от требований движения. Но времени на воспитание не хватало. Нужно было принимать конкретные решения и действовать. Он посылает подкрепление в г.Зальцу, восставшие осаждают замок Хельдрунген, берут монастырь Фолькенроде. Из соседнего с Мюльхаузеном Франкенхаузена пришёл призыв о помощи. Мюнцер обещает поддержку, рассылает письма, в которых призывает к стойкости и мужеству. Область восстания расширяется. Она охватывает территорию от Зондесхаузена до Ангерхаузена, и от Штольберга /родины Мюнцера/ до Хельдрунгена и мансфельдских шахт.

Битва у Франкенхаузена стала решающей. Сюда были стянуты основные армейские соединения князей и силы восставших немецких крестьян. Надо сказать, что в этой Крестьянской войне в Германии со стороны восставших было всего меньше «войны», это был скорее вдохновенный жертвенный порыв отчаявшихся людей, видящих в открытом протесте против насилия единственное средство заставить знать опомниться и начать жить со своими подданными по – человечески, по-христиански. Они и на войну пришли с вилами и серпами. Крестьяне умели выращивать хлеб, ткать холсты, но не убивать. Поэтому объективно их выступление было обречено на поражение. На поражение военное, но не духовное. И тем не менее, не желая кровопролития, они направили в последний раз послание князьям, в котором призывали их выполнить крестьянские требования и предлагали мирное решение вопроса. В ответном письме князья требовали выдачи Мюнцера и капитуляции. Мюнцер призвал крестьян к решительным действиям, но время было упущено. Князья умело воспользовались им и успели окружить Франкенхаузен, отрезая пути к возможному отступлению к лесу. Они подвергли почти безоружных крестьян массированному обстрелу из всех орудий, а затем, как цепных, псов спустили свою конницу и пехоту. Крестьяне неумело сопротивлялись, но всё было вскоре кончено. Это был не бой, а бойня. 15 мая 1525 года под Франкенхаузеном погибло 5000 крестьян и 600 пленено. Из княжеских армий только шестеро были убиты. Был схвачен и Мюнцер.

Начались пытки и казни. Кровь снова обагровила землю и текла по оврагам реками. После двенадцати дней беспрерывных и жесточайших пыток, так и не добившись от Мюнцера признания вины, Мюнцер и Пффайфер были обезглавлены. Это произошло 27 мая. Стоя на коленях, они молитвенно обращались к Богу, рабами Которого оставались до конца, рабами Его, а не князей...

В тот день, день битвы под Франкенхаузеном, произошло чудо. В синем майском небе появилась огромная, семицветная радуга. Она горела теми же красками радуг, которые были и на крестьянских знаменах. Радуга – мост между небом и землей, христианский символ связи, союза и единства Бога и человека! Это было знамение победы... будущей победы! «Я полагаю радугу Мою в облаке, чтоб она была знамением /вечного/ завета между Мною и между землёю. И будет, когда Я наведу облако на землю, то явится радуга /Моя/ в облаке; и Я вспомню завет Мой, который между Мною и всеми вами и между всякою душою живою во всякой живою во всякой плоти...» /Быт. 9, 12-15/.

И вспоминая сегодня смерть немецких крестьян под Франкенхаузеном, мы чувствуем, как радуга – радуница соединяет и нас с ними, как в день поминовения усопших, призывающих на радость пресветлого Воскресения.

Литература:




  1. Gerhard Wehr/ Thomas Muentzer. Hamburg, 1972.

  2. Hans Lilje. Luther. Hamburg, 1988.

  3. Ernst Bloch. Thomas Muentzer als Theologe der Revolution, Leipzig,1989.

  4. Источники по истории Реформациию Вып.1, М., 1906.

  5. Woerterbuch der Kirchengeschichte. Muenchen, 1984.

«РЕЧИ О РЕЛИГИИ» ФРИДРИХА ШЛЕЙЕРМАХЕРА.

«Блаженные чистые сердцем,

ибо они Бога узрят»

/ Мтф. 5,8/.


«Бог, повелевавший из тьмы

воссиять свету, озарил наши

сердца, дабы просветить нас

познанием славы Божией в

лице Иисуса Христа»
/2 Посл. к Кол. 4,6/.
Имя Фридриха Шлейермахера по своему значению в немецком протестантизме уступает лишь его основателю – Мартину Лютеру. Даже на противников идеи Ф.Шлейермахера оказывали и оказывают своё благотворное влияние, побуждая в них новую творческую энергию и мысли. Это влияние выходит далеко за рамки «чисто» богословского спора. Оно давно уже стало действующим фактором культуры, и даже политики. Среди многочисленных книг выдающегося богослова, философа, и церковного деятеля самой ранней и самой центральной является книга «О религии. Речи к образованным людям её презирающим» /1799/, пережившей ещё при жизни её автора несколько изданий. Прежде, чем мы обратимся к рассмотрению некоторых идей этого эпохального труда в немецком протестантизме, ознакомимся вкратце с биографией гениального теолога.

1.

Фридрих Даниэль Эрнст Шлейермахер родился в 1768 году в городе Бреслау /соврем. Вроцлав, Польша/. Отец и оба его деда были протестантскими пасторами. Особенно религиозным человеком был его дед – Даниэль Шлейермахер, в честь которого внук получил одно из своих имён. Пятнадцати лет от роду, в 1783 году, Фридрих поступает в гимназию гернгутерской «братской общины» в Ниски /близ Гёрлица, в Силезии/. После двухлетнего обучения в ней он переходит в гернгутерский же богословский семинарий в Барби.



Он был небольшого роста, хрупкого сложения, одновременно с тем рано отмеченный печатью высокой духовности, религиозности и ума. Осталась примечательная запись, сделанная его матерью о нём в те годы: «У него очень доброе сердце и очень умная голова... Во всей школе он самый маленький, но из класса в класс переходит самым верховным» /2,11/.

Гернгутерские «братские общины» получили распространённые в Германии в первой половине восемнадцатого века и были церковными организациями немецкого пиетизма. Идея греховности и искупления лежала в основе их воспитательных учреждений и переживалась каждым членом «братства» как факт личного опыта. Религия для гернгутеров не была нечто обособленное от других начал жизни, но она пропитывала собой не только семейную или общественную жизнь, но все условия быта и деятельности. В то время, когда Фридрих обучался в гимназии, а затем и в семинарии, пиетизм в Германии пошёл на убыль, но тем сильнее и ревностнее он оберегался в школах гернгутеров от "вредных« философских влияний и других новых веяний времени. Это подавление, а не органичное внутреннее разрешение сомнений вызывало у юношества обратную реакцию. Многие воспитанники оставляли богословский семинарий и уходили в университеты. Пережив тяжёлый кризис сомнений и разочарований, молодой Шлейермахер уезжает в город Галле, где продолжает своё образование в знаменитом тамошнем университете. Годы, проведённые в Галле, стали важной вехой в развитии юноши. Благочестие, привитое ему с детства, было той питательной почвой, на которую упали первые семена его философского интереса: Кант, Якоби, Спиноза – вот те мыслители, ставшие его первыми учителями в философии. Тем не менее ни в одной философской системе, как и в «системе» вообще Фридрих не нашёл полного удовлетворения и разрешения своим вопросам. Попытка найти самостоятельно ответ привела Шлейермахера к критическому пересмотру рационалистической философии и ортодоксального богословия, не способных, по мнению Шлейермахера, разрешить постановленные временем проблемы.

Он всё больше сосредотачивается на проблемах взаимоотношения религии, нравственности и науки, приходя к принципиально нерационалистическому истолкованию и пониманию сфер религиозной и моральной жизни. Это сблизило его с романтически настроенной молодёжью, в кружок которой он вступает в Берлине. Его друзьями становятся передовые люди того времени: Генриетта Герц, Фридрих Шлегель, Новалис, Л.Тик, И.Фихте и многие другие. Молодой пастор из больницы Шарите, выделялся среди своих друзей необычайной сердечностью, зрелостью ума и нравственных оценок. Стали хрестоматийными слова, которые сказала о нём Беттина фон Арним: «Я не знаю, является ли он величайшем мужем своего времени, но то, что он человечнейший человек – вне сомнений». О его необыкновенной человечности говорят и другие свидетельства его друзей.

В эти годы Шлейермахер работает над своими «Речами», а также начинает переводить сочинения Платона. Внутренний мир человека – вот истинный предмет его интереса. Не знания ради знания, не внешняя деятельность как таковая, но деятельность внутренняя, для которой всё остальное в лучшем случае лишь орудие или символ. И когда в 1802 году кружок распался, Шлейермахер не утратил годов молодого подъёма до конца жизни /умер в 1834 г./, той творческой энергии, которая питала его многочисленные дела будь то в науке, церковной деятельности или работе на благо народа в общественных учреждениях. Именно своим стремлением сблизить мир идей с жизнью Фридрих Шлейермахер «создал не школу, а целую историческую эпоху».



2.
«Речи о религии», к написанию которых Шлейермахер, приступил в августе 1798 года, были анонимно опубликованы в апреле 1799 года. Написаны они были не для их произнесения, но воздействовали на читателя весьма сильно своим риторическим пафосом. «Речи» направлены против привычных и ошибочных представлений о религии, выразителями которых были Просвещение, ортодоксия и романтизм как таковой. Им было присуще механическое смешивание религии с моралью, с определённым учением или действием. Она низводилась до каких-либо конечных форм, в результате чего ей приписывалось то, чего у неё нет и быть не должно. Так, например, философы критиковали её догматизм, а ортодоксы нападали на философов и философию, отстаивая не религию, а свои догматы и догмы. Тем самым они только компрометировали религию, а не помогали другим понять её самобытность и непохожесть. В результате такой подтасовки расправа «образованных» людей с религией стала повсеместным явлением. Не спасать религию, а напомнить этим людям о ней другой было задачей молодого Шлейермахера. Цель его – показать несостоятельность такой критики, её вздорность, а также помочь расчистить те завалы внутри каждого такого «образованного», которые мешают ему найти истинный путь к религии, заключённой не где-то на «небеси», а внутри каждого такого «её призирающего», в его чувствах. Тем самым достигалась и другая уже сопутствующая задача – бросался истинный свет на саму науку, знание, на нравственность и мир практический. Ибо, имея неправильное представление о таком явлении как религия, люди с необходимостью будут искажать и сущность перечисленных вещей. Своим методом духовного наставничества и исследования «Речи» Шлейермахера напоминают нам майевтический, т.е. повивальный метод почитаемого им древнегреческого мудреца Сократа, когда истина предмета не доказывалась извне и принудительно, а выводилась вместе с оппонентом из логики развития самого предмета исследования, изнутри этого оппонента. Суть такой философской беседы заключалась в диалектическом воздействии вопросами на сознание ученика, что приводило к определённому ответу с его стороны, таким образом, истина словно пробуждалась в его душе и он видел, что она там была всегда; это просто он отсутствовал. Подлинная истина переживалась им как самое родное его достояние, а не навязанная кем-то со стороны чужая и чуждая ему мысль. Отсюда вытекает очень важное положение Шлейермахера: нельзя «научить религии, так как религия рождается только изнутри, внутри каждого человека как самое глубокое чувство. Хочет того или не хочет человек, но он религиозен. Другое дело он может не знать об этом. Тогда его религиозность может быть неосознанной, превращённой, извращённой, вытесненной, но, тем не менее, первоначально данной ему Самим Господом как дар. Иной вопрос как он воспользуется этим даром. Всем этим вопросам посвящена книга «Речей» Шлейермахера. Она состоит из пяти речей и пояснений к ним. Первые две имеют для нас принципиальное значение, особенно вторая – «О сущности религии», остальные же три являются конкретизацией, детализацией или повторением уже сказанного раньше. Итак, первая речь: «Самооправдание», вторая – «О сущности религии», третья – «О религиозном воспитании», четвёртая – «Об общественном начале в религии», и, наконец, последняя, пятая «О религиях» вообще.

Остановимся на первых двух речах. Предварим лишь наше рассмотрение одним местом из письма Ф.Шлейермахера к Генриетте Герц: «Моя религия – это всегда только религия сердца и для любой другой у меня просто нет места» /2,50/. Выражение «сердце» употребляется им не в каком-либо переносном смысле, а самом прямом. Оно – центр человека!



Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   7   8   9   10   11   12   13   14   ...   19


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет