Ю. Н. Вознесенская Путь Кассандры, или Приключения с макаронами. М:



бет8/18
Дата17.05.2020
өлшемі2.04 Mb.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   18

Глава 8


Больше ты за макаронами не поедешь. Тебя вообще опасно выпускать одну дальше ворот, — заявила бабушка, выслушан мой подробный отчет. Я не спорила, положившись на время, разве бабушка сможет долго на меня сердиться? Но она сердито молчала день, другой — почти целую неделю.

Даже подарок от ди Корти не привел ее в восторг; не сказав ни слова, она убрала корзину с чудесными плодами в свой огромный холодильник, и мы еще долго ими наслаждались — тоже молча. А мои фрукты в дороге изрядно помялись, и бабушка их сварила с сахаром. Теперь вечерами мы пили чай с абрикосово-персиковым джемом в полной укоризны тишине. Мое молчание означало: «Вот видишь, как вкусно! Я для тебя старалась, а ты сердишься...» Бабушка в ответ молчала: «Джем получился прекрасный, но какой ценой он добыт!»



Бабушка на меня сердилась, пчела меня укусила, любви у меня ни с кем не случилось, от ди Корти-младшего я едва спаслась и, несмотря на все эти неприятности, я великолепно себя чувствовала. После завтрака я кормила кур и рыб, а потом уходила гулять. Я подолгу бродила одна по острову, загорала на полянке среди кустов смородины, где никто, даже бабушка, не мог меня увидеть. Я перебирала в памяти все случившееся со мной за последние месяцы и почему-то всем была очень довольна, даже укусом пчелы — ведь это была обыкновенная пчелка, а могла быть пчела-убийца!

Между тем, бабушка поправлялась и большую часть дня теперь проводила на веранде с книгой, ловя редкие солнечные минуты. Она уже могла самостоятельно спускаться по ступеням в сад и тоже иногда прогуливалась в одиночестве. Мы ходили по разным дорожкам сада, стараясь не встречаться на прогулках. Ох, и упрямые же были мы обе! Впрочем, у меня-то было оправдание — гены...

А лето уже кончалось. На березах пожелтели первые листья, смородина и крыжовник переспели и стали осыпаться на землю. Начали поспевать яблоки. Я с грустью думала о том, что мне скоро придется возвращаться в Лондон и приступать к работе. Что я буду делать в Реальности после того, как столько увидела и пережила в подлинной жизни? Я даже по-своему молилась: «О, Месс! Хотя бы еще один живой, полный людей и событий день, еще одно, пусть самое маленькое приключение! И Месс мне его обеспечил...»

Бабушка вдруг оживилась, повеселела и однажды вечером сказала мне:



— Все, хватит нам дуться друг на друга. Я хочу, чтобы ты помогла мне управиться с заготовками на зиму. Надо срочно собрать ягоды, а мне сейчас не с руки приглашать женщин из деревни, я жду гостей.

Прежде бабушка всегда нанимала для такой работы женщин из баварской деревни, лежавшей в получасе езды на мобиле. Они убирали овощи с огорода, собирали ягоды и яблоки в саду, а затем укладывали их на хранение. В такие дни бабушкина кухня превращалась в настоящую маленькую фабрику по переработке овощей и плодов; женщины под присмотром бабушки перебирали ягоды, укладывали их в пластиковые контейнеры и ставили их в огромный морозильный шкаф; они чистили и мелко резали овощи и тоже складывали их в морозильные камеры для дальнейшего использования. За работой крестьянки болтали между собой и с бабушкой, и даже пели. Прежде в такие дни я старалась не спускаться вниз из своих комнат, чтобы не соприкасаться со всей этой суетой, но сейчас я бы, пожалуй, познакомилась с ними поближе...

Расплачивалась бабушка с деревенскими в основном солью. Через общую распределительную сеть соли крестьяне получали на человека столько же, сколько горожане, а уходило у них в хозяйстве гораздо больше, поэтому многие бабушкины соседки стремились поработать у нее за соль. Неужели она в этом году отказывается от их помощи из экономии, несмотря на свою больную ногу. Уж не я ли тому виной, ведь она опять продлила мой отпуск...

— Бабушка! Да мы с тобой и вдвоем справимся: я буду собирать ягоды, а ты — укладывать их в контейнеры. Вот только потом я должна буду вернуться в Лондон и навряд ли смогу помочь тебе с уборкой овощей и картофеля.

— Ты готова помочь с ягодами? Отлично! А на уборку овощей я потом как всегда приглашу женщин из деревни.

На другой день мы занялись ягодами. Бабушка тоже выбралась в сад и обирала кусты смородины, сидя в легком переносном кресле. Конечно, она сначала собирала ягоды быстрее меня, но потом, когда я перестала обращать внимание на всяких там жучков-паучков и перестала бояться, что из-под каждого куста на меня выпрыгнет лягушка или нападет змея, дело у меня пошло веселей. Кончилось тем, что бабушка должна была полностью заняться укладкой ягод на кухне, а на второй день к вечеру я так завалила ее ягодами, что мне пришлось тоже надеть передник и встать к кухонному столу.

За укладкой смородины и крыжовника на зиму у нас состоялся интересный разговор.

— У меня скоро будет гостья, — сказала бабушка, — и я хочу тебя подготовить к ее приезду. Она пробудет здесь несколько дней. Это русская монахиня.

— Монахиня? Разве в наше время бывают монахини?



— Да, на земле, слава Богу, еще есть монастыри и монахи, и добавила нечто таинственное, в своем духе: — А если бы их не было, то и Земли уже не было бы тоже.

— Почему же о них ничего не слышно? Я ни разу в новостях не видела ни одной монахини.

— Потому что сегодняшний мир воздвиг вокруг еще сохранившихся монастырей своего рода Стену отчуждения: монахи не являются полноправными гражданами планеты, они не могут ничего ни продавать, ни покупать, не могут пользоваться государственной электроэнергией и транспортом и лечиться у врачей.

— Так они вроде асов?



— Бот именно. Когда принятие персонального кода было объявлено обязательным для всех граждан планеты, они отказались принести присягу и поставить код на свои руки.

— Почему?



— Монахи считают, что персональный код — это печать Антихриста, пришедшего под видом Мессии погубить весь род человеческий.

— Какая глупость! Они молятся за весь мир и при этом не понимают, что Мессия пришел спасти мир?

— Они знают, что Мессия уже приходил именно с этой целью две тысячи с лишним лет тому назад, и имя ему Иисус Христос, — тут бабушка перекрестилась, а я как всегда внутренне содрогнулась от возмущения. До меня никак не доходило, как она, с ее умом, образованием и жизненным опытом, может носить в себе такие дикие предрассудки — веру и Бога и в какого-то Христа? Но я хорошо знала, что спорить с ней на эту тему было совершенно бесполезно.

— Неужели все христиане оказались такими фанатиками, бабушка, что отказались от нормальной жизни в пользу своего Бога?

— Многие не выдержали давления властей и приняли печать, чтобы не остаться без жилья, работы и хлеба. Даже некоторые священнослужители, в том числе архиереи, пошли на сделку с Антихристом, наивно полагая таким образом сохранить Церковь. Но монахи почти все отказались от персонального кода. Конечно, они не делали никаких политических заявлений, не выступали в средствах массовой информации, ведь они монахи. Они просто не являлись на пункты регистрации. Если ты помнишь, наш Месс не так уж уверенно чувствовал себя в начале борьбы за мировую власть. Уже была создана Единая мировая религия, но и другие церкви пока не были запрещены. Напротив, сразу после Катастрофы число христиан на земле резко возросло, и, чтобы не вызвать их осуждения и не потерять голоса на выборах, Лжемессия приказал оставить не принявших печать христиан и монахов в покое. Но постепенно большинство христиан вынудили согласиться на персональное кодирование, а непреклонных и монахов полностью блокировали. Монахи и монахини теперь официально объявлены асами, только не бродячими, а оседлыми. Из больших городов монастыри были изгнаны в дикие места якобы из-за нехватки жилья для пострадавших от Катастрофы. На них натравливали обезумевших от лишений и бед несчастных людей, множество монахов и священников были убиты при церковных погромах. В конце концов, монахи должны были передать безвозмездно всю свою недвижимость правительству и уйти из своих монастырей буквально с котомками за спиной. Но мать Евдокия, которая приедет к нам погостить, монахиня из счастливой обители: ее монастырь находится в таком глухом уголке, что до них пока не добрались. Они уже больше ста лет живут в тихом местечке Франции, и никто, кроме православных, о них не знает.

— Как же они там существуют, если они отделены от мирового сообщества?

— У монахинь есть свое хозяйство: большой сад, огород — они выращивают овощи, держат пчел. Им помогают православные люди, снабжая их другими продуктами.

— И макаронами?

—Да.

— Уау! Теперь я все поняла!



— Сколько раз я тебя просила, Санечка, не издавать этих бессмысленных младенческих восклицаний! Впрочем, ладно... Теперь ты знаешь, детка, почему я просила тебя быть осторожной в этих поездках.

— И почему тебе так не понравились мои последние приключения. Да, теперь мне кое-что стало ясно.

— И ты не сердишься на меня?



— За что я должна на тебя сердиться, бабушка?

— За то, что я позволила тебе так рисковать собой. Ведь я отправляла тебя за макаронами, не сказав, что потом они будут переправлены монахам-асам.

— Бабушка! А я-то считала тебя самым справедливым человеком!

— А я несправедливо поступила с тобой, отправив тебя на дело, о котором ты не имела понятия?

— Нет, ты несправедлива сейчас, несправедлива к себе, когда говоришь, что ты меня «отправляла» за макаронами. В первую поездку я просто обязана была поехать вместо тебя: вспомни про свою «птичью клетку»! А во второй раз, честно говоря, я сама хотела ехать, чтобы проверить на Леонардо, на единственном молодом человеке, которого знала лично, а не в Реальности, свое женское очарование. И ведь проверила! Ты не можешь себе представить, бабушка, как я была закомплексована до встречи с Ромео и Леонардо. И еще, оказывается, приключения в жизни мне правятся больше, чем в реальности. У меня появилось такое чувство, бабушка, что я только теперь просыпаюсь от спячки и начинаю жить по-настоящему. И если причиной тому макароны, то отныне они объявляются любимым кушаньем Кассандры Саккос! Короче говоря, я не разделяю твоих убеждений, но хочу разделить твои заботы, дорогая ты моя, необыкновенная моя бабушка!

— Спасибо тебе, Санька... Ты даже не представляешь, какой камень ты сейчас сняла с моего сердца.



— Честно говоря, бабушка, я все время считала, что это какая-то макаронная контрабанда. Я ведь знаю, что существует черный рынок продуктов, косметики, нестандартной одежды и прочих вещей, которые не производятся нашей экономикой, и я думала, что ты... ну как бы...

— Спекулирую макаронами?



— Да, вот именно. И я думала, что это для того, чтобы сохранить побольше денег на своем счету; я знаю, что твои деньги — твоя свобода. А теперь я думаю, что ты очень храбрая. Когда я, помнишь, покупала еду для аса с собакой, у меня поджилки тряслись, а вдруг Надзор это заметит, и меня арестуют? А тут целый монастырь...

— Вообще-то, честно говоря, это не единственный монастырь, которому я помогаю.

— Ох, бабушка, бабушка!.. Скажи мне, эти монахини действительно так бедны, что им без твоей постоянной помощи никак не обойтись? Нельзя им просто один раз пожертвовать какие-то ценности, что-то из твоих драгоценностей, например, и пускай они сами потом обменивают их на еду.

— Им нужны макароны, а не деньги. Не думай, что Мировое правительство не знает о существовании черного рынка и не контролирует его. Одним разрешено им пользоваться, а другим за то же самое грозит немедленный арест.

Разрешено членам Семьи?

— Им в первую очередь. Семье разрешено практически все. Коли члены Семьи не будут иметь таких привилегий, которые позволяют им жить особой жизнью и чувствовать себя на голову выше прочих сограждан, они не станут так преданно служить своему Мессии. Привилегии — основа существования любой элиты.

— А почему монахини так любят макароны?

— Ну, дорогая, это уже совсем другая история. Вот приедет мать Евдокия, ты у нее и спроси. Она как раз за макаронами к нам и едет.

— Подумать только, я увижу настоящую монахиню!

— А тебе интересно с ней познакомиться?



— Конечно! Во-первых, я хочу видеть твоих друзей, а во-вторых, у меня тут чисто профессиональный интерес: вдруг когда-нибудь мне понадобится воспроизвести для Реальности облик настоящей монахини. Это же такая экзотика!

— Ну-ну, — сказала бабушка. — А ведь каких-нибудь сто лет назад это вовсе не было экзотикой: в те времена не было русской семьи без монаха или священника в роду.

— Ну, уж в царской-то семье, наверно, не было!

— Родная сестра последней царицы была настоятельницей монастыря, Марфо-Мариинской женской обители. И до нее в царском роду были монахи и монахини.

— А в нашем роду?



— С обеих сторон. На Афоне, до самого его конца, жил родной дядя твоего деда, иеромонах Евстахий, а моя бабушка была игуменьей в новгородской обители. Ее звали матушка София, она погибла мученической смертью в тридцатых годах прошлого столетия.

— Не в ее ли честь вы гак назвали мою мать?

— Ты угадала. Но, к сожалению, твою мать это не спасло. Много у нашей семьи молитвенником на небесах, но много и грешников, умерших без покаяния, и теперь их всех надо отмаливать. А молиться-то некому, кроме монахов да меня, старой...



Бабушка задумалась, склонив голову и опустив руки. Я тоже молчала, не зная, чем ее отвлечь и утешить. Наконец, вспомнила безотказное средство.

— Бабушка! Я целый день провела на воздухе и так проголодалась!

— Ох, детка моя, что ж ты раньше не сказала?

Бабушкину меланхолию как рукой сняло, и мы стали вместе варить на ужин... нет, не макароны, а гречневую кашу, которую бабушка считала для меня очень полезной.

Мать Евдокия приехала ночью, когда я спала. Утром я спустилась в кухню и увидела за столом напротив бабушки довольно молодую женщину в длинном черном платье с широким кожаным поясом и в какой-то белой накидке па голове, оставлявшей на виду одно лицо. Я остановилась в дверях, не зная, остаться мне или лучше уйти. Но потом увидела на столе третью чашку и прошла к столу.

— А это, как я понимаю, ваша Санечка, — сказала монахиня звонким, каким-то детским голоском. —Доброе утро, Кассандра!

— Доброе утро, — буркнула я, садясь на свое место.



— Елизавета Николаевна всегда рассказывала про свою внучку, когда приезжала в монастырь. Сестры мне позавидуют, когда я скажу им, что повидала легендарную Санечку!

— Так про меня еще и все ваши монахини знают?

— Не только знают, но и молятся за вас.



— Бесконечно им благодарна. Тем более что я их об этом никогда не просила.

Мать Евдокия внимательно на меня посмотрела, улыбнулась краешками туб и ничего больше не сказала.

— Пей кофе, Саня. Хочешь хлеба с медом? Мать Евдокия привезла нам в подарок монастырского меда.

Я поняла, что бабушка огорчена моим недружелюбием и решила исправиться.



— У вас есть пчелы в монастыре? — спросила я мать Евдокию. — Я слышала, что там, где есть обычные пчелы, обязательно появляются и пчелы-убийцы.

— Нам они, слава Богу, пока не докучают, — и она повернулась к бабушке, продолжая прерванный разговор. — А еще, Елизавета Николаевна, мать Фаина просила поблагодарить вас за теплый платок, теперь она не мерзнет за свечным ящиком.

— Как она? Не болеет?



— Вы же знаете, Елизавета Николаевна, что после потопа в обители никто не болеет. Мать Ангелина даже пережинает по атому поводу и жалуется матушке:

Вот теперь я после такого-то перерыва снова могу исполнять послушание медицинской сестры, а никому теперь это не нужно.

— И все-таки трудно будет вашим старушкам, если придется покидать обитель и куда-то переселяться. Здоровая старость все равно старость, по себе знаю.

— Все в воле Божией. Но пока, слава Богу, живем в своих стенах. Да, еще вам поклон от матери Полины. Она спрашивает, нет ли у вас случайно каких-нибудь известий о ее сыне?



— Нет, к сожалению. Последние слухи об Андрее дошли до меня через митрополита Марка, но я матери Полине уже сообщала, что сын ее теперь иеромонах. Знаю только, что никаких гонений на Православие в России нет.

— Слава Богу!



— Зато в Европе упорно ходят слухи о том, что в Россию готовится вторжение под видом освобождения европейских и американских беженцев. Вот уж для кого вторжение в Россию будет еще одной Катастрофой, тем более, что это будет сделано будто бы для их спасения из плена «православных дикарей".

— Неужели Антихрист так и дойдет до Серафимовой канавки4?

— Где-то же он должен остановиться...

Монастырский мед был очень вкусен с белым хлебом, но я положила обратно на тарелку недоеденный кусок. Мать Евдокия до крайности раздражала меня своим детски-безмятежным голоском и этими бесконечными «Слава Богу». Теперь еще какие-то «канавки», которые должны остановить Антихриста, нелепые слухи о готовящемся вторжении в Россию... И неужели ей невдомек, что я знаю от бабушки, кого монахи называют Антихристом и какой смысл они вкладывают в это слово? Мне стало тошно, и я поняла — еще пять минут завтрака в обстановке этого елейного мракобесия, и я взорвусь, затопаю ногами, закричу и вообще устрою скандал. После чего мне останется одно — сесть в свой мобиль и катить в Лондон.



— Спасибо, бабушка, я сыта. Пойду в сад собирать черную смородину, там еще два куста осталось.

Не взглянув больше на монахиню, я собрала свою посуду, отнесла ее к раковине, сполоснула под краном и поставила в посудомоечную машину. У меня дрожали руки, и посуда звякала.

Собирать смородину было рано: на ягодах еще не высохла роса. Я побежала по тропинке к лесу. Я чувствовала, что должна бежать, двигаться, чтобы освободиться от раздражения. Да какое там раздражение, меня просто колотило от ярости и гнева, даже в глазах потемнело. О, Месс! Что же это такое со мной? С ума я что ли схожу? Со мной никогда такого не бывало, чтобы я теряла голову от злости. Я бежала по тропинке к лесу, будто за мной гнался какой-то монстр.

Когда у меня сбилось дыхание и закололо в левом боку, я остановилась и ничком бросилась прямо в мокрую траву. Мне казалось, что постепенно эта необъяснимая ярость уходит из меня в землю. Через некоторое время я села, собрала с травы руками росу и охладила ею лицо. Потом встала и пошла назад, к дому.

Что же это такое было со мной сейчас? Ну, хорошо, мать Евдокия постоянно твердит «Слава Богу!», «Слава Богу!», ну так и что с этого? Бабушка тоже видит на всех столбах и стенах плакаты с надписями «Слава Мессу!», ее же это не бесит? У матери Евдокии лицо взрослой женщины, умные глаза, будто она видит меня насквозь, но при этом голос, как у маленькой девочки, ну а мне что за дело? Почему мне чудится в этом какая-то фальшь? Может быть, у нее так устроены голосовые связки. Что такое особенное она говорила? Она ведь почти и не обращалась ко мне. Какая-то там мать Фаина в бабушкином платке, мать Полина с таким же чокнутым сыном в России — мне-то что? Или я просто ревную бабушку, слыша, что в монастыре этом ее знают и любят, а она отвечает монахиням взаимностью? Какое мне до них дело, а им до меня? Но как они смеют обо мне молиться?! К моему сознанию опять стала подбираться эта тяжелая горячая волна гнева. Нет! Где же мой внутренний «стоп-сторож»?

— Нельзя унижаться до ревности к каким-то асам, — говорила я себе. Но мутная волна продолжала затоплять мой разум, захотелось немедленно бежать к дому, порваться в кухню и выкрикнуть в лицо этим двум фанатичкам всю правду! Но и бежать не было сил... Да что же это такое происходит со мной, ведь я не могу с собой справиться!

Я перевернулась на спину и стала глядеть в небо. Оно было затянуто обычной дымкой, но над самой моей головой сквозь нее угадывалась чистая голубизна высоты. Бабушка говорит, что выше парниковой дымки и над Баварским Лесом всегда такое же чистое синее небо, какое бывает над Средиземным океаном, только нам с земли его не видно. Я лежала, неотрывно глядя в небо, и мне казалось, что небесный туман рассеивается и надо мной появляется круглое голубое окно. Небо, помоги хоть ты мне! Небесная голубизна вливалась в меня через глаза и разгоняла мутную волну гнева. Я лежала, раскинув руки, и твердила: «Небо, помоги! Небо, помоги! Небо, очисти меня, пожалуйста!»

Релаксация и эта психотерапия, видно, помогли, потому что некоторое время спустя, я поднялась с земли совершенно успокоенная. Только голова кружилась. И тут я обнаружила, что рядом со мной валяется корзинка для ягод. Ну что ж, можно походить по лесу и поискать грибы. Бабушка умеет готовить из них очень вкусное жаркое, а еще сушит на зиму. Сейчас она не может ходить в лес, так я это сделаю за нее.



Я бродила по лесу около часа и нечаянно набрала полную корзину грибов, а главное, окончательно успокоилась. Когда я зашла на кухню, чтобы оставить, там грибы и взять пустую корзину для ягод, я обнаружила, что бабушка и мать Евдокия сидят все в тех же позах за столом, между ними стоит дымящийся кофейник, а они продолжают беседу.

— Бабушка! Погляди-ка, что я тебе принесла! — и я поставила корзину прямо на стол возле кофейника.

— Сколько грибов! — воскликнула мать Евдокия. — И белые есть... А у нас в парке растут только опята.

— Зато сколько их у нас! — засмеялась бабушка. — Я помню, как носила на кухню по десять ведер в день, и вы уже начинали на меня сердиться, мать Евдокия, что я отвлекаю сестер от молитвы своими грибами.

— Да, тогда можно было не дорожить каждым грибочком. Теперь ведь от монастырского парка остался только клочок былого великолепия: все кругом затоплено. И ваш домик ушел под воду...

Вау, у бабушки, оказывается, был какой-то домик в монастыре! Этого я не знала... Острая ревность опять кольнула меня в сердце, но я произнесла мысленно спасительную формулу «Небо, помоги!» и тут же успокоилась.

— А грибы по-прежнему обрабатывает мать Алония?

— Конечно. На ней все маринады и консервы. Помните, как вы ее прозвали «монастырским консерватором»?

— А она пресерьезнейшим образом отвечала, что настоящий монах по духу всегда консерватор.

Обе засмеялись.



Сколько же у них общих воспоминаний! Видно, помощь монахиням для бабушки не просто благотворительность: тут связь более глубокая, чем простое снисхождение к обездоленным асам.

— Я вижу, ваших воспоминаний хватит вам до обеда, — сказала я, выложив на стол последние грибы. — Я вас оставляю и ухожу в сад, надо все-таки добрать эту несчастную смородину. Только не забудь, бабушка, свой афоризм про кофе.

— «До полудня кофе — допинг, а после полудня—яд!» Как же, как же, знаем, — улыбнулась мать Евдокия.

— Только еще один вопрос, бабушка. А кто у нас сегодня готовит обед?

— Грибы я никому не уступлю! — объявила мать Евдокия.

— Разберитесь между собой без меня, — сказала я, подхватывая пустую корзинку, — Я все равно не умею их готовить, так что — чао!

Прошло еще два дня. Бабушка с матерью Евдокией были неразлучны. По утрам и вечерам они в бабушкиной комнате бормотали свои молитвы и музицировали: исполняли на два голоса какие-то заунывные песнопения, а потом целый день проводили в нескончаемых разговорах. На третий день я нечаянно подслушала один из них, оказавшийся важным и для меня.

Я покончила с хозяйственными заботами незадолго до обеда и улеглась загорать на одеяле за каменной беседкой в саду, где меня нельзя было увидеть из окон дома. Слегка сдвинувшись на собственном здоровье, я теперь старалась поймать каждый луч солнца, пробившийся сквозь обычную дымку, а загорала я теперь вообще без одежды. Я лежала, пригрелась и уснула, а потом меня разбудили голоса, доносившиеся из беседки. Я совсем не собиралась подслушивать, да и не думала, что услышу что-то для себя важное; я была уверена, что мать Евдокия с бабушкой все еще предаются общим воспоминаниям или рассуждают на метафизические темы. Но оказалось, что говорили они о делах сегодняшних, и делах серьезных, а когда я это поняла, объявляться было уже совсем глупо. И я стала слушать.

— Вы так и не научились водить обыкновенную машину? — спрашивала бабушка.

— Нет. Когда еще было можно, я несколько раз пыталась сдать на права, но всякий раз с треском проваливалась. Я и на мобиле-то езжу с большим трудом, почти все время пользуюсь автоводителем.

— Что же матушка Руфина не благословила ехать кого-то другого?



— А некого было благословлять. Сестра Дарья на тракторе в такую даль не доберется, а машину она не водит; сестра Агния прекрасно водит машину, но ей надо заготовить несколько тысяч свечей к празднику, ведь из всех общин к нам идут заказы на свечи. Мать Анна когда-то водила машину, но она с помощницами день-деньской в иконописной: столько икон уничтожено, сожжено по приказу Антихриста, а люди-то молятся, где им искать иконы как не в монастыре? Теперь даже катакомбные протестанты стали приходить к нам за иконами — такое время!

— Выходит, что никто не может даже на несколько дней оставить обитель, кроме матери казначеи!

— Получается так. Это, слава Богу, что меня на клиросе теперь есть кому заменить.



— А кто за вас остался регентом? — живо спросила бабушка.

— Мать Наталья Воронежская.

— А сестра Васса?

— Учится.

— Получается у нее?

— Слава Богу.



— Как мне хочется всех их увидеть... Проклятая моя нога, как же ты меня подвела! А ведь я уже два года не была у вас в обители, всегда кто-то от вас приезжает за макаронами.

— Ничего, поправится ваша нога, вы и без макарон приезжайте. Вы же знаете, как мы вас любим.



«Как бы вы там мою бабушку не любили, когда она так рискует собой ради вас», — подумала я уже без всякой ревности.

— Так что, дорогая Елизавета Николаевна, — продолжала мать Евдокия, — придется мне перевезти макароны за несколько раз.

— И тем самым в несколько раз увеличить опасность быть обнаруженной?

— Что делить! Положусь на волю Божью.



— И волю Божию нельзя искушать бесконечно.

— Ваша правда, но ведь и выхода у меня нет. В монастыре макарон почти не осталось, а впереди Преображение, за ним Успение; со всех сторон тайно съедутся наши паломники. Для многих это будет последняя возможность побывать на литургии, получить отпущение грехов, причаститься Святых Таинств. Ряды православных редеют, на каждом празднике мы узнаем, что кого-то взяли, кто-то пропал без вести, а кто-то принял печать. Как можно в такое время оставить обитель без макарон! Мы так надеялись, что есть кто-нибудь, кто сможет вместо вас отвезти макароны на джипе...

— Может быть, мне все же испытать еще раз мою ногу? Она уже гораздо лучше себя ведет...

Ну, уж это нет! Я вскочила, завернулась в одеяло и предстала перед собеседницами в ослепительно дурацком виде — с голыми руками и ногами. Но мне это было все равно.

— Эй вы, заговорщицы! А обо мне вы позабыли? Я что, уже совсем не в счет? Отвезу я вам ваши макароны куда надо.

— Санька! — всплеснула руками бабушка. — Ты подслушивала? Как не стыдно!

— Я не подслушивала! Это ВЫ пришли сюда, когда я мирно дремала на солнышке, и разбудили меня, сироту, своими разговорами. Это ВАМ как не стыдно, ведь это ВЫ забыли про меня. Не выйдет! Я теперь такой крупный специалист по перевозке макарон туда-сюда и во все стороны, что вам без меня обойтись просто никак невозможно.

Я села перед ними на траву, поплотнее укутавшись в одеяло, и принялась объяснять им, почему именно им не обойтись без меня: я научилась водить джип по любым дорогам, пользоваться рулевым управлением и могу даже ездить ночью; я никого не боюсь, я могу выдать себя за экологистку или за члена Семьи, ведь у меня есть персональный код.



— Последний аргумент самый слабый из всех, — сказала мать Евдокия, — а все остальное прозвучало вполне убедительно, если это на самом деле так.

— К сожалению, это действительно так: моя озорница ничего не боится. Даже пчел-убийц!

— Боюсь, бабушка, ужасно боюсь, я даже простых пчел боюсь! Но потерять тебя я боюсь еще больше. Я знаю, как избежать укусов пчел-убийц, — надо идти в места их обитания ночью или в дождь, когда они не летают, и я знаю как беречь любимую бабушку — надо просто по возможности делать за нее ее работу.

— А карты вы умеете читать, Кассандра? — спросила мать Евдокия.

— Меня все зовут Сандрой, а бабушка — Саней. Может, выбрать, что вам больше подходит. А карты я читаю любые, кроме гадальных.

— А в двигателе мобиля вы случайно не разбираетесь?

— Нет. Но зато я могу вас взять на буксир, если ваш мобиль откажет. Специально захвачу с собой буксировочный трос.

— Ну как, Елизавета Николаевна, отпустите со мной внучку?

— А вы знаете, мать Евдокия, отпущу. Не с легким сердцем, но отпущу. Другого выхода у нас и вправду нет. Кроме того, меня радует, что девочка моя увидит настоящую духовную жизнь, может быть. Бога вспомнит.

— Это уж пускай Он обо мне вспоминает! Мать Евдокия опустила глаза и тихо, будто про себя, сказала:

— Бог никогда никого не забывает, это мы Его забываем.

— Мы с Ним можем договориться: я Его вспомню, если Он о себе напомнит! — засмеялась я.

— Дал бы Бог, — вздохнула бабушка.



Дальше я перестала углубляться в тему Бога и наших с Ним якобы сложных взаимоотношений, чтобы не поколебать их решения, а вскочила, подхватила свою одежду и помчалась к дому, чрезвычайно довольная и собой, и поворотом событий. Приключение назревало! Да здравствуют макароны!

Подготовку к моей новой поездке бабушка начала с того, что внесла на мой счет деньги и продлила мне отпуск до конца года — на всякий случай. Собирались мы так основательно, что я мысленно стала готовить себя к приключениям необычайным, — начать с того, что бабушка вынесла нам из своей необъятной гардеробной шубы, зимние сапоги, свитера и большие шерстяные платки.

— Это вам понадобится, когда будете ехать через горы. Шубы из искусственного меха, их можно стирать даже в стиральной машине, а вот платки, если они запачкаются по дороге, не вздумайте сами стирать, попросите матушку Руфину — это настоящие оренбургские платки из России.



Потом она велела мне принести из подвала несколько банок варенья из садовых ягод, а потом добавила к ним еще одну — варенье из лесной малины.

— Это для матери Ольги, — пояснила она матери Евдокии. — Малина прошлогодняя, но для лечения простуды она годится. В этом году я в лес не ходила — нога не пустила.

Бабушка наполнила горячим кофе и чаем из каких-то особенно пахучих трав несколько термосов и велела наполнить чистой водой несколько больших пластиковых контейнеров.

В большую корзину были уложены рыбные консервы, хлеб и сыр, принесенный крестьянами из деревни. У матери Евдокии, видимо, что-то не в порядке было со здоровьем — бабушка шепнула мне, что она не может есть ни рыбы, ни сыра, ни яиц, а потому специально для нее она наварила целую кучу овощей и уложила несколько банок консервированных бобов.



Еще бабушка набрала в саду корзину первых спелых яблок и отдала их матери Евдокии со словами:

— Это для матери Ольги, навряд ли у них есть яблоки на преображение.

— Спаси Господи, - ответила та.



Еще она дала нам железную коробку-аптечку с бинтами, ватой, пластырями и лекарствами, подробно объяснив, что для чего может пригодиться, словом, готовилась целая экспедиция!

Вечером накануне отъезда бабушка позвала меня в свою спальню, и у нас с ней состоялся странный разговор.

— Я надеюсь, что все у нас будет в порядке, и я благополучно дождусь твоего возвращения, но я очень старый человек, Санечка, и всякое может случиться. Поэтому я хочу сейчас дать тебе некоторые разъяснения на случай моей смерти.

  • Бабушка, ты что, умирать собралась. Все, иду разгружать джип! Я никуда не еду!

— Не паникуй, пожалуйста. Господь может призвать меня в любой день, как и всякого смертного человека. Я не делаю на этот счет никаких прогнозов, но это может случиться в любой день.

— Бабушка, я все понимаю: ты не Месс, и ты не бессмертна. Но если ты будешь себя беречь, то твой Бог не призовет тебя раньше времени.

— Я не вступаю с Богом в торги по поводу его имущества.

— Какого имущества, бабушка?

— Моей души.



— Разве она принадлежит не тебе, а твоему Богу?

— Конечно. Моя земная жизнь дана мне лишь во временное пользование. Когда Господь захочет ее забрать у меня, мое дело — вернуть Ему мою душу в наиболее приличном состоянии. А вот о земном имуществе я должна побеспокоиться сама и хочу это сделать заблаговременно. Слушай меня внимательно, детка. Я почти уверена, что в случае моей смерти Месс наложит руки на мой капитал и тебе ничего не достанется.

— Мне ничего и не надо.



— Я так и думала. Но кое-что я хочу тебе оставить, хотя бы просто на память обо мне. Я постаралась составить мое завещание так, чтобы усадьба досталась тебе, но я неуверена, что тебя не ограбят. Поэтому я собрала для тебя маленький клад, кое какие драгоценности. Ди Корти всегда это купит у тебя.

— И заплатит макаронами.



— Если ты потребуешь, он заплатит золотом. В случае моей смерти ты приедешь сюда, но если в усадьбу нельзя будет заехать, не горюй. В правом столбе въездных ворот внизу есть один кирпич, отличающийся по цвету от остальных, — ты надавишь на него, и тебе откроется тайник — там и будет лежать мое наследство.

— Бабушка, я ничего не хочу об этом слышать!

— Но ты все-таки запомни: в правом столбе в самом низу, у самой земли, кирпич более темного цвета, чем остальные.

— Ну, хорошо, я запомнила. Только давай больше об этом не говорить.

И больше мы об этом не говорили.




Каталог: files -> 2019
2019 -> Объединенных
2019 -> Объединенных
2019 -> 2 ию́ня 2019 года. Неде́ля 6 по Па́схе, о слепо́м. Глас 2 ию́ня 2019 го́да. Неде́ля 6 по Па́схе, о слепо́м. Глас 5
2019 -> А Награждения Июль – 13 июля Указом Президента рд присуждена премия имени Расула Гамзатова за 2009 год
2019 -> Соціально економічний паспорт дніпровського району міста києва 2019 рік відділ економіки та інвестицій соціально-економічний паспорт Дніпровського району міста Києва
2019 -> Жевательная резинка: друг или враг?
2019 -> Постановление От 05. 07. 2018 №192-па о внесении изменения в постановление администрации города от 16. 03. 2017 №61-па


Достарыңызбен бөлісу:
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   18


©netref.ru 2019
әкімшілігінің қараңыз

    Басты бет