Вячеслав Тилинин



бет2/3
Дата01.08.2020
өлшемі477.47 Kb.
1   2   3

АЛМА-АТА

Памятка отъезжающему


Я бегу по высоким залам аэропорта, толкаю раздраженных ожиданием людей, спотыкаюсь о звенящие алкогольным стеклом пакеты из магазина беспошлинной торговли, в голове моей весьма и весьма не нормативно. Потом насытились не только рубашка на спине, но и новые зебровые носки. Я очень сильно опаздываю.

Передо мной шатко и быстро движутся головы в бейсболках носильщиков, бойкие глаза газетоторговцев, хмурые фуражки милиционеров, красные и зелёные коридоры, тележки, бирки, пробки и жвачная фольга на гранитном полу. Мне бы очень не хотелось, что бы вы узнали, как закончится эта история. Скоро я сяду в кресло красной кожи в передней части серебристо-пузатого Боинга, закажу у стюардессы сто грамм джина и буду пялиться на суетящихся под отягощенными керосином крыльями авиаинженеров с рациями, на отъезжающие налегке мясистые топливозаправщики, юркие машины с мигалками, на проворных униформенных человечков обременённых неведомыми мне профессиями.

Вот я уже почти вижу, как ловко работает мускулистый грузчик, мой старый знакомец Валера – усатая гроза кроссвордов и отчаянный потрошитель чемоданов, трудится он, конечно, на международных рейсах. Это ему я позавчера передал мою желтую контрабандную сумку с черной надписью известной спортивной фирмы. А сегодня Валера, минуя вялые таможенные органы, забросит её в багажное отделение, и я полечу в Алма-Ату. Билет в бизнес класс я заказал ещё две недели назад.

Через три часа полёта, продравшись сквозь воздушные недра, самолёт взвизгнет своими толстыми шасси по горячему алма-атинскому асфальто-бетону и я, вдохнув душный азиатский воздух, приступлю к исполнению своего плана.

Интересно, различу ли я запах дынь или абрикосов в керосиновом чаду на лётном поле и вообще, какая у меня будет стюардесса? Хорошо бы тугой сплав из тоненькой блондинки и шатенки в соках. Или неплохо было бы кого-нибудь из местных. Но, посмотрим, - сюрприз в такого рода ситуациях - вещь, всегда приятная, надеюсь, курносых толстух там не держат.

Да, улететь, забыть за двадцать лет основательно присмотревшийся, залапанный город… Эх, столица, как же ты мне надоела, родимая!

Нет, я, конечно, выезжал, путешествовал, не подумайте - студнем лежачим никогда не был. Отпуска, командировки, это всё как положено, всё как у порядочных человеков. За эти годы я побывал на всех континентах, кроме, конечно, Австралии. Туда мне пока накладно. Но, ничего, скоро разбогатею, да и гонорар, надеюсь, будет регулярно подпитывать.

Но, всё ж, как и работу нужно менять хотя бы раз в пять лет, мы же, всё-таки, не японцы какие-нибудь, так, мне кажется, нужно с такой же частотой менять себе и города. Иначе… а что иначе? Да в общем-то, и ничего. Скука. Некоторые и моря ни разу в своей жизни не видели и ничего, живут себе, нимало не тужат. А про работу мне постоянно твердит один мой друг, который сам уже вот как восемь лет сидит за одним и тем же рабочим столом, - только компьютеры меняются, да начальники, да его очки. Кстати, у меня дома компьютер присоединён к клавиатуре такого вида, что можно бы подумать, что на ней ещё дремучий Лео Толстой свою Анну Каренину ваял.

И вообще, в последнее время на мир я смотрю каким-то пожухлым, кисленьким взглядом. Все стало шатким и размытым. Сплин да и только.

Этот мой знакомый грузчик, Валера, он вот скуки не знает – хороший и немного грустный человек, только деньги любит без меры. Но уж так ладно устроен человек - ни солью его не корми ни мылом, дай бы только перескочить в вагон классом повыше и, чтобы ноги на стол. Ну и что ж, почти все мы такие, по образу и подобию. А ведь когда-то он проявлял удивительные чудеса милицейской мимикрии. Служил «опером» в Новосибирске, но всё деньги, деньги, да неукротимая воля к власти. Погорел на каких-то наркотических взятках. Героиновую молодёжь ненавидел он люто, но денежные знаки принимал исправно. В этом я, впрочем, никакого противоречия не вижу. Потом он, устроившись в Москве, сменил несколько профессий, был сторожем, кондуктором, курьером и даже совершал на хлебозаводе какие-то полезные движения руками.

Теперь я, сырой, запыхавшийся, на нужном месте, - регистрационная стойка номер двадцать один.

Может быть, и мой рейс тоже задержали, эх, жадность, и откуда ты только берёшься? Надо было с самого начала такси ловить, дурак, - как всегда жаба задушила!

- Тут регистрируют рейс двести двадцать пять!? - бросился я к мужчине в черной форме.

- Секундочку, - фуражка его сверкнула лаково.

А сердце мое колотилось уже не в горле, а где-то в мозжечке. Нужно немного отдышаться – полдела всё-таки сделано.

Ну, а теперь позвольте отпихнуть нетерпеливым локтем время немного назад.

Вчера, например, я ходил в спорт зал: упруго прыгал вокруг груши и тужился под штангами, потом полтора часа гонял в футбол на стадионе. Затем, наша щедро проигравшая команда обильно проставлялась в баре. Кстати, на воротах стоял не я.

Пришел домой около двенадцати и, не раздеваясь, разметался на полу.

На днях вызывал водопроводных дел мастеров, а то что-то под ванной постоянно стали образовываться зловонные болотца. Пришел лишь один пожилой федеральный сантехник со своим характерным духом состоящим из смеси ароматов изоленты, прелой спецовки, ржавых винтиков, влажных пассатижей и отполированных до блеска грубыми руками гаечных ключей. Ну ещё, конечно, присутствовал едва заметный запах свежевыпитого пива. Лица его я не рассмотрел как следует, видел только подошвы коротко обрезанных кирзовых сапог и нижнюю часть туши, другую, главную его половину, работа засосала под ванную.

Кстати, исправил он всё достаточно быстро и лишнего не взял.

Ночью я ошалело проснулся, опрокинул стул, перебрался на диван, и краем уха приметил, - в чёрном пространстве комнаты безнаказанно нудило звено невидимых комаров.

Два будильника, один - музыкальный центр, а другой древний, с двумя блестящими ключиками в круглой спине, вспугнули меня утром с дивана почти одновременно. Две отвратительные караморы шлёпались и тыкались жалами по копчёным сигаретным дымом потолочным углам.

Шатаясь и сшибая косяки, прошел в туалет, бессмысленно постоял, затем, неуклюжим лунатиком залез в ванную, смыл вчерашние вонь и сало, затем долго распаривался, лёжа в воде по самые глаза, почитывая распечатки любопытного болгарского писателя тридцатых годов. Временем до выхода из дома я располагал вполне.

Дочитав последний лист, я с шумом восстал из ванны, вынул пробку, а из навесного шкапчика жесткую мочалку и начал густо натираться миндальным мылом. Куски тяжелой пены шлёпались в убывающую воду, таяли и быстро растворялись, как те мимолетные виденья.

Наконец, плотно зажмурившись, я начал грубо намыливать мочалкой лицо. Есть у меня, знаете, такая слабость. Жестко пройдясь по носу и щекам я поскоблил лоб и потянулся за душем. Два раза чем-то дзынькнул на полочке, уронил в раковину лёгкий пластмассовый тюбик, наконец нашел, и тут я вдруг понял, что стою совсем не в ванной, а в какой-то каменной черной норе, и моё лицо трогает чья-то холодная рука. Ещё я слышал успокаивающий, но в тоже время как бы предупреждающий шепот на незнакомом языке. Я затрудняюсь описать возникшее у меня дикое чувство страха. Мне показалось, что я дряблый воздушный шарик, выпущенный озорной детской рукой в фортку и возносящийся в суровое новогоднее небо. Вдруг ледяной свет брызнул мне в глаза и в ужасе я чуть не вывалился из ванной.

Что это было, что за шутки?!

Страшно обварив себя студёным душем, со стоном выпрыгнул и, пробежал на остеклённый балкон, оставив за собой на ламинате выпуклые, дрожащие лужицы. Настежь растворив окно, широко вдыхал утренний воздух, закалялся, приходил в себя.

Вернулся в ванную, приладился перед зеркалом и злобным щелчком выдавил белый жгучий прыщ.

Потом я с редким удовольствием обрил лицо, не тронул, правда, своих грустных песочных усов, - пусть ещё покустятся, пощекочут кой-кого. Брови, конечно же, тоже оставил, хотя толку большого я, честно говоря, в них не нахожу. Собрал вещички, покривлялся перед зеркалом. Изобразил себе живую картинку, как я, стоящий перед таможенной стойкой подвергаюсь допросу:

- Ваш билет, декларация?

- А вот они, пожалуйста! - и с комичной роботовой деревянностью протягиваю потребное служащему.

- С какой целью следуете?

- Причины у меня личные.

Перед полётом, да и в процессе, подумалось мне, обязательно нужно заправиться. Это - аксиома. Лететь мне долго, высплюсь.

Суетливо оделся, оглядел сиротеющую на глазах комнату, надел очки, присел на традиционную дорожку, вздохнул и стал возится с замками.

Кстати, оставил не вынесенным омерзительное помойное ведро, переполненное влажным мусором. Пускай себе посмердит. Небольшой, такой, сюрприз для соседей, любителей в выходные дни бурить в стенах дырки. Не факт, конечно, что запах до них доберётся, но, на всякий случай пусть себе постоит.

В ботиночках, на прошлой неделе со своеобразным вкусом изуродованных в армянской ремонтной мастерской я вышел из квартиры, замкнул дверь, затребовал лифт. Со скрежетом прогудел вниз.

Дворник дядя Витя широко шаркал по сырому асфальту своей особой, похожей на бороду Карлы Маркса метлой. Два года назад он с красным дипломом гостарбайтера прибыл в Москву со своим беспокойным семейством. У дяди Васи звучная фамилия Колобанов. Ему приходиться быть очень отзывчивым.

Я сбежал с крыльца подъезда и парком зазмеился к ближайшему кабаку.

В парке, проходя мимо тощей попрошайки, наряженной узбечкой и с целым выводком чумазых детей, я пожал плечами и улыбнулся в ладошку: так, маленькие жесты мнимой доброты.

Ночью прошел дождь, я шел и давил каблуками нелепых дождевых червяков, толстых и тонких, прозрачных и фиолетовых - всех которые попадались мне, некоторых злая судьба каким-то образом занесла даже на асфальт.

Шлёпая и посмеиваясь, я посмотрел налево, на каштановые горбыли ветхого забора охранявшего автостоянку времён царя гороха.

Здесь, среди самопальных гаражей, окруженных дотлевающими остовами «запорожцев» и «копеек», моя нежно измятая акварелька детства плавно перекочевала в косые рамки отрочества.

Рядом с гаражами когда-то ядовито пыхтела гуталиновая фабрика «Радуга», но, в славных традициях российского воровства, за десять лет новой власти похищено и распродано было практически всё, куда-то увезли даже многотонные бетонные стены. Наверное, теперь кто-то строит себе гараж для машин посолиднее.

Но вот и отрочество прошло, как прохожу я сейчас парк наполненный лиственницами с бессильными ветвями, липами, берёзами, невысокими дубками и пущена для разнообразия петлистая дорожкой из красного щербатого камня. К пейзажу прилагались так же лавочки, урны, мусор и спящие на кучках листвы небольшие продолговатые собачки.

В середине парка, на двух сдвинутых друг напротив друга лавках веселилась и шлёпала картами какая-то опухшая, бесполая пьянь. Метрах в пятнадцати, на персональном раскладном тронце с холщовым сидением, невозмутимо боролся с газетой

старик с конопатыми кистями. Возле картёжников в шелухе подсолнечника суетилась насчёт пропитания самая беспощадная птица – воробей.

Я остановился, неторопливо закурил, одновременно зорко вглядываясь в сизые лица на лавке. Воробей тем временем быстро сгустился в громкую коричневую стаю и стал рвать на части кусок бледно-оранжевого батона, брошенного отзывчивым стариком. Почему воробей беспощадная птица? Просто мне довелось один раз увидеть, как воробьиная стайка насмерть заклевала своего собрата; не знаю, может он, конечно, как-то провинился страшно – жену чужую увёл или стаю в беде предал, но с тех пор смотрю я на них как-то с опаской.

В моём подъезде, на втором этаже у нас живёт мистик Иванов, он упорно борется с исламом – ничего не покупает на рынке и не советует делать этого всем жильцам подъезда. Прижав меня как-то в лифте, он, настоятельно советовал креститься.

Во время возникшего короткого спора Иванов, жестикулируя локтями, ловко передвигал фундаментальные плиты религиозного сознания. А вот, кстати, и он, - Иванов идёт по парку, с больной головой набекрень, щёки присыпаны щетиной, эх, Пётр Андреич, где ж твои массивные плиты?

Не узнал меня, и это очень неплохо.

С трагическим выражением спины Иванов свернул на тропинку и углубился. Пора и мне.

Обычно уже в это время заведение бывает весьма оживлено пьющим человеческим мясом. Моё испуганное лицо прошлось в зеркалах, вот я заметил себя уже у стойки - вежлив, улыбчив в глазах разливающего; оплачиваю напиток, плюс дородный яично-рисовый пирог. Отхожу в сторону, к двухместному столику закиданного бурым хлебным крошевом, употребляю. Совершаю паломничество к стойке ещё два раза. Теперь, пожалуй, достаточно. Теперь можно осмотреться, понаблюдать, что-нибудь записать в блокнот с лохматыми и серыми краями. В этом баре я всегда становлюсь так, чтобы мне была видна информационная доска которая озаглавлена красной тушью: «Санпросвет бюллетень» - мне почему-то очень нравится сочетание этих странных слов.

В углу, как обычно в этот час, сидел хозяин заведения - здоровенный азербайджанец и мощными движениями резал кусок крепко прожаренной баранины. По красному пластику его стола катались несколько влажных горошин, на салфетке лежал заживо исщипанный лаваш. У ближайшего ко мне столика, другой ветеран пищевой промышленности потреблял канапе с блестящей сельдью. Это универсальная закуска для малоимущих или жадных до опьянения, хотя есть, конечно, ещё и подслащенная мандарином газ-вода.

Я улыбнулся через кружку, - это вошел и разложил на целлофановом пакете свою изысканную снедь, земляк хозяина заведения, тощий Назим. Я подмигнул ему, как-то раз мы с ним пили настоящую краинскую горилку. Наверное, не помнит уже. Я слышал, что однажды он, живя на свалке, за условную мзду вываривал для местной публики в каком-то особом растворе матрасы от вшей. Чем и жил некоторое время. Теперь он каким-то чудесным образом поправил своё положение.

Назим уселся, нарубил сырокопчёной колбасы, настругал сыру, подрезал чёрного хлеба, сильно выдохнул: «Хы!», быстро налил в рюмку, и опрокинул холодную жидкость в желтозубую пасть.

Ко мне тихо подошел знакомый маляр Петя Каменев, талантливый в прошлом гитарист и щелкун на пальцах. Сейчас на нем была оранжевая куртка с крупными блестящими кнопочками. Петя взглянул маленькими розовыми глазами и сокрушенно вздохнул. Послышался запах перегоревшего лука и спирта. Я заказал ему кружку пива и тёртую редьку с густым рапсовым маслом. Мне почему-то захотелось, что бы его завтрак сегодня выглядел именно так. Принесли, надо сказать, на удивление быстро. Говорить мне с Петей было не о чем.

Возле маленького дымного окошка шелестели плащами и ветровками четверо глухонемых, все почему-то в чёрных кепках.

Позавчера, договариваясь о своих делишках с грузчиком Валерой, я здесь кушал шейные мускулы свиньи, зажаренные с овощами. Валера лаконично питался сосисками с тушеной капустой. Осторожно, пластмассовым ножичком он резал сосиски на равновеликие кусочки, погружал их в горчицу и, недоверчиво оглядев, отправлял в рот.

Я передал ему свою сумку, уже упакованную в хрусткую коричневую бумагу и деньги, поговорили немного про мобильные телефоны, пошутили про наш жалкий российский футбол, ну и за женщин, конечно.

- А ты знаешь, - вдруг говорит он мне, - я ни разу на самолётах не летал, и не полечу, наверное, никогда. Я постоянно на поезде. Даже когда из Сибири перебирался.

– Аэрофобия, наверное, - добавляет он, двигая кадыком, глотая грушевый компот.

– Ага, и не летай. Аэрофобия, - говорю я, - страшная болезнь, - она сейчас многих косит.

В прошлом году он по гланды погряз в незаконных соитиях, теперь вот жалуется и спрашивает, как избавиться от прикипевшей к нему замужней сладострастницы. Я мгновенно порекомендовал, он засмеялся.

Потом он посетовал, что уже около девяти месяцев играет в какую-то гигантскую и запутанную компьютерную игрушку, всё никак не может обмануть и подстрелить одного пронырливого монстра. Говорит, что истерзан кошмарами и неважно питается. Я слушал его в четверть уха, больше наблюдая за движениями организмов в прокуренном зале. Потом Валера стал рассказывать про свою удивительную биоинженерную находку, что вот, мол, когда будет наука делать маленькие компьютеры, то неплохо было бы их вживлять людям в мозг:

- У каждого, понимаешь, в голове процессор, а к нему можно и радиотелефон подключить, и интернет обозревать, жаль вот принтер нельзя, картинки печатать. Идёшь себе в гости, а сам фильм какой-нибудь смотришь, а другим полушарьем в игрушку играешь, - это какая ж экономика времени!

- А что, у всех одинаковые процессоры будут? – спросил я.

- Нет, что ты! У всех разные, - кто какой себе купит! Хочешь со слабым ходить – ходи, ну, понимаешь, да?!

Я с болью представил себя одиноко сидящим на лавочке в зимнем парке со слабым процессором в голове, одно полушарье молодого Толстого читает, а другое что-нибудь в духе Антон Палыча сразу набело записывает, действительно и экономика тебе и благодать полезная!

- Жаль вот, отвечаю ему, - нельзя суперкомпьютеру свои бытовые дела поручить…

- Ну почему же нельзя! – горячится Валера…

Странно, в общем-то, ничего удивительного и не происходит, но почему-то такие вот незначительные фрагменты и остаются одними из самых светлых пятен на ковре нашей жизни.

И живёт зачем-то этот человек с чёрствой походкой, и ежинного цвета причёской. Ну вот он, ест, перемещает тяжести, портит воздух, а ведь у него ни детей, ни друзей. Ну, зарабатывает, может быть не плохо, левые ещё деньги постоянно падают, как мои вот сейчас упали, ворует… а, да! Воровать это ведь тоже, наверное, азарт и своеобразный смысл, но ведь всё равно деньги-то тратит на ерунду, вживит себе какую-нибудь глупость в голову и будет ходить, в игрушки стрелять, м-да… а что, забавное кредо.

- А что, Валер, - каверзно озадачиваю я, - бог-то имеется на нашем свете?

- Бох-то? – Валера внимательно посмотрел на красный кружок сосиски, - Эт вряд ли, - загрузил продукт в рот и сочно зажевал.

Я вот заметил одну небольшую особенность – люди, нарезающие огурец вдоль, как правило имеют техническое образование, они не склонны к велеречивым разговорам, часто среди них встречаются воры, люди нарезающие огурец колечками – романтики, они курят без меры, часто просыпаются под столом, сам же я просто беру огурец руками и кусаю резцами, иногда, конечно и я оказываюсь под столом.

- Наверное я алкоголик, но большинству моих знакомых это нравится, - задумчиво прибавил Валера в конце.

Пора бы мне из бара и поспешить. Беру ещё кружку пива, и, торопливо, по-пастернаковски тараща глаза и крупно глотая, выпиваю. Метнулся в туалет, навизинил глаза, вышел. Назим тоже закончил свои процедурные возлияния. Выйдя из кабака, он свернул с дорожки и обратился за нуждой к доброму раскоряке тополю, долго стоял, покачиваясь с каблуков на носки.

Я же торопливо шагаю на автобусную остановку. Навстречу прошли две хохочущие девушки, с такими тёмными глазами, что и зрачков не видно, «студентки, наверное», - подумал я и мгновенно представил их с собой в игривых перспективах. Прошли, я поводил средней чуткости носом. Пахло, знаете ли, весьма недурно. Да, действительно, что-то такое счастливое разлито сегодня в родниковом осеннем воздухе.

А ещё вчера всё было серо, ветер здоровенными лапами тряс деревья, задирал кутающихся человечков, стараясь залезть поглубже в душу (или ещё куда), листья, как безобразные птицы метались по шершавому небу. Всё было серым - серые дома, улыбки, куртки, младенцы, вывески, и даже далёкий красный автобус и тот был серый. Но сегодня вторник и сегодня всё по-другому. Даже птицы, казалось, сегодня щебетали шепотом. Провожают меня, чувствуют, негодницы, волнуются.

Стою на остановке, подкатил горец на аспидных жигулях. Вопросительно постоял, прикурил, ржаво тронулся, голова его медленно поворачивалась вслед плотоядно устремлённому взгляду, - рядом со мной стояли и демонстративно курили две старшеклассницы в восхитительно кратких юбках.

Увлёкшись разглядыванием небритого автолюбителя, я в забвении пропустил свою гулкую пивную отрыжку, - школьницы вздрогнули и внимательно на меня посмотрели. Проскрежетала милицейская шестёрка, с зевающим на переднем сидении бобром в мышастом мундире.

А вот эту бабёшку я знаю, знаю! Толстуха с улицы Полярной, простая, как колесо. На данное время она щедро делила своё замужнее лоно со студентом-менеджером, и начинающим фотографом. Ни капли осуждения, между прочим, с моей стороны. Она всего на три года старше меня, учились вместе в институте. Странно, есть один человечек, тоже из наших бывших, он всё про всех знает, и если я его где-нибудь встречаю, всегда это выходит как бы случайно, он мне в щедрых импрессионистических подробностях рассказывает, кто, где, когда. Так вот, пять лет назад она преспокойно погрузила себя в пучину пьянства о чём, кажется, и сейчас не жалеет. Она прошла по противоположной стороне улицы и свернула за угол.

Я забрался в автобус, прошел на передние свободные места.

С третьей попытки бабушка в практически негнущемся пальто, всё-таки, привалила меня своим душным боком к окну. Незамедлило запотеть. Густоседой мужчина, в крепких очках, полосатых брюках, сутулый, - вот зачем ты так внимательно смотришь на меня? Ты, наверное, часто вместо аскетического «да» медленно проговариваешь «добро».

Вскоре старушка заворочалась к выходу; повсюду распространился дух болезней и лекарств.

Крупный, только что вошедший дед, в шапке-пирожке, уверенно оттеснил потёртыми локтями автобусных постояльцев и плотно посадил ворсяной зад по ходу движения, заурчал, исполнил несколько глухих нот, и, наклонив седой жбан налево, профессионально залюбовался сидящей с боку не пожилой ещё дамкой. Старуху свою, небось, в узде держишь цепко, хотя, нет, старуху свою ты, поди, схоронил давно. Гниют сейчас мирно старушечьи косточки где-нибудь на кладбище в Мневниках или Лобне, могилка в полыни, лютиках, птахи щебечут, душа, небось, в аду запекается, а старичелло твой на барышень в транспортах умиленно зарится.

Я всё следил, скрывая удовольствие, как старик щеками, губами, бровями, делает всякие заигрывающие движения, стараясь привлечь внимание женщины. Его глубоко воткнутые глаза смотрели ласково и печально. Он, наверное, носит какое нибудь экзотическое имя, например: Карп Ярославич Ягодка. Дед посмотрел на меня сквозь мохнатые ресницы и, как мне показалось, он угадал о чём я думал. Вот проезжаем знаменитый клуб, где тусуются всякие экстремалы, - пьют, поют, пляшут, смотрят самодельные фильмы. Два года назад я бывал там почти каждую субботу, но тогда у меня, конечно, валютный запас был гораздо солиднее. Редко когда я покидал этот клуб не отлюбив в укромном уголке какую-нибудь размягчённую текилой загорелую сноубордистку или загорелую подружку сноубордистки.

Из дверей клуба вывалилась голосистая группа подростков с ещё не оформившимися, сдобными лицами. Голосов я, правда, не слышал. Скоро уже метро. . Примерно пятилетняя девочка, прилипшая к «стеклу кабины водителя» всё время переживала, что «автобус сейчас ударит в спину» тащившегося впереди желтого автомобильчика. Конечно, обошлось. Через две остановки автобус слабой своей перистальтикой выдавил меня в обширную, но неглубокую лужу на остановке. Интересно выгорит ли что-нибудь там у Карпа Ярославовича?

От остановки, обгоняя всех, устремился в метрополитен имени Аида. Ещё раз посмотрел на часы, скукожил чело, но мысль о взятии такси отмёл, как экономически необоснованную. Погружаюсь в урчащие кишки метро.

Народу в вагоне довольно плотно. По широте душевной не преминул запустить свою изысканно узкую руку в карманный зев впереди смотрящей куртки. Но, кроме «Явы» в мягкой шкурке, не поживился я ничем. В переходе румяный толстяк, шатаясь, предложил купить у него открытки или пожертвовать пятнадцать рублей в фонд какой-то там любви и согласия.

Естественно, отказал. Ещё чего, толстяков любвеобильных плодить. Вот смотришь на лицо, практически, каждого второго жителя и думаешь: «Эх братец, как же всё-таки жизнь-то тебя изуродовала!»

Вот, если бы я был писателем, я бы обязательно творил вот из всякого такого ахматовского сора и подручных мелочей, никому особо не нужных и от того, наверное, бесценных. А может быть на мшистом уклоне жизни я именно этим и займусь, построю мелкий домик в продувных горах, да и преступлю к тернистому писательскому ремеслу. Дам отдых изношенной душе. Мне будет нелегко. Я буду во многом нуждаться. Летом я буду выть и изнывать от зноя, а зимой поскуливать от лютой стужи. Иногда я месяцами не буду видеть людей. Только какая-нибудь Айбике Рыскулова, на артритном ослике будет привозить мне сирую пищу - хлеб да кумыс, да ещё немного скверного табаку. Скупая речка Каркара всегда напоит меня льдистой водой, возможно, буду на кого-нибудь охотиться. Пить воду горных рек, долгожители говорят, полезно! Иногда от тоски придётся устраивать душераздирающие медитации. Буду помаленьку метать свой бисерный почерк в толстый еженедельник из поддельной кожи. Конечно, романы мои будут от перезрелости и подмяты, и подтаявши с бочков, может быть кое-где даже уже и с небольшой гнильцой, но, в общем-то, тем, у кого крепкие желудки, этими тёмными сочащимися райскими грушами питаться можно будет вполне безбоязненно. Первый роман свой думаю назвать «Публичный дневник Онаны». Косматые критики с раздражением отмечали бы его «пучеглазую предметность». Да! - Не забыть бы посетить знаменитый алма-атинский туепитомник. Взять ночным тайком на поруки пушистую зелёную девушку, кормить раз в неделю топлёным снегом.


Каталог: app
app -> Искусный проситель
app -> Көшпелі сауданы жүзеге асыру үшін орындар Кегалардағы, рол барлардағы наннан жасалған квас
app -> Нормативтік құқықтық актілерді мемлекеттік тіркеу тізілімінде 2010 жылғы 25 мамырда №5-1-145 тіркелді «Көшпелi сауданы жүзеге асыру үшiн орындар белгiлеу туралы»
app -> Новруз сцфряси
app -> Azяrbaycan цzцмцndən qidali яrzaq mяhsullari (Monoqrafiya) b a k I – 2009 Аз Я11 ббк 45 2 Rяy verяnlяr: Азярбайжан Кооперасийа Университети «Ямтяяшцнаслыг вя експертиза»
app -> Kафедрасынын мцдири, b е. d.,prof
app -> Современная абстракция разрушенный Гештальт
app -> Шығыс Қазақстан облыстық мәслихатының №20 сайлау округі бойынша депутаты


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет