Ян Берко славно на вымершей планете



бет3/3
Дата01.08.2020
өлшемі0.5 Mb.
1   2   3

С м о л и н (вздрагивает). Люблю.

В е х т е р. А он тебя?

С м о л и н. Тоже.

В е х т е р. У меня нет детей. Но если бы были, я бы никогда не позволил себе так говорить. Я бы, может, и не умер.
Молчание.

Вехтер медленно поднимается, входит в беседку, падает, хочет подняться, но не может, садится у стола, копошится руками в бумаге, бьется затылком о столешницу.
В е х т е р (четко выкрикивает каждое слово). Гитлер, Овидий, римляне! Гитлер, Овидий, римляне! Гитлер, Овидий, римляне!.. Эй! Бумажный черт!.. К черту вас всех!
Он несколько минут продолжает выкрикивать подобные слова.- Смолин замечает, что Рита проснулась. Она садится, немного дрожит, трет ладонями лицо.
С м о л и н. Проснулась? Сон видела?

Р и т а (пожимая плечами). Не помню. Земля стала холодной. А вы что? Я долго спала?

С м о л и н (встает с земли, надевает пиджак). Нет. Разве на этом можно долго спать?

Р и т а (смотрит на яблоко, потом на Айвазовского). Можно. Странно, тело совсем не ломит... Посмотрите, он тоже заснул.

С м о л и н. Да.
Рита берет яблоко, поднимается, идет к Айвазовскому и кладет яблоко рядом с его чемоданом. Хочет уйти, но вдруг садится на корточки и долго смотрит на лицо Айвазовского. Неожиданно бледнеет, поднимается, отходит и с дрожащим лицом смотрит на Смолина.
С м о л и н. Что?

Р и т а (медленно, с тревогой в голосе). Он не дышит.
Смолин не спеша идет к Айвазовскому. Когда он проходит мимо Риты, она, вдруг дико взвизгнув, бросается в рыдание. Смолин хватает ее, прижимает к себе.
С м о л и н (глядя на Айвазовского). Что с тобой? Перестань, чего ты разрыдалась?

Р и т а (кричит сквозь слезы). Он умер!

С м о л и н. Да, умер... Мы здесь все мертвые, или ты забыла?

Р и т а. Но я не хочу так! Я же уже умерла, я не хочу, не хочу!
Смолин отпускает Риту, идет к Айвазовскому, поднимает пальцами его веки, трогает пульс и убеждается, что он мертв. Садится на землю, касается ее ладонями, опускает голову, затем резко вскакивает, подбегает к Рите, хватает ее за плечи.
С м о л и н. Послушай меня, может быть, это невозможно, но... наверное, этому есть причина. Он не должен был приходить на пункт, у него не было подтверждения на согласие, у него не было самого согласия, я уверен в этом, просто с ним что-то случилось. Он сделал все неправильно. Бог мой!.. Это объясняет то, что он умер так... Успокойся. (Пауза.) В этом моя вина. Мне жаль его.

Р и т а (продолжает рыдать). Мертвых не жалеют.

С м о л и н. Брось! Здесь нельзя к этому так относиться.

Р и т а (отстраняется от него). Да откуда вы знаете, что здесь можно, а что нельзя?!
Смолин замечает оставленный на земле бюллетень, раскрытый ветром, подходит к нему, наступает на него ботинком и медленно, но с силой водит им по бумаге.
С м о л и н. Глупость. Смерть после смерти... (Оглядывается на кормчего.) Ветер и вправду стих. Есть во всем этом какая-то живость, какой-то сумбурный риск... Мне кажется, нам пора привести себя в порядок. То, что один из нас умер, каким бы странным это не казалось, - еще не значит, что это должно случиться со всеми нами.

Р и т а. Мне плохо.

С м о л и н. Ну что ж, значит так надо. Значит надо лечь и молчать.

Р и т а. Разве это смерть?

С м о л и н. А где ты, по-твоему, находишься? Иди - загляни в канаву, я полагаю, ты увидишь там много интересного, чтобы удостовериться, что ты умерла. Ты здесь как мусор, ты не знаешь, кто тебя уберет и как он это сделает. Тебе повезет, если ты сделаешь это сама, но ты же на это не способна. Не ты делаешь эту землю теплой или холодной и не ты решаешь, кому соглашаться, а кому нет. Ты даже детей не рожала… Старик умер, потому что он хотел умереть полностью, хотел умереть весь, но это было не его время, ему не положено было умирать, он должен был жить дальше, целовать свои иконы, быть палачом и улыбаться, улыбаться при всей этой глупости и никчемности! Я надеюсь, что сейчас он там, где ему больше всего хотелось быть… Да, я не знаю, что здесь можно, а что нельзя, но знаю, что только в наших силах стать хотя бы немного чище, ждать того, что должно с нами случиться, готовиться к этому и не поднимать панику. Надо знать свое положение!.. Веди себя как мертвая и перестань рыдать. (Ложится на землю.)

Р и т а. Мне плохо! Я не хочу вас слушать.

С м о л и н. Не слушай, тем лучше для нас обоих.
Рита прячется за умывальный таз, плачет, смотрит в землю. - Кормчий медленно выползает из канавы. У него бледное, покрытое потом лицо. Он ползет к телу Айвазовского, часто останавливась и оглядывась по сторонам. Приблизившись к телу, он берет правой рукой его за шиворот и, опираясь на левую руку, принимается тащить к канаве. - Смолин смотрит во мрак. - Рита еще долго всхлипывает, потом поднимается, выходит на площадку и наблюдает, как кормчий тащит в канаву тело Айвазовского.
Р и т а (снимает берет). Если вы оба будете спать, то вы умрете.

С м о л и н. Но ты же не умерла.

Р и т а. Земля была теплой. Теперь она холодная, и вы умрете также как этот. Потом вас сбросят в канаву.

С м о л и н. Чушь. Смерть после смерти... Но пусть бросают. Я верю в неизбежность. Лучше умереть как он, чем ожидать непонятно чего. Я предпочитаю такое знание, чем бесполезную смелость сойти с ума от незнания.

Р и т а. Замолчите! Замолчите, для вас это игра ваших слов. Вы не должны спать, слышите, не оставляйте меня одну! Поднимитесь, читайте свою книжку, говорите, играйте сколько вам угодно, только не засыпайте! Не смейте!

С м о л и н. Перестань!.. Я уже закрыл глаза.
Рита раздраженно смотрит на лежащего Смолина, потом оглядывается на Вехтера, идет к нему в беседку, оставляет берет на ступени и пытается привести Вехтера в чувства.
Р и т а (тормошит за плечи, бьет по лицу). Вставайте, Вехтер, поднимайтесь! Не смейте засыпать, слышите! Пожалуйста, я прошу вас, поднимитесь! Старик умер!.. Вам нельзя умирать, нельзя! Мы должны быть вместе! Ну очнитесь же!.. Земля стала холодной, если вы заснете – вы умрете, как старик!

В е х т е р (поднимает руки, затем хватает Риту за талию). Ну... Что?

Р и т а (отталкивает его). Нам нельзя здесь оставаться. Старик умер. Этот тащит его в канаву.

В е х т е р (приподнимается). Я так и думал. Кончил старик… Бедняга. (Видит кормчего, который тащит тело, берет какой-то камень, бросает в него.) Эй! Оставь его!
Кормчий на мгновение замирает, затем снова продолжает тащить.- Вехтер, все еще шатаясь, подходит к колонне, снова подбирает какой-то камень и молча бросает в кормчего.
С м о л и н (не открывая глаза). То, что вы шумите, вряд ли имеет смысл, вам же не кому бросать вызов. Оставьте кормчего в покое. Или плюньте ему в лицо.

В е х т е р (прижимается спиной к колонне). Ему бы голову оторвать.

С м о л и н (смеется, открывает глаза, отрывает голову от земли). Ты же боишься его! У тебя же на все страх! Ты поэтому кулаками машешь, потому что боишься всего. И умер поэтому, потому что себя боялся... И мы все боимся, потому что не знаем, что с нами будет. А я чувствую, какой-то вердикт уже ползет, уже скребется со скоростью падающего волоса с наших голов. (Поднимается, подбирает измятый бюллетень.) Вы никогда не спрашивали себя, чтобы вы выбрали: стоять посреди рукотворной пустыни и быть ее частью или жить в углу в темноте и быть собственным целым? И в том, и в другом человеке течет кровь, работает сердце, и если они выходят под дождь, то становятся мокрыми, а если ложатся под трамвай – то неизбежно погибают. У них один путь и одна окраина и едят они одну и ту же еду и пьют одну и ту же воду. Они встречают иногда друг друга, пожимают друг другу руки, говорят о любви, о счастливых мгновениях в их жизни, о чем угодно. А потом возвращаются – в пустыню, в угол. Один – в свою мнимую свободу, другой – в свое заточение. И оба они жаждят: первый – золотого куба, а второй – света. (Пауза.)
В то время, как он говорит, Вехтер поднимает коричневую ткань, набрасывает ее на голову, укрывает себя всего и выходит на площадку
Просыпаясь, тот, первый – из пустыни, одной рукой берет одну вещь, другой рукой другую и ходит с ними с утра до ночи, потому что первая вещь не может обходится без второй, потому что если их две, то можно быть спокойным, можно произвести третью и четвертую, и пятую, выложить их в ряд, поставить одну на другую, подвесить, прошмыгнуть между ними, пройти в конец ряда, потом вернуться обратно, посчитать, измерить, поменять местами, зарыться в них, забыть, где какая находится и злиться, злиться! А потом подбросить самую большую из них над своей головой... (Кричит.) Эй! А что же такое со мной происходит?! Эй! Эй! Отпустите меня! – не отпускают. Отпустите меня! – не отпускают. Дайте же мне прикоснуться к моим вещам! Это мои вещи, я сделал их своими руками! Посмотрите, сколько их, посмотрите! (Манипулирует со своим бюллетенем.) Вы только гляньте на него, а! (Пауза.) Эй! Вы отпустите меня или нет?! – не отпускают. И он идет и идет (приближается к канаве), идет и идет, стучит в двери, проходит коридоры, пролазит под столами, неделями ждет, пока ему откроют следующую дверь. Наконец, он приходит. Он выпрямляет спину, поправляет галстук, немного нервничает, делает очень серьезное лицо и протягивает руку. (Делает то, о чем говорит: протягивает руку с бюллетенем над канавой.) Вот! (Пауза. Потом странно рычит, бьет себя кулаком по лбу.) Помялся! Он же помялся! (Отпускает бюллетень в канаву, затем подходит к самому краю.) Оп! Вот вам и золотой куб! Вот вам и...

В е х т е р (громко). Аллилуйя! Вот я!.. Но вы ни черта не видите!
Смолин оборачивается, идет к Вехтеру и неожиданно принимается громко хохотать.
С м о л и н. Постой, тебе не хватает чемоданов.
Он собирает все чемоданы и окружает ими Вехтера.
В е х т е р (машет руками). Девочка моя, иди ко мне!

С м о л и н. Иди к нему, Рита.

В е х т е р. Иди, иди ко мне!
Рита выходит из беседки, встает на ступени, смотрит на них.
С м о л и н. Ну же, чего ты остановилась! Давай! (Смеется.) Давай! Ты же хотела, чтобы мы были все вместе. Мы вместе!
Он подходит к Рите, берет ее за руку, тащит к Вехтеру. Рита кричит. Смолин отпускает ее, потом толкает, она падает на ступени, закрывает лицо руками, не произносит ни звука. - Кормчий сползает в канаву, пытается затянуть туда тело Айвазовского.
С м о л и н. Дура!.. (Возвращается к Вехтеру.) Вехтер, ты должен что-то сказать!

В е х т е р. А-уу!

С м о л и н (резко). Тише... (Подходит к нему сзади.) Скажи барабан.

В е х т е р. Барабан!
Смолин толкает его в спину, Вехтер спотыкается о чемодан, падает, поднимается на колени, машет головой и принимается ползать, выкрикивая «Барабан!». Смолин забирается на него.
С м о л и н. Вперед! Друг мой, вперед! Вся наша смерть – театр! Барабан!.. Барабан! Главное – бесстрашие! Весь наш театр – смерть!.. Барабан! Барабан!.. Вперед! Мертвые не спят! А, хорошо!.. Постой. (Слезает, берет свой чемодан, забирается с ним на Вехтера, достает из чемодана шарф – обматывает его вокруг шеи.) Вот так! Теперь нам ни черта не страшно! Ха! Нет никакого спектакля!.. А что твоя комната, Рита? Даже круг – безъязыкий квадрат! Иди к нам! Садись! Мы поедем к нашим предкам, они были огромными квадратными братьями и сестрами. Они смотрели своими квадратными лицами в окна, прыгали квадратными ногами на бетонном полу, а их квадратные языки дергались вниз-вверх, вверх-вниз! Вот так! (Дергает чемоданом, хохочет.) Вместо сердца у них был барабан! Барабан! Давай, Вехтер! Громче!.. Нет никакого спектакля! (Швыряет чемодан в умывальный таз, слезает с Вехтера, смеется, подходит к чемоданам, подбрасывает их, пинает, из одного чемодана вываливаются вещи, яблоки, Смолин топчет их, разбрасывает ногами вещи по площадке.) И эти большие квадратные братья и сестры, у них был хороший аппетит, они верили в бессмертие души (пинает чемодан) и в бессмертие желудка! Они искали бессмертие, сумасшедшие! А в чем надежность всего этого – носить две пары обуви и есть то, что ты хочешь? В чем? Да – в несуществовании! И в том, что наша жизнь, наши ботинки и наши котлеты позволяют нам не думать о нем... И это две надежности: одна не позволяет нам жить, другая не позволяет умереть. (Тяжело дышит, поднимает выпавшую из чемодана гипсовую статуетку птицы, рассматривает ее, роняет обратно.) Одна морока.
Молчание.

Рита поднимает голову, затем встает и быстрым шагом направляется к канаве, спускается в нее, находит веревку, выбирается, привязывает один конец к ноге Айвазовского, другой - к своей, затем садится на упавшую колонну. Вскоре тело старика исчезает в канаве. - Вехтер снимает с себя ткань, садится на землю, видит, как Рита привязывает себя к старику, молчит, достает сигарету, но не закуривает.
Р и т а. А что у вас вместо сердца?

В е х т е р. Чемодан.
Он и Смолин смеются.
С м о л и н. А в чемодане младенец живее живых.
Снова смеются.

Вехтер поднимается, направляется к крану, трогает его, крепко сжимает пальцами трубку – вода ледяная, крутит вентель, но вода снова не идет.
В е х т е р. Боже, как хочется пить!
Принимается искать инструмент, чтобы починить кран.
Р и т а (Смолину). Вы ничего не сказали о другом человеке, о том, который сидит в углу в темноте. Что же он делает, когда просыпается?

С м о л и н. Что делает? (Пауза. Вытирает с лица пот.) А он больше не просыпается. Нет больше никакой темноты. Есть копоть, сажа, тени предчувствия. Есть доказательство безумия. Именно поэтому в жизни все еще есть смысл.

Р и т а. Смысл… Теперь он слишком далеко. Самое важное, что я сделала в своей жизни, это отказалась от нее. Я ждала этого момента каждый день и каждый день я могла решиться. Моим последним желанием было забыть о том, что я родилась. И если нет никакой темноты, то откуда во мне это желание? Почему каждое утро, открывая дверь своей комнаты, я жду, что увижу то, о чем мечтаю с самого детства, увижу парящего в воздухе ангела, который протянет мне руки и сожмет меня в своих объятиях. Но я не вижу его. Мне не печально от этого, просто странно и непонятно. А вечером, когда я ложусь в постель, я закрываю глаза и прижимаю к ним ладони, чтобы было темнее, потому что только так я могу заснуть. Мне есть ради чего жить, ради чего дышать, открывать и закрывать мою дверь, но то, что не живет, оно ведь сильнее, оно надежнее.

С м о л и н (подбирает яблоко, протирает его ладонью, ест). Да. Но никакой темноты больше нет. Остался только угол, который не прячет, но делает все наоборот, выворачивает все наизнанку. А страх наизнанку – это же все равно страх.
Вехтер замечает оставленный Айвазовским на земле нож, лежащий возле Риты, подбирает его, трогает пальцем лезвие.
В е х т е р. Я был прав, это гиблое место. (Идет к крану, принимается чинить его ножом.) Просуньте руку в зелень – рядом только повеситься... Проклятый кран!.. Я уже начинаю забывать, где я.

Р и т а. И вы единственный, у кого это получается.

В е х т е р. Да уж.

Р и т а (пауза). Отчего же вы не повесились?

В е х т е р (делает вид, что не услышал). Здесь не нож нужен. Его бы вырвать. (Бьет ногой по крану, сплевывает в умывальный таз.)

Р и т а. Вы бы ответили мне... Вы бы ответили, если бы мы встретились на улице. Вы сами задали бы себе этот вопрос, а я бы оказалась случайной прохожей в огромном капюшоне. Люди обычно не смотрят в открытое лицо, но когда идет дождь, и оно в капюшоне, они начинают вглядываться в него, впиваться в него своими взглядами. Так и вы – впились бы в мое лицо с самым жутким вопросом на вашем языке и ответили бы.

С м о л и н. И что бы он ответил?

Р и т а. Что он любит свою жену, что пишет письма матери и что у него есть брат, которому он должен помочь.

С м о л и н. Ты думаешь, ему стало бы от этого лучше? Думаешь, он больше никогда не задал бы себе этот вопрос?

Р и т а. Да, я думаю, ему стало бы легче.

В е х т е р (проходит в беседку). Дура! Такие вопросы задают себе те, кто отказывается от всего этого. У меня трудная жизнь, но вешаться – это для полоумных. Это страшнее, чем родиться Бог знает где, страшнее, чем... жить вообще без ничего, без дома, без одежды, без еды, без протезов. Каждый должен что-то делать, а это что? Это безделье. Надо руки себе отрывать, если все время туда смотришь. Это неправильно, а я всегда делаю все правильно.

Р и т а. Вас больше нет.

В е х т е р. Это правда. Но я чиню кран.

Р и т а (смеется). Ничего вы не чините, вы думаете о своей матери, о том, что она больше не отвечает на ваши письма, перестала на них отвечать, когда вы написали ей, что умрете. Но вы продолжаете ей писать и даже не пытаетесь остановиться. Каждый день ждете, что она вам ответит. Все, что вы делаете – правильно, но только то, что вы делаете руками, а то, что внутри вас – неправильно и глупо. Вас слушаются только ваши руки.

В е х т е р. А мне больше ничего и не надо.
Он поднимает один стул, потом другой, затем садится на мусор, копошится в нем рукой, о чем-то задумывается. - Смолин оборачивается к канаве, выглядывает кормчего и неожиданно хватает веревку, которой Рита привязала себя к телу Айвазовского. Рита вскакивает.
Р и т а. Думаете, сможете отвязать?

С м о л и н (смотрит на Вехтера). Нет, только ослабить.
Он прижимает Риту к себе и целует ее.
Р и т а (вырывается). Сволочь!
Смолин улыбается, но веревку не отпускает.
В е х т е р (неожиданно). В день похорон моего отца Гарри моя мать сказала: быть мертвым – это еще ерунда, а вот быть мертвым и грязным – это надо уметь.

С м о л и н. Не вижу разницы.

В е х т е р. У нее славные глаза... Выходит, она увидела ими все это.

Р и т а. Что увидела?

В е х т е р. Тогда шел снег, ограда была завалена бочками. В патоке лежала чья-то варежка. Мать поглядывала за мной. А я все пытался залезть на бочку. У моей матери была одна особенность - она никогда не останавливала свой взгляд на чем-то одном… Сукины дети, они ведь отняли у нее это. Потом она вообще ни на что не могла смотреть.

Р и т а. Но что она увидела?

С м о л и н. Какое это имеет значение? Если она увидела то, что видим мы, то говорить об этом уже не имеет никакого смысла. К тому же Айвазовский сейчас, должно быть, видит куда более важные вещи, чем все эти сыновьи воспоминания.

В е х т е р. Она первая заметила, что мертвый отец не выражал собой ничего, о чем можно было бы сожалеть и поэтому бесполезно было рыдать. Я сидел на бочке и слушал ее и не верил ей, потому что видел, что ей было плохо. Когда мы уходили, она держала меня за руку и все время останавливалась, как будто что-то забыла.

С м о л и н. Может хватит о твоей матери.

В е х т е р. Она меня родила! Я больше никогда не увижу ее.

С м о л и н. Кто знает.

В е х т е р (пауза). Не увижу!
Он поднимается, берет стул и направляется к крану.
Р и т а. Что вы намерены сделать?

В е х т е р. Я хочу пить. (Поднимает стул и начинает ломать им кран.) Я хочу пить!

С м о л и н (отпускает веревку). Вся эта история и ломаного гроша не стоит.

В е х т е р. Сейчас… Я сломаю его, и мы отсюда выберемся! Слышишь, красавица!? И все будет, как в поле, мы ведь этого хотим!

С м о л и н. Вы отсюда не выберетесь.

Р и т а (ходит по разбросанным Смолиным вещам, поднимает гипсовую статуетку птицы). А мы улетим. Правда, Вехтер?

В е х т е р. Да, улетим. И полет будет с ветерком.

С м о л и н. О да! Он будет ортодоксальным.

В е х т е р. Спасение - это дело рук! Моя мать все знала. Когда она родила Петра, она спасла меня этим, мне пришлось узнать о жизни больше. Моя мать - святая женщина.

С м о л и н. Хватит! Я не хочу больше слышать о твоей матери!

Р и т а. Не слушайте его, Вехтер. Ваша мать достойна того, чтобы вы говорили о ней после смерти.

В е х т е р (на секунду останавливается, чтобы отдышаться, смотрит в сторону канавы). Какого черта ты умер, старик? Мне бы хотелось перемолвиться с тобой словечком. Мы бы вместе испробовали эту воду. Теперь ты будешь гнить в канаве, а мы тут подохнем от жажды и всякой глупости. (Снова принимается ломать неподдающийся кран.)

С м о л и н. Оставь кран, Вехтер… Оставь его к чертовой матери! (Подходит к нему, говорит, заглядывая в его лицо.) Ты что не видишь, что это бесполезно, никакой воды у нас не будет, ничего не выйдет! Оставь все это!.. Ты шел по огромному коридору и это - его конец, этот кран - стена, и что ты хочешь сделать - сломать то, что не ломается, разрушить нерушимое? Тебе это не под силу, здесь твоя сила только унижает тебя.
Кормчий выглядывает из колонны. Он смотрит на веревку, на Смолина, затем выползает, встает, быстро проходит в беседку, берет стол, переворачивает его и начинает лихорадочно укрывать его мусором.
В е х т е р. Ничего, моя сила только в моей силе, если надо, я здесь все переломаю.

С м о л и н. Боже, зачем? Зачем ломать, кому это нужно?

В е х т е р. Всем! Если я его не сломаю, то я ни на что не годен, а если я не годен, то и все не годны. Если хочешь, можешь считать себя униженным. Но только себя. Ты же в колонии своей баб проверяешь… Смотри, вон - выполз, иди, помоги ему. Может, не сдохнешь, станешь вечным постояльцем.

С м о л и н. Надеюсь, что твой отец Гарри, также как и твоя мать, не забыл на своих похоронах напомнить тебе о своем равнодушии к твоей смерти. Ты и правда умер как животное и остался животным. Может, пора прислушаться к этому? Я думаю, в канаве найдется еще одна веревка.

Р и т а. Не найдется.
Молчание.

Вехтер от усталости садится на землю. - Рита, не отпуская статуетку, смотрит на свои туфли, затем обувает их и отходит к канаве. - Кормчий успокаивается, возвращается к своей работе. - Смолин отходит от Вехтера.
С м о л и н. Никуда мы не денемся. Все, что мы можем сделать, это связать себя и не отпускать, пока не придет час.

Р и т а. Вам не кажется, что этот час давно уже настал?

С м о л и н. А это мы сейчас выясним.
Он подбегает к кормчеву, хватает его за одежду и выгоняет на середину площадки.
С м о л и н. Его мать… (Показывает рукой на Вехтера.) Его мать, святая, благословенная женщина, когда-то его родила. Но он вот взял - и умер. Теперь хочет сломать кран, потому что хочет пить. Да и я не прочь бы выпить воды. Ты ведь понимаешь, о чем я? В горле столько всего застряло, что и дышать трудно. Мы здесь все смелые. (Смеется.) Послушай меня, нам трудно, понимаешь, мы ничего не знаем, а ты здесь давно, ты все знаешь. Это ведь ты устроил здесь похороны отца Гарри и все эти пьяные бредни о матери. Я думал, что все это только из-за нас, но получается, что нет. Наша жизнь ничего не стоит, если мы не слышим ее смерти. Но если бы из крана лилась вода, то его никто не стал бы ломать. Это же комедия: просить нас делать то, что мы делать не в силах, проверять наш слух какими-то счастливыми мгновениями, о которых мы и ведать не ведаем. Мы не можем стать чище, если всегда будем слушать чужими ушами. Мы запутались, мы мертвые. Мы можем ждать, но чего - протянутой руки отца Гарри?

В е х т е р. Спроси же его, Смолин.

С м о л и н. Я могу поверить в эту смерть после смерти, я могу поверить, что палачам здесь не место, пока не придет их время, и я могу поверить, что из этого крана не может литься вода, но откуда я знаю, что ту, другую веру не обманывает моя воля? (Трясет кормчего.) Ты слышишь меня?! Слышишь меня?! Мы не собачьи кости! Мне плевать на то время, которое я прожил, плевать на людей, которые меня окружали, я не знаю, что с ними будет, согласятся они или откажутся, меня уже ничего не связывает с ними, ничего не связывает меня с жизнью!

В е х т е р (поднимается, держится рукой за стул). Спроси его!

С м о л и н. У меня нет вопросов!

Р и т а. Тогда что вы от него хотите?

С м о л и н. Я хочу, чтобы он смотрел на нас, смотрел на нас таких, какие мы есть, смотрел на наши лица, у которых нет дома, потому что у нас нет никакого дома! (Он хватает кормчего за голову, подводит сначала к Вехтеру, затем к Рите, заставляет смотреть на их лица.) Видишь, видишь! Между домом и тем, что может быть домом, только одна мысль, только одно чувство - и это наше страдание. Что написано на этих человеческих лицах? Неужели они ничего не говорят тебе? Разве вспоминать покойного отца Гарри и ладони, творящие нужную темноту, это пустая болтовня и трата нашего мертвого времени? Разве в каждом движении губ этого юного лица не видно прекрасных огней? Ну же, смотри, смотри! Разве ты не видишь, как они светятся, какой это чистый и благословенный свет! Но ты не видишь, не видишь, потому что эти губы хотят жить, они хотят говорить, хотят целоваться, хотят с улыбкой встречать свою смерть, они не желают страдать!

В е х т е р. Хватит, Смолин!

С м о л и н. Оставьте нас в покое! (Кормчему.) Я хочу, чтобы ты лег на землю… Ложись! Я сказал, ложись на землю! (Бьет его рукой по спине, кормчий ложится.) И знаешь… тебе нечего смотреть на наши лица. (Снимает с себя пиджак и укрывает им лицо кормчего.) Ты все равно ничего не увидишь. Мы сами ни черта не видим. Вот оно – счастливое мгновенье! Вот она смерть! (Смеется.) Не каждый день приходится понимать такие простые вещи…

Р и т а. Ради Бога, успокойтесь! Он же не желал нам зла. Вы зря его обижаете, отпустите его, не надо с ним так обращаться.

В е х т е р. Она права, Смолин, отпусти его.
Смолин встает на колени у головы лежащего кормчего и медленно, нерешительно кладет ладонь на его лицо.
С м о л и н. Нет. Ведь это он должен отпустить меня, это он заставляет нас чувствовать себя живыми, унижает нас нашей живучестью и нашей смертностью. Но теперь мы все знаем. Осталось только понять, что может произойти дальше, к чему приведет нас эта мертвая правда?

Р и т а. Спросите у старика.

С м о л и н (пауза). Меня не отчаивает твое предложение. Потому что я уже знаю ответ. Никто никогда не мог ответить на этот вопрос. Мне жаль, что я не могу вернуться, хотя бы на несколько часов оказаться в комнате рядом со своим сыном, чтобы ответить ему на вопрос, о котором он еще не знает, но который он рано или поздно себе задаст.

В е х т е р (смеется). Вот мертвецы, которых нужно оплакивать.

С м о л и н. Не смей так говорить! Никто и никогда не будет оплакивать нас. (Пауза.) Если кто-то и вспомнит тебя, он лишь скажет: «Хороша мать! Родила сына, а он взял тебе - и умер».
Вехтер вдруг отпускает стул, берет нож, оставленный в тазу, подходит к Смолину и несколько раз бьет его ножом в грудь. Затем отходит, смотрит на Смолина, роняет нож на землю, осматривается, идет быстрым шагом к канаве и, перепрыгнув ее, исчезает во мраке. - Рита вскрикивает и закрывает лицо ладонью. - Смолин стоит еще некоторое время на коленях, но потом падает спиной на землю. - Кормчий медленно поднимается, подходит к телу Смолина, берет его за шиворот и начинает тащить в канаву. - Из колонны раздаются громкие невыносимые звуки. - Кормчий оставляет тело Смолина, скрывается в канаве и возвращается через минуту. Бросает Рите отвязанный от ноги старика конец веревки.
К о р м ч и й. Уходите! Возвращайтесь туда, откуда вы пришли! (Снова берет за шиворот тело Смолина и тащит в канаву.) Слышите, уходите! Вам больше нечего здесь делать!
Рита убирает ладонь с полного ужаса лица, подходит к беседке, оставляет на ступени гипсовую статуетку птицы, подбирает берет и, прижавшись к колонне, исчезает.- Кормчий тащит тело Смолина по земле, и вскоре они скрываются в канаве.

Конец


Петербург-Севастополь

конец XXI. 9





Каталог: files
files -> Шығыс Қазақстан облысындағы мұрағат ісі дамуының 2013 жылдың негізгі бағыттарын орындау туралы есеп
files -> Анықтама-ұсыныс үлгісі оқу орнының бланкісінде басылады. Шығу n күні 20 ж
files -> «Шалғайдағы ауылдық елді мекендерде тұратын балаларды жалпы білім беру ұйымдарына және үйлеріне кері тегін тасымалдауды ұсыну үшін құжаттар қабылдау» мемлекеттік қызмет стандарты
files -> «Наркологиялық ұйымнан анықтама беру» мемлекеттік көрсетілетін қызмет стандарты Жалпы ережелер «Наркологиялық ұйымнан анықтама беру»
files -> Регламенті Жалпы ережелер 1 «Мұрағаттық анықтама беру»
files -> «бекітемін» Шығыс Қазақстан облысының тілдерді дамыту жөніндегі басқармасының басшысы А. Шаймарданов
files -> «бекітемін» Шығыс Қазақстан облысының тілдерді дамыту жөніндегі басқармасының бастығы А. Шаймарданов
files -> Шығыс Қазақстан облысының тілдерді дамыту жөніндегі басқармасының 2012 жылға арналған операциялық жоспары
files -> Тарбағатай ауданының ішкі саясат бөлімі 2011 жылдың 6 айында атқарылған жұмыс қорытындысы туралы І. АҚпараттық насихат жұмыстары


Достарыңызбен бөлісу:
1   2   3


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет