Вячеслав Тилинин



бет1/3
Дата01.08.2020
өлшемі477.47 Kb.
  1   2   3
Вячеслав Тилинин

ПРОХВОСТ

Никак, знаете ли, не могу твёрдо встать на ноги, что ли, выпрямиться во весь рост, не могу задышать полной грудью, полностью овеществиться, или – как бы это поточнее сказать… воплотиться в своей собственной жизни; у меня всегда были сложности с точным выражением подобных чувств, но чувства эти, я думаю, посещают каждого человека. Да.

Скажу вам по секрету – Иван Петрович всё-таки большой прохвост! Но тут же и оговорюсь сразу, он прохвост – каких не мало.

Сейчас он идёт с тросточкой по бульвару и мыслит себе всякие приятности. Например, он представляет себя эдаким проворным ангелом с разноцветным хвостом и мускулистыми крыльями, и вот он, мол, летает и любопытно заглядывает всяким обнаженным девушкам в фортки. Перепархивает он так с этажа на этаж и наслаждения испытывает небывалые: посмеивается, сухо трёт ладошки.

Или ещё, например: вот было бы здорово Ивану Петровичу спланировать эдаким Покрышкиным и мясистую барсетку или портфельчик грузный у зазевавшегося бизнесмена в своих жёлтых когтях унести – тоже невероятно приятно и полезно.

Навстречу Ивану Петровичу изредка подвёртываются охваченные дневной суетой прохожие, которые, конечно, и не подозревают об удивительных фантазиях неприметного с виду гражданина с тростью. Впрочем, прошатался навстречу и один помятый милиционер с красными белками, он окинул Ивана Петровича дряблым, но подозрительным взглядом. «Это он с дежурства, уставший» – ласково и, возможно, справедливо думает Иван Петрович.

Как можно заметить, настроение у Ивана Петровича превосходное, и он идёт гордый, как Блок.

Иван Петрович взял больничный, хотя и не хворает ничем, – просто в местной поликлинике работает Ирочка, вернее Ирина Фёдоровна, его добрая приятельница, которая за символическую коробку конфект снабжает его необходимой больничной бумагой.

На улице припекает румяное светило, разнокалиберные птахи шалят и кувыркаются в глубинах воздушных просторов. А из кустов Ивана Петровича потешает своими пронзительными брачными воплями воробей вульгарис.

В душе Ивана Петровича тоже сияет курносое солнышко, он даже расстегнул пуговицы своего бескровного пальтеца; улыбнувшись, Иван Петрович проверил двумя пальцами коварный гульфик и, вдохнув побольше воздуха своей бухгалтерской грудью, прикрыв ладонью глаза, сощурился, и выдал вверх восхищённое: «Ах!».

Внезапно рот откуда-то слева рявкнул почти на ухо:

- Мужчина, купите мороженого!

Иван Петрович в ужасе отшатнулся от тетеньки в белом халате, по-видимому, она торговала в сквере приторно-прохладительным.

Женщина задвигалась и даже попыталась приблизиться к Ивану Петровичу со своей белой тележкой, оборудованной зыбким полосатым тентом. Промокнув клетчатым платком тёплую диадему пота, Иван Петрович поспешил удалиться от улыбающегося овала торговки.

Я же, отхлебнув из мятой фляжки тлеющего коньяка, ссутулившись, хожу за Иваном Петровичем на полагающемся расстоянии, левой рукой поигрываю в кармане звонкой связкой ключей, а правой… а правой не скажу что.

В самом центре бульвара имеется неуклюжее гидротехническое сооружение. Это наш городской фонтан. Он не молод, поэтому является своего рода достопримечательностью. Рядом с ним, как обычно, влюблённые назначают свидания, там же по вечерам студенты гогочут по лавочкам и распивают свои молодёжные напитки, а однажды я заметил там нашего знаменитого писателя, – он сутуло сидел, положив на пухлые коленки узкую картонную коробку, на манер небольшого столика, и писал, писал, потом быстро стирал написанное крупным желтым ластиком и опять писал, писал; он почему-то очень любит писать мягкими карандашами.

А иногда, в специально отведенные государством дни, в фонтане резвятся десантники, пограничники и иной служивый, озорной народец.

Иван Петрович проверил прочность фонтана – постучал палочкой по граниту, внимательно обошел конструкцию, и, неожиданно для себя назвав фонтан странным словом «квёлый», осторожно присел на лавочку. Гидротехническое сооружение неспешно фонтанировало, издавая свои характерные булько-журчащие звуки.

По соседству с лавочкой из сырой листвы со спокойным достоинством произрастал электростолб. К столбу, как это часто делают со скворечниками, был прикручен средневекового вида громковещатель. Из его пасти пел фальцетом известный певец. Певец Ивану Петровичу почему-то представился немытым и нечёсаным. За певца было очень стыдно.

Он вынул из внутреннего кармана пальто свежий номер «Городских вестей» и рассеянными глазами поскакал по строчкам.

На вид Ивану Петровичу около пятидесяти, в действительности же, герой наш отмахал уже все шестьдесят два. Но все же иногда, по утрам, перед работой, Иван Петрович совершает оздоровительные пробежки в близкую сосновую рощу – там ещё установлены турник и брусья – а раз в неделю, по пятницам, радует взоры посетителей районного бассейна своим небольшим мягким брюшком и невероятно мохнатой грудью.

Когда вечером Иван Петрович выпивает лишнюю чашку кофе, сердце его начинает беспокойно ёрзать и тревожно пульсировать. Иван Петрович деликатно просит сердце не выходить и посидеть ещё немножко в родной клетке. Для пущей убедительности он быстро массирует левый сосок своим бледным кулаком.

В студенческие годы он был довольно привлекателен и беззастенчиво пользовался всякими девичьими слабостями. Теперь, конечно, не то. Ну кому нужны эти разукрашенные девицы с двадцатью серёжками в ухе и дырявым носом? Что это за кожаные мини-шорты и фиолетовые волосы, это же гротеск какой-то! Постоянно дрянь какую-то курят, пьют на ходу, времени у них, что ли, мало?! А ведь все это от отсутствия элементарной внутренней культуры! А этот идиотизм – ролики?! Ведь это всё явное баловство и выпендрёж! Так только животные привлекают к себе внимание – чтобы потом побыстрее спариться! А читают что? Это же сплошной разврат и порнография! Никто не читает Толстого, Тургенев и Лермонтов прочно забыты!

Иван Петрович торопливо поискал куда бы плюнуть, но совладал, и только гневно наморщил лоб.

Работу свою Иван Петрович не любит, да уж так как-то повелось – лень было искать что-то новое, шевелиться, так и засел он, и вот уже третий десяток работает в небольшом матовом кабинетике на предприятии, изготавливающем различные полимеры, шелестит бумагами, составляет отчёты и балансы, что-то прогнозирует, постукивая по клавишам неестественно большого чёрного калькулятора, часто вздыхает и потягивается, а ровно в два часа встаёт и наливает нежирного молока грустному коту по имени Штрих, который так опух к старости, что уже с большим трудом передвигает свои тупые арестантские лапки, больше похожие на поросячьи копытца. Кот предпочитает весь день лежать на своём сердечном боку в нижнем выдвинутом ящике стола. Предложение выйти на пенсию Иван Петрович сердито проигнорировал.

Про жизнь на предприятии и, в частности, про Ивана Петровича, мне обильно рассказывает один мой знакомый, который довольно часто наведывается туда по своим подземным коммерческим делишкам.

А лично познакомился я с Иваном Петровичем в нашем местном баре, куда он почти ежедневно заглядывает после работы пропустить кружку-другую светлого пива. Попал я туда почти случайно, от скуки и любопытства: в небольшом, обшарпанном зальце всё плавало и покачивалось в серо-зелёном табачном тумане, свободных столиков уже не было и мне пришлось подсесть к этому тихому, разумно усатому человеку.

Я представился, и мы поговорили о пустяках. Через час я ушел.

Вообще то к Ивану Петровичу частенько подсаживались разномастные незнакомцы и заводили разговоры то о тёмных сторонах брака, то о таинстве микробиологии или о каких-нибудь «крестоносцах любви»… Но Иван Петрович беседу старается не поддерживать и пивом никогда не угощает.

В особо назойливых случаях Иван Петрович заводит свою излюбленную защиту – тоскливую свирель многоженца. Обычно уже после десятиминутных сетований и жалоб Ивана Петровича нудный докучай отправлялся подыскивать себе более весёлое место.

Что-то в природе Ивана Петровича меня всегда раздражало: эта уклончивость, эта хмурость, неприятно карие глаза, всегда косящие куда-то влево, журавлиная походка и какая-то постоянно ускользающая от меня небольшая, но наверняка самая важная деталь в душевной конституции Ивана Петровича. Сердцевед я ещё тот, но до сути Ивана Петровича я почему-то всё никак не могу добраться.

За неимением подходящих в моём словаре слов, за собственное своё бессилие обозначить эту его особость, я и окрестил Ивана Петровича этим не совсем подходящим словом «прохвост». Живёт он неподалёку, в доме напротив. На улице Иван Петрович, по причине своей близорукости, меня никогда не замечает и не узнаёт. Но я-то вижу его очень часто, и он от меня никуда не уйдёт.

- На самом деле никакой он не прохвост, он обычный гражданин и даже, возможно, патриот; по вечерам читает либеральный журнал, и всегда ходит голосовать за мэра и президента! – горячится мой приятель и как бы старается защитить Ивана Петровича, хотя я его ни в чём и не обвиняю, просто спросил: «Ну, как там твой прохвост поживает, коптит ещё звёзды?»

- Он, может быть, даже чуточку обыватель. Но, конечно же, в добрых, лаковых рамках этого слова. Одно время нестерпимый блеск азарта вспыхивал у него в глазах при виде разноцветных игровых автоматов, но это очень скоро прошло. Теперь он любит тепло, уют, выкурить дорогую сигарету, да и кто ж из нас не любит? Семьи вот, правда, пока не завёл.

Ещё Иван Петрович большой фантазёр и желал бы обладать огромной физической силой: ну, чтобы (как это делают мужики в деревнях) можно было, например, ударом кулака свалить слонёнка.

А теперь я, как это недавно сделал мой приятель предприниматель, сообщу вам маленьким, но уверенным шепотом некоторую тайну: завелась однажды в сердце Ивана Петровича небольшая червоточинка.

II
Это была крупная, очень белая женщина. Он столкнулся с ней в коридоре возле директорского кабинета.

Сначала мимо прошли директорские дочки – близняшки с удручающими, басистыми задами – и неожиданно появилась она. Видимо устроилась на работу совсем недавно (как выяснилось позже – поступила на должность секретаря у генерального директора, вместо склочной тощегрудой девушки, которая не протянула и месяца).

Особенно Ивана Петровича поразила её пышная причёска. Волосы были покрашены в глубокий каштановый цвет. А это, надо заметить, любимый цвет Ивана Петровича. Звали её заманчиво просто – Алиса Ивановна.

Весь день Ивану Петровичу было неспокойно. Под вечер он так загладил кота, что тот не выдержал, открыл глаза, трудно вылез из ящика и ушел под шкаф.

Непонятно всё-таки, чем привлекла Ивана Петровича эта нескладная, с большой головой женщина, но понравилась она ему сразу как-то вся; впервые увидев её, он почувствовал тревожную стесненность дыхания и радостное покалывание в печёнке.

Больше всего в людях Алису Ивановну раздражала забывчивость и непунктуальность. Она любила эскимо и белое полусладкое вино.

Иван же Петрович сладкого не любил и был рассеян, причём рассеян весьма неприятно.

Вообще-то Ивану Петровичу ещё с институтских лет нравился такой сорт женщин.

Уже через неделю пронырливый Иван Петрович келейными путями выяснил, что муж Алисы Ивановны, четыре года назад потерявший работу, был уже порядочно развращён водкой и сном, что он практически не выходит из дома, посвящая своё тело просмотру телевизионного ящика и трём таким же, как он, альфонсам, что он давно опротивел Алисе Ивановне, и были уже подготовлены кое-какие бракоразводные документы.

Завладев этими новостями, Иван Петрович приосанился и купил на рынке новую кисточку для бритья. За нудные годы бухгалтерского труда Иван Петрович стал стеснителен и даже диковат. Подойти к Алисе Ивановне было очень страшно.

Мужчины обычно знакомятся легче, чем женщины; ещё проще сходятся между собой актёры, бродяги и студенты. Я однажды наблюдал, как на троллейбусной остановке снюхались два нищеброда, и уже через пару минут один, достав из мешка ржавые портняжные ножницы с синими ручками, старательно подстригал своему камраду клочную бородищу тёмно-оранжевого цвета. Было ветрено, и отхваченные куски бороды плясали и кружились вокруг раздавленного пластикового стаканчика.

Сложно, сложно было Ивану Петровичу вот так вот запросто подойти к нравившейся женщине и ловко завести остроумный разговор.

Но тут совершенно естественно вмешалась прелестница-судьба и с невозмутимым видом усадила Ивану Петровича и Алису Ивановну за директорский юбилейный стол. Было довольно весело, хотя никто и не танцевал.

Иван Петрович щедро отпускал старомодные комплименты и неуклюже шутил.

Под конец, объевшись бутербродами с красной икрой, он совсем расхрабрился и хотел было уже завернуть особый анекдотец, припасённый им на все праздничные случаи и всегда им обычно рассказываемый, но тут ангел, приставленный к Ивану Петровичу, вовремя спохватился и одёрнул уже открывшего было рот весельчака.

После дня рождения Иван Петрович совсем осмелел и стал гораздо чаще, чем это нужно было по работе, заглядывать в директорский кабинет, проходя приёмную, где за столом сидела и смотрела в монитор Алиса Ивановна. Иван Петрович подмигивал и ухмылялся, а иногда бесцельно, как выгнанный из класса или просто прогуливающий урок школьник, бродил по неказистым коридорам своего предприятия; как-то раз он даже забыл о традиционном блюдечке молока для своего кота, на что Штрих удивился и очень долго смотрел на Ивана Петровича, наклонив свою задумчивую голову немного набок.

Однажды рано утром Иван Петрович прокрался в тёмную приёмную и поставил в графин с пузатыми бочками бархатистую, венозной крови розу. Затем он перетащил графин на стол Алисы Ивановны. Стебель розы, находившийся в воде, покрылся крупными пузырьками, и Иван Петрович некоторое время стоял, рассматривая воздушные икринки; тут ему вспомнилось, как очень давно, в юности, они с братом предприняли сумасбродную поездку на Сахалин, якобы по Чеховским местам, и однажды ему довелось видеть, как приставленный сторожить небольшую, но строптивую и порожистую речушку егерь принёс кривляющуюся в его руках, только что пойманную полуметровую горбушу; бросив её на землю, он нажатием сапога выдавил из рыбины пригоршню маслянистых красных шариков, которые на вкус оказались совсем не похожими на то, что иногда продавали в магазинах; да, вот, помнится: бывало – войдёшь в магазин, пристроишься в спину хмурой очереди… но тут на первом этаже что-то щёлкнуло, грохнуло, и послышались утренние голоса сослуживцев. Иван Петрович замер и быстро выскользнул из приёмной.

Естественно, настал и тот день, когда особенно нарядный Иван Петрович пригласил Алису Ивановну в кино.

Но уже с утра назначенного дня всё пошло совсем не так, как предполагал Иван Петрович: ему трижды звонил телефон, и нудный эстонский голос настаивал позвать какую-то «срочную» Галю, потом пришёл почтальон и принёс извещение на получение ценной бандероли. Расписавшись, Иван Петрович насторожился.

Ближе к трём часам позвонила тётя Лида и сообщила, что умирает. Иван Петрович припустил по аптекам и через два часа, изведя четверть накануне полученной зарплаты, он, мокрый как выдра, стоял перед дверью любимой тётки.

Открывшая ему тётя Лида была весела, румяна и умирать совсем не собиралась. Просто она очень соскучилась, и ей не с кем было попить чайку – любимая соседка недавно продала квартиру и укатила жить в деревню. Два часа Иван Петрович кушал мясистые эклеры и пил противный бергамотовый чай.

Придя домой, Иван Петрович устало залез в ванну и напустил из флакончика густой розовой пены. Незамедлительно позвонил эстонец.

Был субботний день, ещё не везде растаял грязноватый снег, на центральной площади перед кучкой неподвижных слушателей на свежесколоченной сцене во всю жарил мусульманский «Бит-квартет Троица».

Алиса Ивановна зябла около кинотеатра, пряча кончик покрасневшего носа в шерстяной шарф-самовяз и притопывая новыми сапожками; фильма уже десять минут как была в разгаре, а Иван Петрович в это время уютно лежал на диване и тихо посапывал, приоткрыв рот. Чтобы снять напряжение, он всегда любил почитать увлекательные истории из жизни кокаинового сыщика. Через семь минут книжка уже домиком лежала на полу, а на подоконнике в одинаковых горшках злорадно улыбалось семейство почти гениально круглых кактусов.

Ярости Алисы Ивановны не было предела. Она не разговаривала с забывчивым книгочеем неделю, но потом, конечно, сдалась и смягчилась, прибавив, однако, что второго раза она никак не потерпит.

Мне тоже вот уже долгое время никак не удаётся свести вместе двух, уже достаточно немолодых, людей. Это только на первый взгляд кажется, что может быть проще – взять и устроить им встречу в каком-нибудь уединённом кафе, как бы случайно столкнуть их в троллейбусе, магазине, или, если уж угодно, в тире, но знакомцы мои увёртливы и несговорчивы. То в отговорку придумается какая-нибудь дикая хворь или возникнет неотложное дело совершенно экзотического характера, то срочная надомная работа или неожиданные торжества, развозящие героев по разным квартирам или дачам, но чаще же всего – просто вспышка лени или приступ философских настроений.

Иван Петрович всегда завидовал мужчинам известной спортивной складки, которые после недолгого обмена формальными фразами молча начинают тискать и валить раскисающую на глазах женщину, и вот уже после известного количества всхлипываний, стонов и перемены мест женщина лениво натягивает колготки, а мужчина, посмеиваясь, деловито стряхивает с туристического коврика налипшую траву и сосновые иглы.

Сегодня, в день их второй встречи, которая должна решить всё, а может быть вовсе ничего и не должна, я и наблюдаю Ивана Петровича, уже сидящего в парке рядом с голосящим столбом. Времени до встречи всё у того же злосчастного кинотеатра вполне достаточно, поэтому Иван Петрович решает немного отдохнуть, собраться с мыслями, настроиться. Певец же вовсю продолжает мешать.

Иван Петрович равнодушно пробежал бодрые политические и сельскохозяйственный вести, внимательно осмотрел фотографию знаменитой чёрнотелой теннисистки, с раздражением щёлкнул по столбику роста валютного курса, в рубрике частных объявлений узнал, что: «Попугай, один год, волнистый, девочка, ищет нового хозяина, продам недорого в добрые руки». В графе «подпись»: «Спросить Иришку».

В колонке происшествий Ивана Петровича попотчевали следующим:

«Вчера на Малахитовой улице патрульными милиционерами был остановлен для проверки документов пожилой мужчина в нетрезвом состоянии.

Гуляка предъявил документ на имя академика Чаломея и стал незамедлительно приставать к девушке-милиционеру, курсантке Марине Михеевой. Приставания мужчины носили дурно скрываемый эротический характер. Старший группы предложил мужчине проследовать в отделение, но это так развеселило академика, что, сбив милиционера с ног ударом невероятно большого кулака, он с хохотом и нецензурной бранью устремился внутрь жалко освещённых дворов.

Прыгая по крышам автомобилей и грохоча по оцинкованной жести «ракушек», академик Чаломей скрылся по направлению Редьмы-реки.

На мужчине была надета фуражка капитана торгового флота, форменный китель и кальсоны с православной символикой».

- Тьфу ты! Гадость какая! – воскликнул Иван Петрович, смял газету и швырнул шевелящийся в воздухе комок куда следует (со дня на день народ нетерпеливо ожидал праздников и поэтому даже прилавочные урны смотрели в облака благородными бородинскими жерлами).

Иван Петрович с тоской достал из кармана серый кулёк с упругим кишмишем и принялся его неспешно поглощать. Он клал душистую ягоду в рот и, приладив её к нёбу, с силой давил языком, наслаждаясь мягким утробным звуком, даже не хлопком а, скорее, наверное, лопком.

Вдруг, неизвестно откуда появившийся, мимо Ивана Петровича, чуть ли не по самым носкам его ботинок, беззвучно проехал велосипедист в красной майке с непристойной надписью и рисунком на горбатой спине. Через минуту пришел со своим знаменитым ластиком основательно полысевший за год писатель.

Поговаривают, что в настоящей жизни никакой он и не писатель, а обыкновенный гомосексуалист и наркотиками каждый божий день объедается, но вот поди-ка ж, пишет прекрасные романы! Я, конечно, не верю в эти гнусные, завистливые сплетни.

К фонтану с корабликом в руках уверенно приблизился белоголовый мальчик. Писатель внимательно посмотрел на мальчика, и его карандаш резво побежал по белому полю пухлого блокнота.

Конструкция пиратского брига максимально проста. Это всего лишь грязный кусок пенопласта с воткнутым в середину прутиком, парус же заменяет чёрный целлофановый пакет.

Мальчик трудно взбирается на бортик и силится спустить судно на воду. Он свешивается через бортик, но длины его рук немного не хватает. Тогда мальчик просто бросает корабль к центру, поближе к невысокой вертикальной струйке, и Иван Петрович видит, как медленно и как-то по-будничному мальчик переваливается за мраморный бортик. Прозрачная виноградная ягода замерла у самого рта.

Иван Петрович слышит, как мальчик пищит и барахтается.

У Ивана Петровича начинают трястись руки, он делает круглые глаза, вскакивает и, раздавив пакетик с невинным кишмишем своим коричневым ботинком, устремляется спасать маленького человека.

Подбежав к бортику, он испытывает минутный страх и замешательство, семенит ногами и начинает, наконец, неуклюже лезть в фонтан.

- Зачем!? Что вы делаете, Иван Петрович, остановитесь, бросьте глупого мальчишку! – мысленно кричу я ему. Но ничего не слышит легкомысленный герой, и давно уже свернул он с тропинки верного сюжета, так старательно и с любовью для него протоптанного, свернул и сгинул в омуте самостоятельных решений и поступков, отдавшись на волю случая и безжалостных законов человечьего общежития.

Но где, когда сделал он непоправимую ошибку? Когда медленно, но упорно торговался за кишмиш? Когда лишних пять минут пронежил туловище в утренней постели, или напротив, с чересчур показной энергией вскинулся из кровати и застучал пятками на кухню?

А может быть, вообще виноват какой-нибудь неизвестный токарь по кличке, предположим, Жмых, который зачем-то крикнул под окнами в третьем часу: «Успеваем!» – что заставило Ивана Петровича открыть тусклые глаза и посмотреть на свою спящую руку.

Не знаю, очень многое может испортить день нервного мужчины.

Иван Петрович бросается за бортик, охает и шумно поднимает большую волну.

Поднявшись, сделав два шага и схватив кашляющего мальчика, Иван Петрович приподнимает его и волочёт прочь из воды. Волны капризно шлёпают его в узкую грудь.

Держа паренька, как кутёнка, за шиворот, Иван Петрович, в набухшем влагой пальто, тяжело дыша и покряхтывая, вылезает из фонтана.

Кораблик раскачивается и бьётся носом в фонтан, рядом плавает целлофановый пакет, пронзённый коричневым прутиком.

Спасённый мальчик испуганно смотрит на незнакомого ему человека, который сердито урчит и начинает выливать воду из ботинка. Шляпа спасителя беспомощно качается в зелёных водах фонтана, круглые стёкла его очков забрызганы мутноватой влагой. Глаза мальчика быстро заполняются слезами, он резко вырывается из придерживающей его руки и, оставляя на хрустящей дорожке мокрый след, бежит прочь.

Неожиданно он останавливается, поворачивается и показывает Ивану Петровичу свой длинный, чуть ли не змеиный язык. Иван Петрович стоит и ничего не понимает, с его ушей и бровей капает вода.

Вдруг мороженица решительно покидает свой прохладный куб и зачем-то бросается за мальчиком в погоню. Она что-то кричит, но разобрать можно только «Негодяй!» и «Откручу уши!».

К её тележке очень спокойно подъезжает неприличный велосипедист, отодвигает стеклянную створку, берёт вафельный стаканчик и, откусив, задумчиво отъезжает.

Иван Петрович, выловив свою шляпу, переминается, моргает и не знает, как же быть.

У него, впрочем, как и у меня, сегодня опять ничего не получилось.

Мне хочется подойти к этому бедному, смешному человеку и как-то помочь, посоветовать или просто ободрить простыми, добрыми словами: я встаю с лавочки, отряхиваю с колен каучуковую крошку, прячу в ладонях от несуществующего ветра пламя зажигалки, затягиваюсь и ухожу в сторону кинотеатра.

За моей спиной начинает зыбиться и расползаться белая повозка халатной женщины, грязный кусок пенопласта в тревожной воде; вот дрожь прошла по худой спине мужчины в мокром пальто и шляпе, рябью подёрнулись влажные следы, бегущие в глубину бульвара, да и сам я почти растаял, янтарным призраком покачиваясь среди холодных ветвей весенних, совсем ещё сонных лип.

Вячеслав Тилинин

ИКАР


Я сразу хочу развеять кое-какие нелепые сплетни и глупые слухи о том, что в раю, мол, не умеют писать: вздор, вздор, мы все здесь прекрасно пишем.

Старшие братья, как и положено, в бурых рясах до пят, каждое воскресенье быстренько выдают нам серо-зелёные тетради для письма, кому-то попадаются в клетку, а я сейчас пишу на листах в крупную линейку, обычно двенадцатистраничные тетрадки должны сдаваться каждую неделю, взамен нам выдают чистые.

Скрипят перья, ручки и карандашики, улыбаясь, тоже издают какие-то свои нежные звуки, и мерно заполняются листы аккуратными строчками. Несколько раз старшие братья просили меня писать стихи, им всегда нравилась их неспешная, корявая заумь.

Тут у нас всегда сыро. В густом сером воздухе постоянно висит мельчайшая водяная пыль, как будто рядом находится гигантский водопад, а ведь и на самом деле я постоянно слышу какой-то тяжелый, тихий гул вдалеке, будто кто-то старый тащит в жестяной ванне тряские дрова по булыжному льду.

Странно, но ночью этого гула не слышно, очень трудно уловить момент, когда этот звук исчезает, раз и нету, не слышно даже щелчка...

Выглядываю в окно, по серой, жирной грязи, причавкивая сапогами, идут старшие братья и несут на плечах свежее, бледно-изумрудное бревно – где они его взяли? Ведь деревьев у нас нет. Обычно брёвна они распиливают, колют на полешки и каждый день бросают у наших дверей штук пять-шесть, мы топим ими нашу добрую толстостенную печурку. По субботам мы лакомимся сытной полбой и чудесным золотистым картофелем.

Иногда в небесной золе раздаётся унылое жужжание, но приближается оно очень долго, и всё не знаешь, стоишь, вертишь головой – с какой стороны покажется неприметно растущая точка.

В первый раз, увидев горизонтально летящую грудастую женскую фигуру, я очень испугался. Но оказалось, что это всего лишь сестры, и только они умеют летать. Они летят в таком положении, в каком на носах старинных кораблей приковывались грозные деревянные девы – защитники отчаянных китобоев и иных распутных пиратов. Немного покружив, сестра останавливается в воздухе около какого-нибудь неприметного пухлого облака, и медленно, как утку на воде, её ещё продолжают вращать туманные струи прохладного воздуха, но чёрные глаза у неё при этом шастают остро и бойко.

Помедлив, сестра начинает проворно зарываться в густую муть облака: вот исчезла голова, втиснулись шерстяные груди и круп, и вот, наконец, пропали тёмные пятки.

И тогда наблюдавший из-под низкого крыльца старший брат, на ходу скидывая сапоги и шапку, с улыбкой взбегает по воздуху вверх, по невидимым ступеням, и, жмурясь, прячется в серой вате облака. Там у них свершаются скоротечные браки. Обратно старший брат спускается не спеша, застёгивая широкий ремень на одну дырочку потуже, покойно ступая на надёжные ступени, и, успокоенное, удаляется жужжание.

А мы ещё долго стоим, поглядываем на небо, будто ждём ещё чего, тихо переговариваемся, потом кто-нибудь один, пожав острыми плечами, тихо уходит, и понемногу все разбредаются.

Спим мы на узких кроватках в три яруса, последний совсем под потолком, расстояние между ними таково, что если лёг спать на спине, то так же и проснешься, перевернуться ночью нет никакой возможности, черные доски, на которых спит тёплый сосед сверху, находятся прямо перед глазами.

Просыпаемся мы по обыкновению поздно, нас никто не будит, спать можно хоть до обеда, но нет почему-то сладкого и тёплого желания повалятся, понежиться, может быть потому, что снов здесь никто из нас не видит.

Светит сквозь немытое оконце узкое солнце, шмыгают носы, поскрипывают перышки, ломаются карандаши, беззвучно несутся ручки, наполняются, тяжелея тетради. Надо успеть, через два часа за ними придут.

Но наша жизнь здесь совсем не так безмятежна, какой кажется. Иногда старшие братья раздухарятся, да повздорят – и пойдут квасить друг дружке носы чугунными кулаками, иногда кто-нибудь из наших на пустяках попадался: тетрадь не вовремя сдаст или не допишет, а бывали и такие, кто и вовсе писать отказывался. «Теперь, не пиши – пропало!» – смеются тогда старшие братья.

Специально для экзекуции приезжает на велосипеде человек в маске. Его боятся все. Обычно он приезжает на красном велосипеде; это большой велосипед с огромными колесами, краска на раме кое-где облуплена, ржавая цепь напоминает висячий мостик, перекинутый в джунглях над бушующей пропастью, помятый звоночек горестно тренькает на кочках, высокий руль скрипит на поворотах.

Он никогда не снимает свою старую волчью маску, и никто не видел его лица. Говорят, в других селениях есть свои люди в масках, но отличаются они друг от друга только цветом велосипедов. Да и селений всего-то три-четыре, может пять, не больше.

Провинившегося хватают старшие братья и бросают в открытый люк, похожий на канализационный; как они находят и отрывают эти люки под слоем глины и земли – не знаю, но появляется человек в маске, в его левой руке сияет что-то вроде паяльной лампы, и запаивает люк невидимым огнём.

Обычно я укладываюсь спать последним и некоторое время ещё стою и почёсываюсь в задумчивости перед моими жутковато замершими соседями, которые в темноте на своих узеньких лежанках похожи на далёкие книжные полки.

Что-то странное творилось со мной в эту ночь, я не мог, как раньше, быстро заснуть, не чувствовал обычной усиливавшейся перед окончательным сном тяжести и жалости в груди, хотя соседи мои сверху и снизу уже давно прилежно спали. Казалось, чёрная крышка сна вот-вот захлопнется надо мной, но какие-то вздохи, пощёлкивания и потрескивания не давали сомкнуться над моей головой нефтяным волнам небытия. Тот, что снизу, простудился, у него был забит нос, он дышал ртом таким звуком, с каким косарь широко и вольно идёт по лугу, глухо шуркает коса по хрустким и сочным стеблям, пружинист и лёгок шаг, до полудня уже не далеко, а вон и жена пришла и хлопочет в тени вчерашнего клеверного стожка, молока принесла, картошки, а Мишка малой, умаялся, спит, рожа неумытая, а по уху ползает зелёная муха; Мишка вот-вот чихнёт, наморщился уже конопатый лоб и нос дулей, приоткрылся рот с присохшей на верхней губе козявкой – и вздрогнула от неожиданности круглая спина жены ладного косаря, и опять я не могу уснуть.

Я лежал и долго смотрел в окно, больше ведь смотреть было некуда. И медленно, очень медленно стал меркнуть глухой свет в синеватом оконце. Я неподвижно лежал с открытыми глазами и наверное, снаружи было очень хорошо видно два светящихся крохотных кошачьих полумесяца в моих глазах.

Когда свет почти совсем заглох, я совершенно ясно увидел в окне темную волчью маску. Покачиваясь, как голова кобры, она долго вглядывалась в затопленную темнотой комнату, затем медленно съехала влево, исчезла.

Через несколько секунд в пах двери грянул страшный удар; удаляющееся бормотание, приглушенный смешок... Утром, выбежав на улицу, я увидел неровный, какой-то неправдоподобно страшный след велосипедных шин в густой грязи, словно две старые жирных гадюки вяло свивались и развивались в немощном брачном танце.

В общем, день как день, не стоит волноваться...

А под вечер нас переселили в новую избушку, её недавние обитатели были только что благополучно отрешены от блаженного мира за неизвестные нам проказы. Поговаривали, что верёвочку будто кто свить хотел, или секреты кой-какие выведывал у старших братьев – не знаю.

Я трудно привыкаю к новым жилищам, даже раньше, бывало, в весёлых южных домишках во время отпусков, стоишь в комнате, будто просыпаешься после долгого липкого сна, и не знаешь, где проснулся, ходишь, посматриваешь, недоверчиво трогаешь мебель, всюду мнится какой-нибудь досадный подвох. Так было и сейчас, и чтобы как-то поразвеяться, я решил заняться уборкой, предметы попередвигать, что ли. Эта изба ничем от нашей не отличалась, разве была чуть просторней и прохладней. Те же стулья, стол, бочка с водой, печь, печальные полки.

Там, за бочкой с ледяной водой, я и обнаружил, выметая чужой сор, тетрадку без обложки, так, всего несколько исписанных мелкой дробью листков.

«...Я летал низко и слабо, но какое же это было блаженство, мягко и медленно скользить в полуметре от земли, хватать листву, вырывать влажно-скрипучие травинки, гнать мелкую мошку, и потом, предупредительно вытянув руки, обнять ствол берёзы или молодого тополя, который через много лет станет тучным великаном, и будет рассказывать своим приятелям-старикам, какое он когда-то видел чудо – летающего человека. А ещё была у меня такая страстишка – писать стихи, вялые и замысловатые, вязь которых почти никто не понимал, кроме двух-трёх опытных поэтов, которых никто, к счастью не печатал, да и знал-то их один я.

Летать, как и писать стихи, мне больше всего нравилось по вечерам, это, конечно, смешно, но я всегда почему-то шептал себе по сотне раз, когда тихонько отталкивался от земли или склонялся над чистым листом: «Да не заклюют меня хищные голуби». Глупо, но всегда помогало.

Я не понимаю, ведь всё это прошло, для чего я пишу эти горестные записки, ведь и писать мне, в общем-то, не о чем.

...Часто, ночью, у нас на площади раздавались непривычные для искушенного городского уха цокот копыт и высокое ржание: на двух покусывающих друг друга за мохнатые шеи конях гарцуют смелые девочки-подростки.

Они катают золотую подвыпившую молодёжь (рысью ни в коем случае нельзя, растрясет!), которая постоянно толчётся около ночного клуба “Бэд ин Бади”, что напротив пельменной, а ещё девочки показывают доверчивым иностранцам свои нехитрые фокусы, зарабатывая, таким образом, себе и своим лошадкам на скромный овёс. На утро по всей площади валяются конские яблоки раздора.

Мы все здесь прекрасно живём, но мне как-то всё не очень, не совсем так; где-то давно уже закралась в мою жизнь какая-то подлая, неисправимая ошибка, когда я думаю об этом – мне представляется тонкий, полупрозрачный, растаявший брусочек сальца лежащий на щербатом блюдце.

Был у меня один школьный приятель, звали его Сергей, и был он почти единственным человеком, к которому я иногда захаживал в гости. «Отец, сухой, до поры до времени, асфальт», – так он иногда пошучивал, перехватив пару пива.

Это был молодой человек с толстым лицом и обширной системой синеватых вздутий на устрашающих икрах. Он постоянно жил в тощей экономии. Как-то раз, зайдя к нему по какому-то никчёмному делу, застал его беззастенчиво голым, кое-какие вещички просыхали на балконе, остальные отдыхали на спинке стула, что ж, весьма практично. В соседней маленькой комнате лежал на кроватке его пергаментный дедушка и шептал страшные слова.

На двадцать втором году Серёга полюбил есть перед сном чеснок и скупая жена наконец-то от него ушла, но он почему-то не запил, чем очень огорчил своих многочисленных институтских знакомцев. Его дедушка, едва перекатив за шестьдесят, смело вступил в тёмные закулисные материи волшебного мира нечеловеческих открытий, он становился то размораживающимся фиалковым светом, то лысым капризным котёнком, то пухлым карманным словариком, дающим перевод с замысловатого языка радиоволн на безликий язык базилика.

Сверху всё видится не совсем так, любая мелочь и событие обретает иногда иной смысл, другую окраску, и прелесть смотреть, как, сужая круги вокруг школьницы на остановке, покуривает и поглядывает на неё плотный мужчина в шапочке с задорным розовым помпоном, или как вскакивает и снова, покачиваясь, рушится, засыпая, усталый пёс.

Распластавшись над осенним парком, я часто видел, как белобрысая старушка бережно несёт в морщинистых лапках двухлитровую банку борща своей подруге Вареньке, с которой она поссорились в восьмом классе, и не разговаривала полгода из-за картавого новичка, он проучился в классе всего одну четверть и был навсегда увезён в уссурийскую тайгу, потому, что папа его делал головокружительную военную карьеру; старушке приходится идти со своей банкой через шумный насмешливый парк, но она никого не замечает, тихо улыбается и смотрит, как аккуратно переступают её маленькие острые ботики – ток, ток, вот и Варенькин загаженный подъезд, а уж до меня-то ей и вовсе дела нет.

Мужчина, с переносицей как у персидского кота, криво сидит на лавочке и продолжает вяло покачивать дерматиновую колясочку с настолько внезапно онемевшим младенцем, что опытные старцы, читавшие неподалёку свои газеты, недовольно заводили желтыми кустами бровей в нетерпеливых поисках нового, необходимого им для чтения, раздражителя.

Укутанный зимой, как космонавт, ребёнок пытается сдвинуть с места оставленный великовозрастными шалунами огромный снеговой ком, он уперся маленькими мохнатыми клешнями в подтаявшую стену, резиновые сапожки скользят, но снежный глобус равнодушен, тогда на помощь приходят красная лопатка и хитрый друг Алёшка, с которым они прорывают к центру белой земли таинственный тоннель, и сидят в утробе снежного мира, пока их не находят заплаканные матери и Алёшкин весёлый отец. А я сбоку, между третьим и четвёртым этажом, покачиваясь, записываю:


Я верю, чудес не бывает,

Мечта никуда не ведёт,

И муза, что с крыши слетает

Не нам свои песни поёт...

Бесцельны все оползни мысли,

Шажки и ужимки души,

Костёрчик из липовых листьев

Скорей сапогом притуши…

С усталого ослика спешусь,

Прощай, мохнабрюхий дружок!

Скорей всего, завтра повешусь,

Труби, ангелочек, в рожок.

В эти дни я чувствовал в себе какой-то особенно благодатный прилив сил.

Возвращаясь из магазина, я в безотчётном порыве радостного предвкушения сильно оттолкнулся и, пролетев на довольно большой высоте около пятнадцати метров, опустился около табачного киоска, который и напомнил мне, что сигареты – вещь весьма и весьма смертная.

Я уже говорил, что никакого особого интереса со стороны окружающих мои прыжки и полёты почему-то не вызывали, так было и на этот раз, разве что остался стоять с чёрной норой вместо рта кривой продавец кровяных шариков, рядом с ним стоял мальчик, сын, что ли, он был болезненно толст и всегда носил тюбетейку. Всюду на рекламных щитах висели плакаты с потрёпанным дьяволом – в это время у нас в городе гостил известнейший музыкальный рыцарь и литератор. Ветер сегодня был настолько сильным, что даже сворачивал красные угольки сигареток в уголках ртов приземистых мужчин. Сегодня мне не трудно было летать. Этим вечером мы опять собирались встретится на нашей плоской, начинавшей давно уже плешиветь крыше (молодой ещё для полковника, жилец последнего этажа, сатаневший от нашего грохота, сейчас, наверное, уже и не вспоминает свои к нам отчаянные вылазки, что ж – другое время, иные забавы).

Обычно по пятницам мы собирались на крыше двенадцатиэтажки и сидели, курили, пили вино, иногда кто-нибудь приносил из дома гитару; всегда почему-то мы ждали этого с особым нетерпением, будто что-то сейчас важное свершится, так иногда ждёшь каникул, или собираешься на поезд.

Честно сказать, я не люблю пения гитаристов. Обычно гитару приносил Саня, и она была похожа на пустой портсигар его отца филолога. Никто из знакомых не спрашивал меня, почему я летаю, как я это делаю, не просил показать, научить, как будто мои парения были пресной обыденностью или просто забавной ненормальностью, только Серёга иногда презрительно хмыкал; например, сегодня, когда я молодцевато, точно в назначенный срок, вынырнул из-за обитой жестью крыши голубятни, держа в руке бутылку красного вина. Наверное, только я и слышал в этих хмыканьях далёкие отголоски печальной, тяжёлой зависти.

Маломощный Шура Гусев принёс с собой чудесный фотоаппарат, сначала его все хватали и норовили сфотографировать на вытянутых руках своё изумлённое лицо, чуть позже каждый занялся поиском объектов для своих более-менее художественных изысков. Сфотографировали облупившуюся трубу вытяжки мусоропровода с бегущей по ней весёлой струйкой, и Мишку с расквашенным носом.

Я предложил было пофотографировать голых жильцов, подкравшись к какому-нибудь неосторожному окну, но фотоаппарат мне почему-то не доверили, и я сфоткал злую ворону, разноцветную кучу битых стёкол и сморщенный кулачок сиреневой жвачки на кремнистом поле рубероида.

Когда кончилась плёнка, играли в смешную дрессуру: подбрасывали вверх рваные кусочки батона, которые нужно было, клацая зубами, налету хапать; всё-таки павловские питомцы умеют это делать гораздо элегантнее пьяных студентов.

Потом мы играли в школьную игру с заразным названием, бегая по крыше и кидаясь друг в друга увесистым клубком из связанных тряпок. Мне в этой игре использовать своё удивительное свойство строго-настрого воспрещалось. Так как тряпки были влажные, иногда выходило очень больно.

Набегавшись и нагоготавшись, приобретя солидные, хрипловатые баски, мы вернулись на место наших посиделок и обнаружили, что кое-кого не хватает. Не хватало Серёги. Красноватые взгляды тревожно заметались по крыше и вдруг заметили его, вцепившегося за ограждающие перильца, висящим над бездной, на хмельной роже отважного акробата блуждала самодовольная улыбка. Секунды две мы изумлённо на него таращились, потом Мишка и Митя с проклятьями бросились к безумцу.

Вместо того чтобы втащить его за шиворот на крышу, они с остервенением принялись тянуть на себя и отрывать его руки от чёрного метала. Слышалось оглушительное сопение, хрип, шарканье, кто-то скрипел зубами, несколько раз Серёга был назван человеком с нетрадиционной сексуальной ориентацией.

После непродолжительной возни бессмысленно улыбающееся лицо исчезло, а несостоявшиеся спасители изумлённо отпрянули от зловещего края.

Грохнули литавры, извиваясь взвились трубы, мой час настал!

Я вскочил, подбежал к бортику крыши, взмахнул руками и, широко открыв глаза, нырнул. Воздух засвистел, закорчился, раздвинул познания глаз.

Сверху я видел, как посреди дороги резко и угловато совершает свои дикие манёвры безумный, обречённый пешеход. Очкастый нечестивец, кряхтя, окунулся в благодатный бак с отбросами. А ещё, уж не знаю как, я заметил Серёгу, уже беспечно сидящего на балконном козырьке последнего этажа и что-то кричащего Митяю и Мишке, которые, оцепенев, наблюдали, как отчаянно я борюсь с бездушным пространством.

Я кричал и тужился, размахивал неоперёнными ладошками, и в какой-то момент мне всё-таки показалось, что я чуть-чуть замедлил своё безнадёжное падение. Но через мгновение, щедрый асфальт («сухой, до поры до времени!») отвесил мне прямо в лицо шершаво-горячую пощёчину. Но на этом я вынужден прервать свой рассказ».


Каталог: app
app -> Искусный проситель
app -> Көшпелі сауданы жүзеге асыру үшін орындар Кегалардағы, рол барлардағы наннан жасалған квас
app -> Нормативтік құқықтық актілерді мемлекеттік тіркеу тізілімінде 2010 жылғы 25 мамырда №5-1-145 тіркелді «Көшпелi сауданы жүзеге асыру үшiн орындар белгiлеу туралы»
app -> Новруз сцфряси
app -> Azяrbaycan цzцмцndən qidali яrzaq mяhsullari (Monoqrafiya) b a k I – 2009 Аз Я11 ббк 45 2 Rяy verяnlяr: Азярбайжан Кооперасийа Университети «Ямтяяшцнаслыг вя експертиза»
app -> Kафедрасынын мцдири, b е. d.,prof
app -> Современная абстракция разрушенный Гештальт
app -> Шығыс Қазақстан облыстық мәслихатының №20 сайлау округі бойынша депутаты


Достарыңызбен бөлісу:
  1   2   3


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет